Аннотация

В борьбе за власть в Империи Видесс Император Туризин подавил мятеж, однако наемные войска неожиданно предали его, и теперь страну раздирает новая война. В битву с предателями вступает римский легион Марка Скавра. Новые потери и новые, подчас неожиданные обретения ждут героев эпопеи: грека Гогрида и кельта Виридовикса, отправляющихся в степи. Зловещая магия становится на их пути, и только зачарованные галльскими друидами мечи-близнецы могут противостоять темной силе князя-колдуна. Но решающая битва - впереди.

Гарри Тертлдав

МЕЧИ ЛЕГИОНА

Легион Видесса

Часть первая

Глава первая

– Очень уж жарко сегодня, – пожаловался Марк Амелий Скавр, вытирая ладонью лоб. Ближе к вечеру высокие башни Видесса уронят тени на тренировочное поле римлян, расположенное поблизости от мощной видессианской крепости. Но сейчас стены цитадели раскалились от нестерпимого жара.

Военный трибун вложил меч в ножны.

– С меня достаточно.

– Вы, северяне, не знаете, что такое хорошая погода, – заявил Гай Филипп.

Старший центурион обливался потом не хуже своего командира, однако такая жара вовсе не казалась ему невыносимой. Как и большинство римлян, он наслаждался климатом Империи. Но Марк родился и вырос в Медиолане, северном италийском городе, который был основан кельтами. В жилах военного трибуна, несомненно, текла кровь северян.

– Ну да, волосы у меня светлые. Знаешь, тут уж я ничего не могу поделать, – сказал Марк устало. Гай Филипп упражнялся в остроумии по поводу его отнюдь не римского облика еще с тех пор, как они впервые встретились в легионе, – это было в Галлии.

У старшего центуриона было широкое, почти квадратное лицо с мощным носом и крепким, выступающим вперед подбородком. Седеющие волосы он коротко стриг. Гай Филипп вполне мог бы служить моделью для портрета на римский динарий. И так же, как прочие его соплеменники, включая и Скавра, он продолжал брить бороду – даже спустя два с половиной года жизни в Видессе, стране бородачей. Воистину, римляне – народ упрямый.

– Посмотри-ка на солнце, – сказал Марк.

Гай Филипп бросил быстрый взгляд на солнечный диск и присвистнул от удивления.

– Неужели мы тренировались так долго? Лично я получил от этого большое удовольствие. – Он повернулся к легионерам и крикнул: – Эй, вы! Хватит! Построиться в колонну и марш к казарме!

Солдаты – римляне, видессиане, а также васпуракане, присоединившиеся к легиону уже после того, как он прибыл в Империю, – со стонами облегчения положили на землю тяжелые деревянные мечи и увесистые полевые щиты. Гаю Филиппу перевалило уже за пятый десяток, что отнюдь не мешало ему оставаться куда более выносливым, чем многие, кто был моложе его на двадцать и даже на тридцать лет. Скавр завидовал этому.

– Они поработали совсем неплохо, – вступился Марк за легионеров.

– Могло быть и хуже, – снизошел Гай Филипп. В устах ветерана это была самая высокая похвала. Въедливый и придирчивый профессионал, он никогда не бывал удовлетворен до конца и не стал бы довольствоваться меньшим, чем непогрешимость.

С ворчанием Гай Филипп сунул меч в ножны.

– Мне не нравится этот проклятый клинок. Не гладий, а хрен знает что. И слишком длинный. Видессианское железо чересчур гибкое. Рукоять неудобно лежит в руке. Надо было отдать эту железку Горгиду, а свой старый меч держать при себе. Глупый грек все равно не заметил бы разницы.

– Многие из легионеров с радостью поменялись бы с тобой мечами, – заметил Марк.

Эти слова заставили старшего центуриона еще крепче схватиться за рукоять меча, инстинктивно защищая его. На самом деле этот меч был отличным оружием.

– Что касается Горгида, то ты скучаешь по нему, как и я. И по Виридовиксу тоже, – добавил Марк.

Как он и рассчитывал, старший центурион немедленно взъелся:

– Чепуха! И насчет меча, и насчет этих двоих. Хитрый маленький грек и дикий галл? Чтобы я скучал по ним? Солнце, должно быть, окончательно расплавило твои мозги!

Но трибун всегда знал, когда старший центурион говорит искренне, а когда притворяется.

– Ты страдаешь, когда у тебя нет никого, с кем можно было бы поругаться.

– И ты тоже, если только у тебя нет повода придраться к моим мозгам.

Марк криво улыбнулся.

Гай Филипп был более типичным римлянином, чем Марк, – практичным и прямолинейным, который не доверяет ничему, что не имеет под собой реальных оснований. Но вдвоем они были силой: жесткий тактик, ветеран Гай Филипп и стоик Скавр, искушенный в политике, человек широких взглядов, отличный стратег.

Когда-то, еще до того, как зачарованный друидами меч трибуна забросил римлян в Видесс, Марк не собирался делать карьеры на военном поприще. Однако в Риме каждому молодому человеку, особенно даровитому и образованному, если он намеревался идти вверх по служебной лестнице, необходимо прослужить несколько лет в армии. Теперь же Скавр превратился в капитана наемников и со своим отрядом служил раздираемой фракциями Империи. Ему потребовался весь его политический опыт для того, чтобы просто выжить, лавируя между военными и придворными. В Видессе люди начинают плести интриги, думал Марк, еще в те дни, когда сосут грудь матери.

– Эй, Флакк! Подтянись! – рявкнул Гай Филипп. Легионер на мгновение замешкался и вопросительно взглянул на командира. Гай Филипп одарил его в ответ гневным взглядом – больше по привычке, чем по-настоящему сердясь.

У Серебряных Ворот видессианские часовые отсалютовали Марку, как если бы он был одним из их офицеров: опустив головы и прижав к сердцу сжатые кулаки. Скавр кивнул в ответ.

Переведя глаза на громадные, окованные железом с острыми шипами ворота, Скавр вновь ощутил горечь: прошлым летом у этих ворот пало слишком много римлян – незаменимых римлян! – когда они безуспешно пытались пробиться в город. Только мятеж в столице дал Туризину Гавру возможность войти в Видесс и восстановить свою власть, узурпированную Ортайясом Сфранцезом. Впрочем, сам Ортайяс был весьма жалкой фигурой. Но защитникам цитадели едва ли требовались его полководческие таланты: мощные укрепления столицы действительно неприступны.

Легионеры вошли в город, и Видесс радостно закипел вокруг колонны. Вступление в город всегда было чем-то вроде хорошего глотка крепкого вина. Каждый новичок в столице старался дышать глубже, втягивая ноздрями ее пьянящий воздух, а сделав второй глоток вслед за первым, восторженно распахивал глаза пошире.

Срединную улицу, главную торговую магистраль Видесса, Марк знал довольно хорошо. Римляне прошли по ней в день своего первого вступления в столицу. По ней бежали они навстречу отчаянной схватке в тот день, когда Ортайяс был свергнут с престола. Много раз маршировали по ней, когда шли от казармы к тренировочному полю и возвращались назад, в казармы. Сегодня они двигались медленно: как обычно, Срединная улица была полна народу. Трибун с сожалением вспоминал герольда, который сопровождал их в день первого вступления в Видесс. Тогда его зычный глас расчищал улицу перед солдатами. Однако подобной роскоши легионеры не знали уже давно.

Солдаты Скавра плелись за двумя тяжелыми, скрипящими на ходу телегами, которые везли золотисто-желтый песчаник. Каждую телегу тащила дюжина лошадей. Они ползли со скоростью улитки.

Разносчики товаров, как стая мух, вились вокруг солдат, наперебой /`%$+ # o им вино и политый фруктовым сиропом лед – любимое зимнее лакомство видессиан. В теплую погоду лед привозили специальные посыльные, и потому он был слишком обременительной роскошью для солдатского кошелька. Торговцы совали солдатам изделия из кожи, замши, дерева, бронзы, меди, нахваливали любовные напитки и средства для усиления мужской силы.

– Ты сможешь сделать семь кругов за ночь! – возглашал разносчик патетически. – Вот, господин, не угодно ли попробовать?

Он протянул флакон Сексту Муницию, который был недавно произведен в младшие офицеры. Муниций, рослый парень с россыпью темных веснушек на щеках и подбородке, мускулистый и стройный, в офицерском шлеме с плюмажем из конского волоса и до блеска отполированной кольчуге, выглядел весьма внушительно. Молодой офицер взял маленький флакон из тонких рук видессианина, осмотрел со всех сторон как бы в раздумьях и протянул назад продавцу.

– Да нет, забери, – молвил он наконец. – Семь кругов за ночь, говоришь? Зачем мне такой любовный напиток, от которого моя сила только уменьшится?

Легионеры громко захохотали. Особенно они потешались потому, что Муниций срезал видессианина – имперцы всегда слыли краснобаями и жуликами. Продавец не нашелся, что ответить, и замер с раскрытым ртом.

Казалось, на каждом втором перекрестке стоял храм Фоса. В Городе их насчитывалось несколько сотен. Облаченные в голубые плащи жрецы и монахи с обритыми головами – их макушки сверкали ярко, словно золотые шары на шпилях храмов, – составляли немалую часть прохожих. Проходя мимо солдат Марка, они обводили круг – знак Фоса-Солнца – на левой стороне груди, напротив сердца. Многие видессиане и некоторые римляне в колонне отвечали тем же знаком, отвращая от себя злого духа.

Легионеры миновали площадь Ставракия, где возвышалась позолоченная статуя великого Императора-завоевателя. Затем путь их лежал по шумному кварталу, населенному кузнецами и медниками, мастерами по бронзе, серебру и золоту. Отсюда Срединная улица резко сворачивала на запад, к императорским дворцам. Римляне прошли через площадь, которую в столице именовали площадью Быка (Марк до сих пор не знал, почему она так странно называется), оставили позади громадное здание из красного гранита, где помещались архивы Видесса (а в подвалах этого же гиганта находилась тюрьма), и оказались на площади Паламы – самой большой из площадей столицы,

Если город Видесс был зеркалом Империи, то площадь Паламы, несомненно, заключала в себе весь город Видесс. Знатные горожане, одетые в широкие халаты и плащи, украшенные золотым и серебряным шитьем, смешивались в толпе с городскими бродягами, жуликами и бандитами, которых можно было узнать по туникам с пышными рукавами и ярким штанам. Подвыпившая потаскушка, привалившаяся к стене; наемник-намдалени с выбритым затылком (это делалось для того, чтобы шлем лучше сидел на голове), торгующийся с ювелиром из-за кольца; монах, проводящий время в теологическом споре с процветающим булочником (оба спорщика улыбаются друг другу), – все это людское многоцветье площади Паламы.

Скавр бросил беглый взгляд на Веховой Камень – обелиск, высеченный из того же красного гранита, что и здание архива. Обелиск был точкой, от которой отсчитывалось расстояние от столицы до любого уголка Империи. Надпись у основания обелиска повествовала о том, как великий барон Дракс и его намдалени подавили в западных провинциях мятеж Баана Ономагула. Над надписью красовалась голова Ономагула, недавно доставленная в город. Мятежник был почти совершенно лыс, поэтому вместо того, чтобы подвесить голову за волосы, видессиане привязали ее за кожаный шнурок продетый через уши. Очень немногие из прохожих поглядывали на голову казненного. За последнее столетие несколько поколений видессиан стали свидетелями такого большого количества неудачных мятежей, что почти перестали обращать на них внимание.

Гай Филипп проследил взгляд Марка.

– По заслугам ублюдку, – сказал он.

Трибун кивнул.

– После того как Маврикий Гавр погиб, Баан возомнил, что Империя по праву принадлежит ему. Он даже на минуту не мог представить себе, что Туризин – нечто большее, чем просто никчемный маленький братец Маврикия. Я полагаю, это самая большая ошибка Баана.

Гай Филипп по-солдатски уважал Автократора Видессиан. Надо сказать, что Туризин отвечал ему тем же. После бурлящей площади Паламы тихая, почти безлюдная красота дворцового комплекса действовала почти ошеломляюще. Марк никогда не знал, как реагировать на этот резкий переход от шума к тишине Иногда это успокаивало его, но часто ему казалось, что он как бы уходит в сторону от живой жизни. Сегодня, решил трибун, площадь была все же слишком шумной. Спокойное послеполуденное время, проведенное в казарме в ничегонеделании, подходило к сегодняшнему настроению Марка куда лучше.

– Командир, – окликнул Скавра часовой, поколебавшись.

– Что тебе, Фостул? – Марк поднял голову, оторвавшись от документов о выплате жалованья солдатам. Он запомнил место, где остановился, и снова взглянул на легионера.

– Там лысый… Он хочет поговорить с тобой.

– Лысый? – моргнул трибун. – Ты хочешь сказать, жрец?

– Кто же еще? – Фостул ухмыльнулся. Он не принадлежал к числу римлян, начавших поклоняться Фосу. – Большой, толстый. Лет, должно быть, пятидесяти, судя по седине в бороде. У него довольно грубое лицо, – добавил часовой.

Марк почесал за ухом Он был знаком с несколькими жрецами, но это описание не подходило ни к одному из них. Однако трибун не собирался наносить оскорбление представителю официальной религиозной иерархии Видесса; зачастую Церковь Фоса бывала могущественнее даже Императора. Марк вздохнул и свернул пергамент, завязав свиток шелковым шнуром.

– Что ж, пусть войдет

Фостул отсалютовал по-римски, выбросив вперед правую руку, сжатую в кулак, затем, как на параде, повернулся и поспешил к посту у входа. Подбитые гвоздями сапоги застучали по полу.

– Не слишком-то ты торопился, – услышал Марк ворчание жреца. Тот был явно недоволен Фостулом и изливал раздражение, пока часовой вел его к маленькому столу в углу казармы – Марк использовал этот уголок в качестве рабочего кабинета.

Трибун поднялся со стула, здороваясь с гостем.

Жрец действительно оказался почти одного роста со Скавром. Благодаря своим северным предкам трибун был выше, чем большинство римлян и видессиан. Когда он протянул руку посетителю, крепкое сухое рукопожатие жреца выдало немалую силу.

– Можешь идти, Фостул, – сказал трибун.

Отсалютовав, легионер вернулся на пост. Жрец тяжело опустился в кресло, скрипнувшее под его тяжестью. Пот темными пятнами проступал на плаще под мышками, сверкал на бритой голове.

– Во имя света Фоса! Стоять на жарком солнце – тяжелый труд, – обвиняюще произнес жрец густым басом. – Не найдется ли у тебя винца для ближнего, изнуренного жаждой?

– М-м… Да, конечно, – ответил трибун, несколько удивленный такой прямотой. Большинство видессиан предпочитало выражаться куда более витиевато.

Марк принес кувшин вина и две глиняных кружки. Плеснув в одну вина, он передал ее жрецу. Вторую поднял приветственным жестом.

– Твое здоровье, уважаемый… – он остановился, не зная имени гостя.

– Стипий, – бросил тот коротко и грубо. Как все видессианские священнослужители, он опускал фамилию в знак того, что посвятил себя одному лишь Фосу. Прежде чем отпить, жрец воздел руки и прошептал:

– Фос, Владыка Благой и Премудрый, милостью Твоей Заступник наш, пекущийся во благовремении, да разрешится великое искушение жизни нам во благодать.

Затем сплюнул на пол в знак отрицания Скотоса – вечного антагониста Фоса. Жрец подождал немного, чтобы дать римлянину возможность /`(a.%$(-(blao к ритуалу, но Скавр, хоть и уважал обычаи Видесса, не всегда подражал им и не придерживался их в тех случаях, когда не разделял веры имперцев.

Стипий неприязненно глянул на трибуна.

– Безбожник! – прошептал жрец.

Марк понял, что имел в виду Фостул, когда говорил, что лицо у «лысого» грубое: узкие бескровные губы едва скрывали крепкие желтые зубы, черты казались рублеными.

Стипий проглотил вино, и трибун еле сдержался, скрывая раздражение. Видессианин осушил кружку в одно мгновение, наполнил ее снова, не дожидаясь приглашения, снова выпил до дна и повторил процедуру в третий раз, опорожнив сосуд столь же стремительно, как и в первые два раза. Марк едва пригубил.

Стипий начал было наливать себе четвертую, но кружка наполнилась лишь до половины – кувшин опустел. Жрец недовольно фыркнул и отодвинул кувшин в сторону.

– Ты пришел сюда за выпивкой или тебе нужно что-нибудь еще? – резко спросил Скавр. И тут же почувствовал укол стыда: разве стоицизм не учит принимать каждого человека таким, каков он есть?

Марк попробовал задать вопрос вторично, на этот раз без сарказма:

– Чем мы можем быть тебе полезны?

– Сомневаюсь, что такое вообще возможно, – ответствовал Стипий, в очередной раз разозлив трибуна. – Мне сказали, что, напротив, я должен помогать вам.

Судя по кислому выражению лица, Стипий был отнюдь не в восторге от такого поручения.

Жрец оказался пьяницей с солидным стажем. После возлияний речь его не стала менее внятной, и передвигался он прямо и уверенно. О количестве выпитого можно было догадаться лишь по легкой красноте, выступившей на его лбу и носу, хотя жрец успел немало погрузить на борт.

Прихлебывая из кружки, Скавр пытался не давать волю раздражению.

– Кто же поручил тебе помогать нам? – спросил он, желая сделать словесную дуэль более интересной. Чем скорее эта винная губка в голубом плаще уйдет, тем лучше. Кто же напустил на римлян этого пьяницу – Нейп или патриарх Бальзамон? И чем это их так прогневали несчастные легионеры, что бедным наемникам было ниспослано подобное наказание?..

Стипий удивил Марка ответом.

– Метрикий Зигабен сообщил мне, что врачеватель вас покинул.

– Да, это так, – признал Марк и мельком подумал о том, что любопытно было бы узнать, что поделывает сейчас Горгид в Пардрайских степях.

Зигабен был командиром императорских телохранителей. Марк вполне доверял опыту этого молодого офицера. Если Зигабен рекомендовал Стипия, то, возможно, в этом жреце было что-то полезное.

– Так в чем же дело?

– Он предложил мне, скромному слуге Фоса, помогать вам. Я обучен искусству заживлять раны. Ни один отряд армии Его Величества нельзя оставлять без такой помощи. Даже отряд, вроде твоего, полный язычников, – заключил Стипий не без отвращения.

Последние слова Марк благоразумно пропустил мимо ушей.

– Ты жрец-целитель? Прикомандирован к нам? – Скавр едва сдержал крик радости.

Некоторые жрецы умели использовать себя как посредников между больными и энергией Фоса. Не раз уже они исцеляли людей, которых бессилен был спасти Горгид. Без их помощи те бы погибли. Грек пытался обучиться методам служителей Фоса, но безуспешно. Эта неудача, как и многое другое, послужила причиной, по которой Горгид оставил легион и отправился в степи.

Год назад Нейп потратил немало времени, пытаясь передать Горгиду принципы искусства магического врачевания, – но тщетно. Сам Нейп, хотя и не был специалистом в этом искусстве, спас в свое время многих раненых легионеров.

Если в легионе появится свой жрец-целитель, подумал Скавр, он будет $` #.f%-%% рубинов.

– Так ты прикомандирован к нам? – переспросил Марк, желая услышать это от Стипия еще раз.

– Да. – Жрец был весьма далек от радости. Его талант оказался для римлян куда более приятной вещью, чем для него самого. Жрец оглядел ровные ряды коек в казарме. – Я буду жить здесь, я полагаю?

– Как тебе угодно. Выбирай любую, какую захочешь.

– Все, чего я сейчас хочу, – это побольше вина.

Не желая настраивать жреца против себя или казаться несдержанным и злым, Марк достал еще один кувшин и протянул Стипию.

– Хочешь хлебнуть? – спросил Стипий. Когда трибун отрицательно покачал головой, жрец, неприязненно глядя на кружку, осушил кувшин до дна. Все дурные предчувствия с новой силой набросились на Скавра.

– А-ах!.. – выдохнул Стипий, отставляя кувшин. В его голосе прозвучало истинное наслаждение. Он поднялся и кое-как побрел к двери. Он влил в себя столько вина и к тому же с такой скоростью, что это могло бы свалить с ног и полубога.

– С-скоро в-вернусь! – заплетающимся языком проговорил он. На этот раз выпитое сказалось и на его речи. – Н-нужно забрать из монастыря мои… шм-мотки и принести с-сюда.

Передвигаясь осторожно, жрец двинулся к двери шагом человека, привыкшего ходить после изрядных возлияний. Но не успев сделать и пяти шагов, он вдруг опять повернулся к Марку. Несколько секунд жрец изучал трибуна, глядя неподвижно, как сова. Скавр уже собрался спросить, чего тот хочет, когда Стипий р-решительно в-вышел из казармы.

Раздосадованный и раздраженный, Скавр вернулся к пергаментам.

x x x

В этот вечер Хелвис спросила его:

– Ну, как тебе понравился этот Стипий?

– Понравился? Мне он совсем не понравился, но есть ли у меня выбор, вот в чем вопрос. Какой угодно целитель лучше, чем никакого.

Марк подумал о том, насколько откровенным может быть с Хелвис в этом щекотливом вопросе – жена трибуна была очень религиозна.

Скавр откинулся на переборку, отделяющую их комнату от комнаты соседа; две римские казармы из четырех были разделены для семейных пар перегородками.

Хелвис хмыкнула и нахмурилась, почувствовав его колебания. Но прежде чем она успела задать еще один вопрос, ее пятилетний сынишка Мальрик бросил деревянную тележку, с которой играл, и начал во все горло распевать грубую солдатскую песню: «Маленькая птичка с желтеньким крылом». Хелвис закатила глаза – голубые, как у многих намдалени.

– Так, а теперь – хватит, молодой человек. Пора в постель.

Мальрик не обратил на мать внимания и продолжал голосить, пока она не схватила его под коленки и не подняла вниз головой. Мальчишка весело засмеялся. Туника упала на пол, соскользнув с плеч. Хелвис уловила взгляд Марка.

– Видишь, половина битвы уже выиграна.

Трибун улыбнулся, наблюдая за тем, как она стаскивает с сына штанишки. Она была красива. Ему нравилось смотреть на нее. Кожа Хелвис была бледнее, а черты лица – менее острыми, чем у видессианок. Выступающие скулы и пышный рот придавали ее лицу особую красоту. Она была немного полновата, и под льняной блузой выступала ее высокая грудь. Фигура Хелвис привлекала взоры многих мужчин. Марк немного ревновал ее. Ранняя беременность еще не успела округлить ее живот.

Хелвис легонько шлепнула Мальрика по попке.

– Иди, поцелуй Марка перед сном, сбегай кое-куда – и спать.

Марк любил ее голос – мягкое контральто.

Мальрик жаловался и вздыхал, пытаясь выяснить, насколько серьезна сейчас мама, но следующий шлепок и грозный взгляд убедили его в том, что она не шутит.

– Хорошо, мама, я уже иду, – сказал Мальрик и подбежал к Скавру. – Qпокойной ночи, папа.

Ребенок разговаривал с Хелвис на диалекте намдалени, а с Марком – по-латыни. Мальчик выучил этот язык с радостью ребенка, получившего новую игрушку. Впрочем, это было не удивительно: прошло уже почти два года с тех пор, как Марк и Хелвис начали жить вместе.

– Спокойной ночи, сынок. Спи хорошо. – Скавр взъерошил светлые волосы мальчика, так похожие на волосы его покойного отца Хемонда. Мальрик обнял его и, юркнув под одеяло, закрыл глаза.

Родной сын Марка, Дости, десятимесячный малыш, уже сопел в своей колыбельке. Он что-то забормотал во сне, но успокоился, когда мать закутала его теплым одеялом. Случается, подумал трибун с надеждой, он спит всю ночь напролет, не шелохнувшись.

Когда Хелвис убедилась, что Мальрик тоже заснул, она повернулась к Скавру:

– Так что же плохого в этом твоем жреце-целителе?

Услышав прямой вопрос, Марк отбросил колебания.

– Ничего, – сказал он, но прежде чем она успела удивленно поднять брови, добавил: – За исключением того, что он самоуверенный, наглый, жадный и вспыльчивый тип. Сейчас он рухнул, потеряв сознание от избытка вина, и храпит, как бык, к которому подвели корову. Я сомневаюсь в том, что он может исцелить укус блохи, не говоря уж о настоящей ране.

Хелвис нервно засмеялась. Вспышка Скавра и позабавила ее, и рассердила. Хелвис была до фанатизма ярой последовательницей религии Фоса. Она чувствовала себя не в своей тарелке, слыша, как жрец подвергается оскорблениям и насмешкам. С другой стороны, урожденная намдалени, она считала видессиан еретиками. Двусмысленность ситуации привела ее в замешательство.

Марк занозил себе плечо и, пока вытаскивал ногтем занозу, думал о том, что с тех пор, как они с Хелвис встретились, двусмысленность слишком часто сопутствовала их отношениям. Они были слишком разными, чтобы чувствовать себя совершенно свободно друг с другом. Каждый обладал чересчур сильной волей, чтобы уступать другому без спора и сопротивления. Религия, политика, даже любовь… Иногда казалось, что осталось слишком мало вещей, о которых они не спорят. Но когда у них все шло хорошо, сказал Марк самому себе, внутренне улыбнувшись, оно действительно шло хорошо.

Все еще почесывая плечо, он наклонился и поцеловал жену. Она испытующе посмотрела на него:

– Для чего это?

– Так, без особой причины.

Ее лицо осветилось.

– Это и есть самая лучшая причина.

Хелвис тесно прижалась к Марку. Подбородок жены, как влитой, помещался в ямке у него на плече. Хелвис была высокой для женщины – выше многих мужчин-видессиан. Марк снова поцеловал ее, на этот раз более долгим поцелуем. После этого он даже не понял, кто из них потушил лампу.

x x x

Марк завтракал перловой кашей, сдобренной кусочками мяса и лука, когда к нему подошел Юний Блез. Младший центурион был чем-то встревожен.

Наскоро проглотив кашу, трибун спросил:

– Что случилось?

Длинное лицо Блеза вытянулось еще больше. Младший офицер, Блез недавно был произведен в звание центуриона и не любил признавать, что в его манипуле возникают проблемы, с которыми он не может справиться самостоятельно. Марк скосил на него глаза и стал ждать. Давить на младшего центуриона было бы сейчас неразумно, поскольку ситуация возникла неприятная. Наконец Блез выпалил:

– Это Пулион и Ворен.

Трибун кивнул, отнюдь не удивившись:

– Опять?

Марк нарочно хлебнул большой глоток вина и поморщился: почти все "($%aa( -a*(% вина были, на его вкус, слишком терпкими и сладкими.

– У Глабрио с ними то и дело возникали трудности, – сказал трибун. – Из-за чего они переругались на этот раз?

– Из-за ерунды. Кто вчера бросил копье дальше. Пулион бросился с кулаками на Ворена, но их разняли прежде, чем они начали тузить друг друга.

На лице младшего центуриона появилось облегчение. Квинт Глабрио был одним из лучших офицеров легиона. Если уж Глабрио не сумел держать в повиновении спорщиков, то Блеза вряд ли можно винить в этом.

– Драка, говоришь? Это нужно пресечь в зародыше. Скавр доел кашу, насухо вытер свою костяную ложку и сунул ее за пояс.

– Так, пора мне сказать пару слов этим драчунам. Не беспокойся ни о чем, Юний. Не впервой.

Блез отсалютовал трибуну и поспешил по своим делам, обрадованный тем, что избежал взыскания. Марк смотрел ему вслед, не слишком довольный. Квинт Глабрио пошел бы к солдатам вместе с Марком вместо того, чтобы полностью перекладывать свои проблемы на командира. Очень похоже на уклонение от ответственности – громадный минус, если судить Блеза согласно стоическим идеалам. Что ж, подумал трибун, ничего удивительного, если Блез так долго оставался в звании оптио.

Тит Пулион замер по стойке «смирно» – верный признак того, что признает вину за собой. Любопытно, но то же сделал и Луций Ворен. Если не считать их вечных ссор, оба были отличными солдатами. Вероятно, лучшими в манипуле. Обоим лет по тридцать. Пулион был чуть более плотным; Ворен – более ловким и подвижным.

Скавр уставился на них гневно, изо всех сил стараясь не уронить своей репутации сурового, но справедливого командира.

– У нас уже случались разговоры на эту тему, – сказал он. – Как я погляжу, вычеты из жалованья вас не вразумили.

– Командир… – начал Пулион.

– Он… – в один голос с ним заговорил Ворен.

– Заткнитесь! – оборвал трибун. – Вы оба! Вы останетесь в казарме, и две недели – ни шагу отсюда! Раз вы так часто ссоритесь во время полевых учений, то никуда не пойдете. Может быть, в казарме вы не найдете причин для споров.

– Но без практики мы потеряем опыт, – запротестовал Ворен.

Пулион горячо кивнул. По крайней мере, в этом оба легионера были единодушны. Они гордились своей репутацией отличных бойцов.

– Раньше надо было думать, прежде чем затевать драку, – заметил Марк. – Не беспокойтесь: за эти две недели разнежиться вы не успеете. Будете чистить и убирать комнаты и кухню. Свободны! – резко заключил он. Они повернулись, пристыженные, но тут Скавр добавил: – Да, кстати. Не вздумайте продолжать склоки. Если я еще раз узнаю, что вы затеяли свару, тот, кто окажется виновным, будет прислуживать второму. Ясно? Имейте в виду.

Судя по лицам легионеров, эта идея не показалась им сколько-нибудь привлекательной. Довольный своей изобретательностью, трибун ушел.

Утро было жарким и обещало к полудню настоящее пекло.

– Ну как, справился со своими поссорившимися солдатами? – спросил Сенпат Свиодо. В тоне васпураканина скользнула веселая нотка.

– Ты же слышал, – ответил Марк, но тут же сообразил: хоть Сенпат и слышал весь разговор, понять он не мог. Римляне разговаривали друг с другом, как правило, по-латыни – одно из напоминаний об утерянной родине. Товарищи легионеров, уроженцы Империи, понимали латынь с трудом. В отличие от малыша Хелвис, взрослые люди воспринимали чужой язык без радостной легкости, которой обладают дети.

Трибун рассказал Сенпату о наказании, которому подверг драчунов. Улыбка озарила красивое лицо юного васпураканина – широкая, добрая. Белые зубы сверкнули на оливковом лице, окаймленном аккуратно подстриженной бородкой.

– Странные люди вы, римляне, – проговорил Сенпат. В его видессианской речи чувствовался легкий васпураканский акцент. – Кто еще придумает наказать солдат, лишая их тяжелой работы?

Марк фыркнул. Сенпат с превеликим удовольствием подшучивал над легионерами с того самого дня, как встретился с ними – странно подумать, как давно: два года назад. Если и есть на свете лучший конный разведчик, чем Сенпат, так это его жена Неврат. Поэтому пусть Сенпат потешается, сколько ему влезет, решил Марк.

– Твоя Неврат поняла бы их, – сказал трибун.

– Да, пожалуй, – усмехнулся Сенпат. – С другой стороны, она наслаждается тяжкими трудами, в то время как я лишь терплю мучения. – Он скорчил театральную гримасу, желая выразить отвращение к любого рода работе. – Полагаю, сегодня мне предстоит жариться на раскаленном солнце вместе с твоими солдатами – и все ради того, чтобы поразить мишень на волосок ближе к центру?

– А как еще покарать тебя за бесконечные вопросы?

– О, мы, перворожденные, должны страдать во имя правды!

Согласно вере васпуракан, они вели происхождение от легендарного героя Васпура, первого человека, сотворенного Фосом. Ничего удивительного, если видессиане не разделяли их точки зрения на этот вопрос.

Сенпат лихо сдвинул на левый глаз васпураканскую шапку. На большинстве его соплеменников эта треуголка сидела бы как на корове седло, но Сенпат Свиодо носил ее с таким горделивым, бойцовским видом, что она удивительно украшала его. Сенпат тряхнул головой, и яркие цветные ленты, висевшие на шапке сзади, разлетелись в стороны.

– Что ж, похоже, выхода нет. Мне лучше сбегать за луком.

– Если ты будешь все время жаловаться, у тебя вырастет чешуя. – сказал Марк.

Васпураканин не понял игры слов. Он моргнул и покосился на трибуна с подозрением, опасаясь, как бы тот еще как-нибудь не прошелся на его счет. Скавр промолчал, однако улыбнулся: он был рад, что сумел придумать каламбур на чужом языке… и шутка вышла не такой уж неудачной, если разобраться.

– Подними ее чуть повыше, Гонгилий, – попросил Туризин Гавр.

Гонгилий, младший офицер имперской армии, густо покраснел. Румянец проступил сквозь негустую бородку.

– Прошу прощения, Ваше Императорское Величество, – пролепетал он, пораженный тем, что Автократор Видессиан вообще заговорил с ним.

Он поднял повыше карту западных провинций Империи, так что все офицеры, собравшиеся в Палате Девятнадцати лож, могли ее увидеть. В палате вот уже несколько столетий как не было никаких лож, но традиции умирали в Видессе медленно.

Сидя на простом деревянном стуле перед шатким столом, одна ножка которого была коротковата, Скавр улыбнулся – он заметил испуг на лице молодого офицера.

– Помнишь, как Маврикий заставил Ортайяса Сфранцеза простоять здесь несколько часов, держа эту проклятую карту на весу? – шепнул Скавр Гаю Филиппу. – У того уже руки отваливались.

Старший центурион тихонько хмыкнул.

– Лучше бы они у него вовсе отвалились. – Презрение Гая Филиппа к Ортайясу не знало границ. – Тогда он не потащился бы с нами к Марагхе, Маврикий остался бы жив. Проклятый трус! Предатель! Мы одерживали тогда верх и одолели бы йездов, если бы Сфранцез не унес с поля боя свою дрожащую задницу! Проклятье, если бы он не побежал…

В гневе Гай Филипп даже не понизил голоса. Туризин, стоявший у карты, вопросительно взглянул на ветерана – император не понял латыни. На этот раз настал черед Гая Филиппа залиться краской. Впрочем, под густым загаром это было почти не заметно.

– Все в порядке, – пробормотал старший центурион.

– В таком случае, продолжим.

Маврикий Гавр всегда брал деревянную указку, показывая направление на карте. Так было и на совете, что проходил два года назад. Но младший брат Маврикия нетерпеливо вытащил из ножен саблю и ею указал на карту.

Высокое положение уже наложило неизгладимый отпечаток на Туризина Cавра. Глубокие складки протянулись от его гордого носа к упрямому рту, хотя Туризин был старше Скавра всего на несколько лет. Под глазами младшего Гавра залегли темные круги – их не было, когда он только взошел на престол. Волосы стали выпадать со скоростью, которой ужаснулся бы и наголо бритый жрец. Но у Гавра была уверенная походка молодого человека. Хватило бы короткого взгляда на твердый рот и горячие глаза Автократора, чтобы увидеть: это волевой, сильный человек. Нет, Туризин совсем неплохо держится под непомерным грузом ответственности.

Прежде чем заговорить, он несколько раз легонько постучал саблей по пергаменту.

Как всегда, широкий полуостров, где находились западные провинции Империи, напомнил Марку толстый большой палец руки. Пройдя пешком долгий путь по этим краям, Скавр знал: карта Туризина была более точной и подробной, чем любая из тех, что могли составить в Риме. К сожалению, столь же точно и тщательно она показывала земли, захваченные после Марагхи йездами. Большая часть центрального плато была потеряна: кочевники стали оседать там и пробиваться дальше на восток, к плодородным равнинам.

Император провел клинком вдоль реки Аранд. Она текла по плоскогорью с возвышенности.

– Ублюдки движутся по долине Аранда, подбираясь прямо нам под горло. Намдалени Дракса закроют брешь у Гарсавры и будут держаться, пока мы не подбросим туда подкрепления. После этого настанет наша очередь идти на запад. Мы отберем у врага то, что принадлежит нам по праву. Ты хочешь что-то сказать мне, римлянин?

– Да… Вернее, я хочу кое о чем спросить. – Гай Филипп указал на красный кружок, обозначающий Гарсавру. – Хваленый барон Дракс может быть очень хитрым солдатом, но каким образом он собирается удерживать город, у которого нет крепостной стены, даже полуразрушенной?

Западные города Империи не имели стен. До того, как йезды начали теснить Видесс, люди столетиями не знали, что такое вражеское вторжение. Несколько сот лет назад укрепления, конечно, существовали. Но постепенно их срыли, а камень использовали для строительства городских зданий. Для Марка земля без крепостей была величайшим из достижений Видесса. Это безмолвно свидетельствовало о безопасности – куда большей, чем мог предложить своим подданным Рим. Даже в Италии города без стен показались бы таким же странным явлением, как белая ворона. Всего пятьдесят лет минуло с тех пор, как кимвры и тевтоны перевалили через Альпы.

– Не беспокойся, чужеземец. Они удержат ее, – сказал Аптранд, сын Дагобера, сидевший рядом с Гаем Филиппом. – Дракс – всего лишь жалкая насмешка над именем намдалени, но его люди – другое дело. Они продержатся.

Аптранд говорил с сильным намдаленским акцентом, таким густым – хоть ножом режь. Барон Дракс перенял слишком много видессианских обычаев, чтобы заслужить любовь своих соплеменников. Намдалени тоже знают, что такое раздор и усобицы. Скавр, впрочем, не слишком хорошо разбирался в деталях этих разногласий.

– Вы, римляне, неплохо возводите укрепления, когда становитесь лагерем, – заметил Сотэрик. – Но и мы знаем кое-какие хитрости. – Брат Хелвис служил в Империи куда дольше, чем Аптранд, и говорил почти без акцента. – Дайте мне отряд наших солдат и десять дней – и мои люди возведут укрепления возле Гарсавры. Стен у города, может, и нет, но намдалени такие пустяки не остановят.

Мой шурин, подумал Марк уже в который раз, слишком много говорит.

Метрикий Зигабен и несколько других видессианских офицеров оскалились на Сотэрика. Туризин, похоже, тоже был не в восторге при мысли о бургах намдалени. Лучше бы укреплениям островитян не вырастать на его земле, но, к сожалению, сейчас суровая необходимость диктовала именно такое решение.

Видессиане нанимали намдалени на службу, однако не доверяли им. Когда-то Намдален был провинцией Империи – пока не пал под натиском пиратов-халогаев около двухсот лет назад. Смешанные браки, возникшие в результате этого завоевания, соединили имперские амбиции с варварской $` g+(".abln северян. Князья Намдалена мечтали править своими землями из имперской столицы – мечта, ставшая для видессиан сущим кошмаром.

Зигабен обратился к Аптранду:

– Вы – тяжелая конница. Есть ли смысл принижать себя, превращаясь в гарнизонный отряд? Когда наши основные силы достигнут Гарсавры, мы, конечно, оставим отряды в бургах, которые к тому времени возведет Дракс. Но наименее ценные.

– Нет, ты только посмотри, какой хитрый, – прошептал Гай Филипп восхищенно.

Марк кивнул. Что лучше могло бы заставить намдалени отказаться от опасной для Империи идеи, как не комплимент в адрес их боевых качеств? Когда речь заходила о политике и войне, талант Зигабена проявлялся с силой, необычной даже для видессианина. Именно этот офицер поднял мятеж в столице – мятеж, сбросивший с трона Ортайяса Сфранцеза и его клику.

Однако Аптранд, ненавидевший интриги, не собирался вести свой отряд только одной рукой. Холодные голубые глаза скрывали недюжинный ум.

Пожав плечами, он обронил:

– Время покажет.

Такое фаталистическое суждение вполне могло принадлежать его предкам-халогаям.

Разговор перешел на обсуждение маршрута и прочих деталей предстоящей кампании. Марк слушал очень внимательно. Подробный разговор о таких вещах никогда еще не был пустой тратой времени.

Несколько хаморских вождей, присутствовавших на совете, в отличие от Марка, откровенно скучали. Из кочевников получались отличные разведчики. Их летучие отряды были так же подвижны, как и соединения их дальних родичей из Иезда. Но они не интересовались ничем, кроме самого боя. Подготовка к нему казалась им бесполезной болтовней.

Один из хаморов уже не скрываясь похрапывал, когда его соседвидессианин пнул его под столом по колену. Хамор тут же проснулся, гортанно выругавшись.

Однако какими бы грубыми ни были эти люди, они проявляли себя отнюдь не глупцами, когда дело доходило до первоосновы того, что считалось ремеслом наемника.

Туризин Гавр заметил, что один из хаморов готов задать какой-то вопрос, и остановил на нем взгляд.

– Что у тебя, Сарбараз?

– Не получится ли так, что в разгар кампании у тебя кончатся деньги? – осведомился Сарбараз. – Мы сражались за твоего Ортайяса. Он дал обещаний куда больше, чем золота. И золото у него было плохое.

Упрек был более чем справедлив. Ортайяс Сфранцез чеканил видессианские золотые настолько плохого качества, что под конец за них уже давали меньше трети их номинальной стоимости.

– Не беспокойся, тебе заплатят сполна, – сказал Гавр, сузив глаза. – Тебе должно быть известно, что я чеканю не дрянь, а настоящие деньги.

– Да, правда. Ты платишь здесь, в Городе, из этой… Как ты ее называешь? Из казны. Но что потом? Мои ребята не обрадуются, если денег не станет. Кто знает, вдруг свою плату мы возьмем в другом месте? В деревнях или еще где…

Сарбараз нагло ухмыльнулся, обнажив кривые зубы. Хаморы ставили крестьян ни во что и смотрели на них только как на объект грабежа.

– Клянусь Фосом, я же сказал: тебе заплатят! – рявкнул Туризин, на этот раз рассерженный не на шутку. – Если твои бандиты примутся грабить деревни, мы спустим на мародеров всю армию. Погляжу я, как тебе это понравится!

Он глубоко вздохнул несколько раз, пытаясь взять себя в руки. Раньше, пока Туризин не стал еще императором, он взорвался бы от гнева. Марк с одобрением отметил эту перемену. Когда Гавр заговорил снова, в его словах звучала холодная логика.

– Для нужд армии золота будет более чем достаточно. Даже в том случае, если кампания затянется на более долгий срок, чем мы планируем, не придется посылать гонцов в столицу за деньгами. Они будут брать их из местной казны, в городе, где чеканят монету… в… – Он раздраженно i%+*-c+ пальцами, потому что не смог сразу вспомнить название.

– В Кизике, – пришла к нему на помощь Алипия Гавра.

Как обычно, племянница Императора сидела во время совета молча и время от времени делала заметки для своей исторической книги. Большинство офицеров привычно не обращало на нее внимания. Что касается Марка, то Алипия всегда вызывала у него странное смешение чувств: тепла, ожидания, вины… и страха. Скавр не обманывался: его отношение к племяннице Туризина не исчерпывалось простым уважением. Все это не слишком помогало ему в нелегкой, подчас бурной совместной жизни с Хелвис. Если наемнику не позволено сохранить за собой построенный в Империи бург, то какая же кара ждет чужеземца, который посмеет коснуться руки принцессы?

– Монетный двор находится не так уж далеко. Кизик расположен к юговостоку от Гарсавры, – объяснила Алипия Сарбаразу. – Он был основан для того, чтобы удобнее было платить солдатам во время войн с Макураном. Это было… – Ее зеленые глаза затуманились. – Да, это было около шестисот лет назад.

Кочевник не пришел в восторг от того, что вынужден слушать женщину, пусть даже из императорской семьи. При последних словах Алипии он уставился на нее с явным недоверием.

– Ну ладно, ладно, у вас там монетный двор, и мы получим наши деньги. Не обязательно смеяться, если я чего-то не знаю. Кому какое дело до того, что случилось шесть пятидвадцатилетий назад?

Скавр подумал, что подобная система летосчисления заинтересовала бы Горгида. Грек, вероятно, сказал бы, что она уходит корнями в те далекие времена, когда хаморы не умели считать дальше количества пальцев на руках и ногах. С другой стороны, чего-чего, а хаморов Горгид сейчас видит больше чем достаточно.

– Чтоб Скотос взял этого грубияна-варвара! – услышал Скавр шепот одного из видессианских офицеров. – Он что, сомневается в словах принцессы?

Но Алипия обратилась к Сарбаразу:

– Я вовсе не хотела посмеяться над тобой.

Это прозвучало так вежливо, словно она извинялась перед именитым имперским князем. Она не обладала вспыльчивостью Туризина, которая проявлялась иногда и в ее покойном отце Маврикии. Черты ее лица не были такими резкими, как у мужчин-Гавров. От них она унаследовала узкий овал лица. Интересно, какой внешностью обладала ее мать? Жена Маврикия скончалась задолго до того, как он стал Автократором. Очень немногие видессиане могли похвастаться зелеными глазами. Должно быть, их подарила Алипии именно мать.

– Когда предполагается начать летнюю кампанию? – спросил Туризина кто-то из офицеров.

– Я собирался начать ее несколько месяцев назад, – зло ответил император. – Ономагул украл у меня это драгоценное время, чтоб ему гнить в аду Скотоса! Во время мятежа погибло столько хороших людей! Гражданская война обходится стране ровно в два раза дороже обычной.

– Более чем справедливо, – пробормотал Гай Филипп, вспоминая свою юность, борьбу за власть между Марием и Суллой, не говоря уж о союзнической войне, в которой римляне выступили против италийцев. Повысив голос, старший центурион заговорил с Гавром: – Несколько недель назад мы были не готовы, это правда.

– Даже вы, римляне? – спросил император. В его голосе прозвучало искреннее уважение. Легионеры многому научили видессиан. И особенно – тому, как подготовиться к походу за несколько минут.

Туризин задумчиво поскреб бороду.

– Всем – восемь дней на подготовку, – сказал он наконец.

Несколько офицеров громко застонали. Намдалени по имени Клосарт Кожаные Штаны закричал:

– Потребуй тогда уж заодно и луну с неба!

Но Аптранд яростным взглядом буквально пригвоздил своего соплеменника к месту. Когда император вопросительно взглянул на хмурого командующего войсками намдалени, тот лишь коротко кивнул. Император .b"%b(+ удовлетворенным кивком: слово Аптранда крепко.

Гавр даже не утруждался спрашивать римлян. Скавр и Гай Филипп обменялись многозначительными улыбками. Они могли выступить и через четыре дня и хорошо знали это. Приятно видеть, что и император знает это.

Когда совет закончился и офицеры стали расходиться, Марк задержался, надеясь, что ему удастся перекинуться парой слов с Алипией Гаврой. В полном условностей этикета Видессе такая возможность представлялась ему не слишком часто. Но Скавра остановил Метрикий Зигабен, когда они вместе подходили к полированным бронзовым дверям Палаты Девятнадцати лож.

– Надеюсь, ты доволен жрецом-целителем, которого я к тебе направил, – произнес видессианский офицер.

В любом другом случае Скавр отделался бы вежливыми словами благодарности. В конце концов, Зигабен пытался сделать одолжение ему и его солдатам. Но при виде Алипии, уходящей вместе со своим дядей в сторону личных покоев императорской семьи, Марк так разозлился, что допустил совершенно излишнюю откровенность.

– Ты не мог найти жреца, который не пил бы, как пивная бочка?

Красивое лицо Зигабена окаменело.

– Прости, – вымолвил он. – С твоего позволения…

Он слегка наклонил голову и вышел.

К Марку подошел Гай Филипп.

– Как тебе удалось наступить ему на больную мозоль? – спросил он, наблюдая за деревянной походкой удаляющегося офицера. – Только не говори мне, что сказал ему правду!

– Боюсь, именно так, – признал трибун.

Вряд ли можно допустить большую ошибку, общаясь с видессианином, подумал он.

x x x

Суматоха, которая всегда сопровождает начало похода, не помешала легионерам, как обычно, каждое утро проводить на тренировочном поле. Когда в один из таких дней они вернулись в казарму, Марк вдруг обнаружил, что она не прибрана и беспорядка в ней куда больше, чем обычно. Даже во время подготовки к кампании Марк не спускал солдатам безалаберности. Совсем не похоже на римлян бросать работу, даже такую обыденную и скучную, как уборка.

Скавр нашел дежурных стоящими плечом к плечу на солнцепеке у стены. Марк уже набрал в грудь побольше воздуха, чтобы как следует обругать лентяев. Однако его опередил Стипий. Жрец с немалыми удобствами расположился в тени одного из апельсиновых деревьев, что росли вокруг жилища легонеров.

– Что это вы делаете, несчастные варвары? Не дергайтесь! Немедленно встаньте, как я вас поставил! Я едва начал наброски!

Скавр напустился на жреца.

– Кто дал тебе право, негодяй, отрывать моих солдат от нарядов?

Стипий вышел из тени и прищурился на ярком солнце. В руке он держал несколько листов пергамента и кусок угля.

– Что, по-твоему, важнее, – требовательно произнес он, – жалкие заботы о бренной и преходящей жизни или бессмертная слава Фоса, да продлится она вечно?

– Бренная и преходящая жизнь – единственное, что я знаю, – возразил трибун.

Стипий даже отступил на шаг в ужасе, словно столкнувшись с диким зверем. Он обвел знак Фоса вокруг сердца и быстро пробормотал молитву, отвращая от себя святотатство Марка.

Скавр понял, что в своей откровенности зашел слишком далеко. Этого ни в коем случае нельзя делать. В Видессе, где религия пропитывает все сферы жизни, подобный ответ мог вызвать настоящий бунт.

Трибун проговорил более мягко:

– Насколько мне известно, ни один из этих солдат не придерживается "%`k Фоса.

Он бросил быстрый взгляд на Пулиона и Ворена, которые закивали, явно раздираемые на части противоречивыми приказаниями Стипия и Скавра.

Марк повернулся к жрецу.

– А если они действительно язычники, то какое тебе до них дело?

– Правильный вопрос, – нехотя согласился Стипий. Он по-прежнему смотрел на трибуна с неприязнью. – Души этих еретиков, несомненно, попадут под лед Скотоса. Однако их лица могут, тем не менее, послужить Фосу. Они достойны быть запечатленными. Я тут подумал: наружностью они напоминают святых Акакия и Гурия. Оба этих святых тоже не носили бород.

– Ты никак пишешь иконы? – спросил жреца Марк, стараясь, чтобы в его голосе не прозвучал скептицизм. Ну да, конечно, подумал он, а через минуту этот толстый пьяница начнет уверять, что может нести яйца.

Но Стипий не уловил в вопросе насмешки.

– Да, – просто ответил он, протягивая листки римлянину. – Ты, конечно, понимаешь, это всего лишь грубые наброски. И уголь не тот, что нужен. Монастырские дурни жгут для угля ореховое дерево. Мирт дает куда более тонкий уголь, им можно делать более мелкие штрихи.

Но трибун почти не слушал жалоб и объяснений. Он пробежал глазами по листам, все более дивясь увиденному. Стипий, несомненно, был одаренным художником. Несколько выразительных беглых штрихов хорошо передавали основные черты солдатских лиц – крепкий нос и острые скулы Пулиона, задумчивый рот Ворена, шрам на подбородке. У Пулиона тоже были шрамы, но рисунок Стипия не запечатлел его боевых отметин.

Привыкший к беспощадной реалистичности римского искусства, Марк спросил:

– Почему ты изобразил шрамы одного солдата и не нарисовал их на втором портрете?

– Святой Гурий был солдатом и удостоился мученического венца, защищая алтарь Фоса от язычников-хаморов. Поэтому я должен был изобразить его именно воином. Что касается Акакия Климакия, то он приобрел вечную славу милосердными делами и щедрыми пожертвованиями, а в войнах участия не принимал.

– Но ведь у Пулиона тоже есть шрам, – запротестовал трибун.

– Ну и что? Почему я должен забивать себе голову личными делами каких-то варваров? Лишь поскольку их внешность может послужить напоминанием об избранниках Фоса, постольку и они сами, ничтожные, приобретают в Его глазах некоторое значение. Черты их далеки от идеала, но это отнюдь не означает, что из-за такой малости я должен предавать идеал. Мои интересы заключаются в том, чтобы изобразить святых Климакия и Гурия, а не каких-то Пулла и Воренона, или как там их кличут. – И Стипий разразился хриплым смехом, довольный удачным, как ему представлялось, словцом.

Да, похоже, у Марка и жреца прямо противоположные взгляды на искусство. Однако сейчас трибун был слишком раздражен высокомерием этой винной бочки в голубом плаще, чтобы еще и вести с ним искусствоведческие дискуссии.

– Будь добр, сделай мне большое одолжение: не отрывай моих солдат от поручений, которые дают им командиры. Мои интересы заключаются в том, чтобы эти поручения выполнялись.

Стипий злобно раздул ноздри.

– Наглый варвар! Мужлан!

– Вовсе нет. – Трибун не собирался наживать себе нового врага. – У тебя свои заботы, у меня – свои. И твой Гурий наверняка отлично понимал, что солдат должен выполнять приказы командира. Как и то, что разгильдяйство ведет к большой беде.

Жрец-целитель был поражен.

– Вот уж такого довода от безбожника я не ожидал. – В его налитых кровью глазах мелькнула хитрая искорка.

Марк развел руками. Если аргумент подействовал, то большего и желать нельзя.

– Что ж, хорошо, – сказал наконец жрец. – Возможно, я слегка погорячился.

– То, чем заняты мои люди в свободное время, – их личное дело. Если они захотят позировать для тебя, я, разумеется, не смею возражать, – с облегчением сказал трибун. Он был рад, что сумел снять напряженность.

Стипий поразмыслил немного.

– А как насчет тебя?

– Что – насчет меня?

– Когда я впервые увидел тебя, я сразу понял: вот кто будет отличной моделью для святого Кведульфа Халогайского.

– Святого Кве… кого? – удивленно переспросил Марк.

Халогаи жили в холодных землях далеко на севере от Видесса. Некоторые из них нанимались в имперскую армию, а многие промышляли пиратством. Насколько было известно Скавру, они поклонялись отнюдь не Фосу, а своим жестоким божествам.

– Каким же это образом халогай сделался видессианским святым?

– Кведульф приобщился к истинной вере во времена правления Ставракия, да упокоит Фос его великую душу! – Жрец обвел круг у груди. – Кведульф проповедовал слово веры своим соотечественникам в ледяных фиордах, но проклятые язычники не желали слушать. Они привязали его к дереву и пронзили копьями. Святой безропотно и отважно принял мученическую смерть от рук варваров во имя бессмертного Фоса.

Ничего удивительного в том, что халогаи не приняли веры Кведульфа, подумал трибун. Ставракий завоевал их провинцию Агдер, и они наверняка видели в проповеднике своего рода троянского коня, который помогает видессианам расширить сферу влияния на севере. Религия в Видессе часто использовалась в политических целях.

Скавр не разделял воззрений Стипия, но спорить не стал. Вместо этого он спросил:

– Но почему я? Я не очень-то похож на халогая.

– Это правда. Ты смахиваешь больше на видессианина. Что ж, тем лучше. Волосы у тебя светлые, как у дикарей с севера. Твоя внешность поможет мне передать живой образ святого Кведульфа. Его портрет будет ясным и понятным даже для неграмотного. Символически этот святой будет представлять признание истинной веры Империи.

– А, – сказал Марк, не желая показывать жрецу свое замешательство. Хотел бы он, чтобы сейчас рядом оказался Горгид. Грек растолковал бы все эти хитросплетения. Для упрямого и прямолинейного римлянина портрет был всего лишь портретом. Марк считал, что по картине можно судить только о сходстве изображения с моделью, но никак не об абстрактном и далеком от реальной жизни идеале.

Все еще слегка сконфуженный, Скавр неловко кивнул Стипию, когда тот повторил просьбу позировать для рисунка, а потом отчитал Пулиона и Ворена вполовину не так грозно, как те заслуживали. Едва поверив в такое везение, легионеры отдали честь и исчезли прежде, чем Марк очнулся от дум.

Если Кведульф проповедовал свою веру как Стипий, размышлял Марк, его собратья имели по крайней мере одну лишнюю причину наградить его мученическим венцом.

Несмотря на вмешательство Стипия, подготовка к походу шла довольно успешно. Римляне отлично умели обучать новичков, и те, кто присоединился к легиону с тех пор, как отряд Скавра оказался в Видессе, справлялись с работой почти так же хорошо, как римляне. Влияние солдат Скавра в легионе было очень сильным, и новички старались изо всех сил. Результаты тренировок удовлетворили даже Гая Филиппа, который гонял уроженцев Империи не меньше, чем тех, кто вырос под небом Лация или Апулии.

Старшего центуриона постигла другая беда. Справиться с нею было куда труднее, чем с недисциплинированным солдатом.

За три дня до того, как видессианская армия собралась выступить из столицы, ветеран подошел к Марку и замер, как на параде. Само по себе это было отвратительной приметой. Гай Филипп терпеть не мог подобных формальностей и прибегал к ним только в тех случаях, когда намеревался сказать нечто, что Скавр заведомо не захочет слушать.

Когда трибун увидел у Гая Филиппа под глазом фонарь, напряжение, с *.b.`k, он ждал начала разговора, возросло многократно. Неужели какой-то солдат оказался настолько глуп, что поднял руку на Гая Филиппа? Если это действительно так, то вполне вероятно ожидать рапорта о мертвом легионере.

– Ну?! – рявкнул Скавр, видя, что Гай Филипп все еще молчит.

– Командир, – произнес Гай Филипп и снова выдержал долгую паузу.

Марк решил, что первоначальное предположение было правильным. Но вдруг, словно открылись шлюзы, старшего центуриона прорвало:

– Есть ли хоть какая-нибудь возможность не брать с собой этих проклятущих баб? Солдаты воюют куда лучше, если их ничто не связывает. Им не приходится думать о том, какую взбучку они получат ночью, или переживать, что их мелкие паршивцы опять сожрали что-то не то и блюют.

– Мне очень жаль, но нельзя, – тут же сказал Скавр. Он знал, что Гай Филипп до сих пор не может примириться с тем, что римляне берут в поход женщин. Это шло вразрез со всеми традициями легионов и претило натуре ветерана. По мнению Гая Филиппа, женщины годились лишь для краткого удовольствия. Все, что заходило за эти рамки, было вне пределов его понимания. Но видессианские обычаи отличались от римских. Отряды наемников, служивших Автократору, постоянно брали в поход жен и подруг. Марк чувствовал, что не в силах отказать легионерам в привилегии, которой пользуется вся армия.

– Что-нибудь случилось? – наконец спросил трибун.

– Случилось?! – взревел Гай Филипп, едва не взвыв от злости и обиды. – Ничего хорошего не может случиться, пока здесь кишат эти проклятые бабы! Они переворачивают все с ног на голову. А им так нравится! Скавр, ты же видишь, засранка навесила мне фонарь!

– Расскажи, что случилось. – Марк понимал, что старшему центуриону необходимо поделиться бедой. Он приготовился выслушать горестную повесть.

– Одно чудо, сотворенное Юпитером (тьфу!), а именно – сука по имени Мирра, подружка Публия Флакка, если хочешь знать, умудрилась в пять дней увязать столько барахла, что набралось три тюка, каждый из которых может сломать спину самому крепкому ослу из всех рожденных на свете. Но она, по крайней мере, закончила возготню. И вот ее сопливая дочурка стала ныть и требовать сладкого. И пусть боги высушат мои яйца, если эта сука не разбросала уже собранные вещи по полу, пока не нашла своей соплячке леденец! Я был там и видел все собственными глазами. Ей потребовалось на этот разгром не больше двадцати минут, чтоб ее вороны склевали! Вот тогда я и заработал синяк.

От громкого рыка Гая Филиппа на стенах трескалась штукатурка. Мирра, подумал Скавр, должно быть, очень волевая женщина, если выдержала подобную фронтальную атаку. Старший центурион привык к жесткой дисциплине легионов и давно забыл, что бывают более мягкие методы убеждения. Хуже того, он был разъярен: ему бросили вызов, а он не мог даже отомстить дерзкому противнику.

– Ну ладно тебе, успокойся. Хватит об этом. – Марк положил руку на плечо старого вояки. – Ты хорошо выполняешь свои обязанности. Неужели ты позволишь тем, кому плевать на долг и порядок, вывести тебя из равновесия?

– Конечно, позволю!!! – заорал Гай Филипп.

Скавр улыбнулся. Стоицизм опять оказался бессилен помочь.

x x x

Легионеры были готовы выступить задолго до срока, назначенного Туризином. Однако одного приказа недостаточно, чтобы сдвинуть с места такую большую армию. Некоторые подразделения (в основном хаморские наемники, а также несколько отрядов видессиан) не были готовы. Более того, корабли пока не в состоянии были приступить к транспортировке солдат, несмотря на все усилия друнгария флота Тарона Леймокера. Мятеж Ономагула разорвал флот Видесса на две части, и последствия этого были все еще ощутимы.

– Леймокер хочет обратно в тюрьму. – Сенпат Свиодо смеялся, но в hcb*% заключалась доля правды. Друнгарий провел в заключении несколько месяцев, когда Туризин Гавр по ошибке счел его заговорщиком и предателем. Если Леймокер не сумеет окончательно убедить Императора в том, что тот ошибался на его счет, то может вполне снова оказаться в тюремной камере.

Суда всех размеров и названий, от больших остроносых транспортов, которые обычно перевозили зерно, до маленьких рыбачьих баркасов теснились в видессианских портах. Казалось, моряков в столице стало больше, чем солдат. Моряки – все до одного видессиане – заполонили харчевни и гостиницы города. Они затевали пьяные драки с наемниками. Иногда – просто ради того, чтобы помахать кулаками, иногда – не на шутку, до крови.

При известии о драках Марк поневоле вспоминал Виридовикса. Как он перенес плавание в Присту? Если бы горячий кельт только знал, сколько раз он потерял возможность подраться, сбежав из города, то, наверное, приплыл бы назад. Вспыльчивый галл никогда не упускал возможности ввязаться в историю.

Видессианские доки были переполнены кораблями, стоявшими впритык один к другому. Прибытие еще одного – купеческого судна из Кипаса, что в западных провинциях, – не стало большим событием. Однако купец привез нечто гораздо более существенное, нежели груз вина. Он привез новости, которые разнеслись по городу с быстротой степного пожара.

В римские казармы их прянес Фостий Апокавк. Когда-то – еще до того, как Скавр взял его к себе в отряд – он мыкался по воровским притонам города. Там у него остались кое-какие знакомые. Апокавк ворвался в казарму возбужденный. Его длинное лицо пылало от гнева.

– Проклятье грязным чужеземцам! – выкрикнул он с порога.

Легионеры вздрогнули. Их руки невольно потянулись к мечам. Видесс был городом-космополитом и городом-ксенофобом одновременно. Слишком часто подобный крик призывал толпы к бунту. Увидев, что это всего лишь Апокавк, солдаты обругали его. Он испугал их.

– Ты что, имеешь в виду нас? – спросил Скавр.

– Что? Нет, конечно! – ответил ошарашенный Апокавк и отдал командиру честь.

Бывало так, что Фостий старается быть римлянином больше, чем сами римляне, подумал трибун. Легионеры дали Апокавку возможность, которой он никогда не имел бы на своем клочке земли, – возможность обрести свое место в жизни. И в ответ получили полную преданность. Сейчас бывший видессианский крестьянин брил бороду, как римлянин, ругался на хорошей латыни – с акцентом, правда, но вполне бегло. Апокавк – единственный из новых солдат Марка, кто носил на руке клеймо легионера.

– Эти проклятые Фосом еретики-намдалени… – начал Фостий. В некоторых случаях он все же оставался истинным видессианином.

– Солдаты Аптранда? – Трибун встревожился не на шутку. Римляне беспокойно переглянулись. Однажды им приходилось усмирять мятеж и сдерживать толпу, готовую растерзать на части людей Княжества. Эта история оставила неприятные воспоминания.

Апокавк отрицательно покачал головой:

– Нет, эти бродяги тут не при чем. Среди них достаточно честных людей, чтобы не творить беспорядков. – Он с отвращением сплюнул себе под ноги. – Я говорю о людях Дракса.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не тяни же, парень! Говори! – кричали легионеры.

Сердце Марка упало. Его охватило предчувствие беды.

– Этот ублюдок, пират, – проговорил Апокавк, – его послали за Бычий Брод, чтобы он усмирил мятежников, так теперь он возомнил себя королем. Дракс, грязное, вонючее порождение Скотоса… Он украл у нас западные провинции!

Глава вторая

Впередсмотрящий прокричал с бочки, укрепленной на вершине мачты «Победителя»:

– Земля!

– Благодарение богам! – хрипло вымолвил Виридовикс. – Я уж думал, они нас забыли.

Обычно загорелое лицо галла было сейчас бледным. Рыжие волосы слиплись от пота. Виридовикс ухватился за канаты, ожидая нового приступа тошноты. Долго ждать не пришлось Новый порыв ветра донес с камбуза вонь горячего прогорклого жира и жареной рыбы. Виридовикс перегнулся через борт. Слезы струились по его щекам.

– Уже три дня! Три дня! Я стал бы трупом, если бы плавание продлилось неделю! – Несчастный кельт говорил на своем родном языке – языке, которого никто на борту корабля (никто во всем этом мире!) не мог понять.

Но вовсе не это обстоятельство послужило причиной веселого любопытства команды. Воды Видесского моря были спокойны, как гладь стекла. Морякам казалось странным, что кто-то мог страдать от качки в такую ясную погоду.

Виридовикс пустился на все лады проклинать свой чувствительный желудок, но внезапно оборвал тираду, когда тот взял реванш.

С верхней палубы спустился Горгид. Он нес чашку горячего мясного бульона. Грек мог отказаться от медицины ради того, чтобы посвятить себя написанию исторической книги, однако в душе все равно оставался врачом. Мучения Виридовикса вызвали у него сочувствие, тем более что сам он не испытывал никаких неудобств и не мог понять слабости кельта.

– На-ка, выпей, – сказал грек.

– Уйди ты от меня! – взвыл Виридовикс. – Убери это пойло. Я не голоден.

Горгид гневно взглянул на своего товарища. Если что-то и могло взбесить грека, так это упрямый и глупый пациент.

– Ты собираешься блевать на пустой желудок? Все равно тебе предстоит маяться, пока мы не станем на якорь. Так тебе, по крайней мере, будет чем рвать.

– Ненавижу море! Будь оно проклято, – сказал галл, глотая бульон под безжалостным взглядом Горгида.

Спустя короткое время беднягу опять стошнило.

– Чума! Чтоб боги покарали того негодяя, который построил первый корабль! Позор мне, что попал сюда из-за женщины!

– А чего ты, собственно, ожидал, путаясь с любовницей Императора?

Вопрос Горгида был чисто риторическим. Характер Комитты Рангаве обжигал хуже ядовитой кислоты. Когда Виридовикс отказался бросить ради нее остальных своих подруг, Комитта пригрозила нажаловаться Туризину – дескать, Виридовикс ее изнасиловал. Этим и объяснялось стремительное исчезновение кельта из столицы.

– Вероятно, ты прав, о мудрый наставник и учитель, но можешь не читать мне нотацию. – Виридовикс смерил грека взглядом зеленых глаз. – Я, по крайней мере, не бегу от самого себя.

Врач хмыкнул. Слова Виридовикса были слишком близки к истине. Кельт, конечно, варвар, но дураком его никак не назовешь.

А Квинт Глабрио мертв. Горгид смотрел на его остывающее тело. Просто смотрел. Он, врач, был бессилен. И с тех пор медицина, которой он отдал свою жизнь, казалась ему пустой и бесполезной. Какой в ней толк, с горечью спрашивал себя Горгид, если она не помогла ему спасти близкого человека?

Историческая наука дала ему новую цель в жизни. По крайней мере, история не сыпала соль на его незаживающие раны. Горгид не был уверен, что сумел бы объяснить все это кельту. Да он и не собирался пускаться в объяснения. Однако фраза Виридовикса подвела черту под его собственными размышлениями о своем поступке.

Ариг, сын Аргуна, подошел к ним и таким образом спас Горгида от трудного разговора. Даже кочевник из далеких степей Шаумкиила – и тот с легкостью переносил плавание.

– Ну, как он? – спросил Ариг. Видессианская речь аршаума была окрашена цокающим акцентом.

– Не слишком, – отозвался грек. – Но если земля уже в пределах "($(,.ab(, значит, скоро мы будем в Присте. Может быть, даже сегодня к полудню. Это сразу вылечит его.

Плоское смуглое лицо Арига оставалось, как всегда, невозмутимым, но в его хитрых раскосых глазах появилось веселое выражение.

– А лошадь-то тоже раскачивается на бегу, Вридриш, – обратился он к страдальцу-кельту. – Ты, часом, не помрешь от качки во время верховой езды? Нам предстоит до-олго сидеть в седле!

– Нет, от верховой езды я не… Ах ты, змея-аршаум, – произнес Виридовикс, вложив в проклятие по адресу друга всю энергию, какая еще оставалась в его измученном теле. – Убирайся ты к воронам, не то я наблюю на твои дорогие сапоги из овечьей кожи.

Ухмыляясь, Ариг удалился.

– Качка, – пробормотал Виридовикс. – От одной только мысли меня в дрожь бросает. О, Эпона не дозволит, чтоб такое случилось!

– Эпона – кельтская богиня-лошадь? – спросил Горгид, которого всегда интересовали обычаи и верования других народов.

– Да. Я много раз приносил ей жертвы, хотя в Империи не делал этого. – Кельт выглядел виноватым. – Думаю, мне надо бы почтить ее как следует, когда мы доберемся до Присты. Если только я доживу до этого часа.

Приста, далекий пограничный пост Видесса, стояла на краю безбрежного моря травы. Там жило не более десяти тысяч человек. Могучие стены и крепостные башни этого небольшого города были, пожалуй, самыми мощными во всей Империи – за исключением одной лишь столицы.

Отсюда имперские интриганы стравливали друг с другом разные племена кочевников, здесь они привлекали их на службу Видессу. Кочевникам же этот город был нужен для торговли. Сало, мед, воск, звериные и овечьи шкуры, мех, рабов отдавали в обмен на пшеницу, соль, вино, шелк, благовония из Видесса.

Многие хаморские каганы уже не раз пытались захватить Присту. Стены не всегда оказывались достаточно действенной защитой от их набегов. Прошлое Присты было весьма бурным.

В этом городе можно было увидеть большие красивые дома с мраморными и гранитными колоннами, выстроенные в классическом видессианском стиле, – и рядом с ними грубые хижины из плохо отесанных бревен, глинобитные хибары, а на открытых пространствах – разбитые степняками шатры, крытые цветными полотнами. Издалека они напоминали семейства мухоморов, выросших посреди города.

Хотя в Присте стоял видессианский гарнизон и имелся имперский губернатор, большая часть населения имела среди предков кочевников, и в жилах горожан текла смешанная кровь хаморов, аршаумов и видессиан.

Портовые грузчики – широкоплечие грубые детины с густыми неряшливыми бородами – явно предпочитали видессианские льняные туники и штаны коже и мехам, столь традиционным у кочевников. Однако при этом почти у всех на головах красовались невысокие остроконечные шапки – обычный убор хаморов, которые не снимали их ни летом, ни зимой.

Когда Пикридий Гуделин попросил одного из них помочь снести на берег вещи, тот даже не шелохнулся. Гуделин раздраженно поднял бровь.

– Похоже, мне страшно повезло и я наскочил на глухого мула, – произнес он, поворачиваясь к другому грузчику, столь же невозмутимому. Голый по пояс, тот безмятежно грелся на солнце. Он тоже словно не заметил Гуделина.

– О Фос милосердный, неужто мы попали в страну глухонемых? – вопросил бюрократ, начиная уже сердиться. В Видессе он привык к почтительности.

– Пусть меня испепелят духи, если я не заставлю их слушать! – заявил Ариг и шагнул к грузчикам, стоявшим у причала.

Они уставились на него со злобой. Между хаморами и аршаумами не водилось особой приязни.

Ланкин Скилицез дотронулся до руки Арига. Офицер недолюбливал бюрократов и к тому же не прочь был позабавиться видом униженного чиновника. Но Ариг мог каким-нибудь неосмотрительным поступком вызвать $`*c. Этого Скилицез допустить не хотел.

– Позволь, я попробую, – предложил он.

Причальные крысы без всякого страха уставились на Скилицеза. Видессианский офицер был крупным человеком, сильным, крепким, с лицом старого солдата, но грузчиков хватит, чтобы расправиться и с ним, и с его друзьями. К тому же он явился в компании с аршаумом…

Но они перестали скалиться и удивленно заулыбались, когда видессианин заговорил с ними на их языке. После недолгих переговоров четверо из них встали и взвалили на плечи вещи послов. Только Ариг нес свое имущество сам. Он не собирался доверять хаморам.

– Должно быть, очень полезно уметь разговаривать с людьми на их языке, где бы ты ни оказался, – восхищенно обратился Виридовикс к Скилицезу. Едва ступив на берег, галл обрел свою былую жизнерадостность и болтливость. Подобно гиганту Антею, он черпал силу в прикосновении земли, своей матери.

Скилицез сдержанно кивнул в ответ. Это, похоже, весьма раздосадовало Виридовикса – тому хотелось потрепать языком.

– А ты, мой дорогой Горгид, сочинитель исторических трактатов, – разве ты не хотел бы, чтобы эти ребята перемолвились с тобой словечком на твоем родном языке? Чтобы ты мог сам задавать им вопросы, не прибегая к переводчику?

Горгид не обратил внимания на насмешку. Замечание Виридовикса задело больное место в его душе.

– Клянусь богами, галл! Ничто другое не доставило бы мне большего удовольствия. Хотел бы я в этом чужом мире поговорить на моем родном языке – хотя бы с одним человеком! Ты – самый близкий из всех, кого я здесь знаю, но даже в разговоре с тобой эллинский так же бесполезен, как кельтский. А тебя разве не раздражает, что ты все время должен говорить по-видессиански или по-латыни?

– Да, раздражает, – быстро согласился Виридовикс. – Даже римлянам лучше, чем нам. Они могут общаться друг с другом, их язык не умрет. Я пытался обучать кельтскому моих подруг, но они не считали, что это так уж необходимо. Боюсь, я выбрал этих девчонок только потому, что они красивы и пылки в постели.

И вот ты остался совсем один, подумал Горгид.

Как бы подтверждая эти мысли, галл внезапно взорвался. Он разразился дикими криками на кельтском языке. Ариг и видессиане широко пораскрывали рты, глядя на него. Местные жители тоже воззрились на Виридовикса – их удивляла его бледная кожа, веснушки, огненно-рыжие волосы. Они даже отступили на несколько шагов, возможно опасаясь, что незнакомец произносит какое-то заклинание.

Виридовикс проорал несколько песен, а затем остановился, ругаясь на смеси всех известных ему языков.

– Проклятье, я забыл, как там дальше! – простонал он и повесил голову.

После столицы с ее широкими прямыми улицами, вымощенными булыжником или деревянной брусчаткой, с ее удобной системой канализации, Приста производила на путешественников своеобразное впечатление. Главная торговая магистраль города оказалась обычной грунтовой дорогой, покрытой толстым слоем засохшей грязи. Она петляла, как тропинка в лесу, и была немногим шире обычной просеки. Помои и отбросы стекали по небольшому каналу, прорытому посреди улицы. Горгид увидел, как один кочевник непринужденно спустил штаны и помочился в канал. Никто не обратил на него внимания. В Элладе, где родился и вырос Горгид, подобные вещи тоже были обычным явлением. Крик «Поберегись!» предупреждал прохожего о том, что очередной котел с отбросами сейчас будет выплеснут на улицу.

Но римляне относились к вопросам гигиены куда более серьезно. В больших городах Видесса также соблюдались правила санитарии.

«Ну так что из этого? – подумал Горгид. – Даже здесь, в заштатной Присте, наверняка есть жрецы-целители, которые спасают безнадежных больных». Однако затем Горгид подумал о том, что многие из жителей Присты следуют степным обычаям и не поклоняются Фосу.

Грек бросил взгляд на храм видессианского Доброго Бога, стоящий -%/.$ +%*c. Серые неоштукатуренные камни, глубокие царапины на стенах – все свидетельствовало о том, что это одно из самых старых зданий в городе. Шар на вершине купола был не позолочен, а покрыт желтой краской, наполовину облезшей.

Скилицез заметил это и нахмурился. Что касается Пикридия Гуделина, то если он и чувствовал какое-то недовольство при виде запущенности храма, то, во всяком случае, держал это при себе.

Однако чиновник стал более разговорчивым, когда его глазам предстало то, что местные жители именовали «лучшей гостиницей города».

– Ну и дыра! – проворчал чиновник. – Я видел коровники куда более чистые, чем эта, с позволения сказать, гостиница.

Местные жители, сопровождавшие видессиан, зло оскалились. «Ага, – подумал Горгид, – они все-таки понимают видессианский язык». Но в душе грек был полностью согласен с Гуделином.

Общая комната оказалась маленькой, мебели в ней было немного, и совершенно очевидно, что вот уже несколько лет здесь не делали уборки. Стену над каждым факелом покрывал густой слой сажи. В комнате пахло дымом, кислым вином и еще более удушливым потом.

Клиентура гостиницы состояла из темных личностей, которые вполне могли оказаться родными братьями паршивцев, околачивающихся на пристани. Хотя большинству было уже за сорок, все были одеты в длинные, кричащеяркие туники, вроде тех, что носили уличные хулиганы Видесса: у каждого на пальцах и шее висело изрядное количество золотых цепей и колец. Голоса звучали громко и резко. Речь была перегружена воровским жаргоном.

Виридовикс прошептал по-латыни:

– Я не сяду играть в кости с этими парнями, даже если мне приставят нож к горлу.

– Воров видно издалека, – ответил ему Горгид на том же языке, – даже если это богатые воры.

Хозяин постоялого двора – коренастый человечек с мрачным выражением лица и жуликоватыми глазками, – казалось, задался целью разрушить расхожее представление о трактирщике как о человеке добродушном и приветливом. Комната, которую он с ворчанием выделил посольству, оказалась такой маленькой, что едва вместила пять соломенных матрасов – их притащил слуга. Гуделин бросил тому мелкую монету.

Как только слуга удалился, чиновник рухнул на матрас (самый толстый, отметил Горгид) и оглушительно захохотал. В ответ на удивленные взгляды своих спутников он пояснил:

– Я просто подумал: если это лучшее из всего, что может предложить нам Приста, то пусть Фос сохранит нас от худшего.

– Наслаждайся хотя бы этим, пока у тебя есть возможность, – посоветовал Скилицез.

– Толстяк прав! – заявил Ариг.

Гуделин, похоже, не слишком обрадовался поддержке хитрого аршаума – если, конечно, Ариг действительно собирался поддержать его.

– Даже самые лучшие города – это тюрьма! – продолжал аршаум. – Только в степи человек дышит свободно.

В дверь вежливо постучали. Явился солдат. Густая борода, широкие плечи, скуластое лицо – он напоминал хамора. Но на нем была не хаморская куртка из жесткой кожи, а кольчуга. И говорил он на неплохом видессианском языке.

– Вы – господа с «Победителя»? Послы в Аршаум? – Когда они подтвердили это, солдат поклонился: – Его превосходительство губернатор Мефодий Сива приветствует вас и просит пожаловать на небольшой прием в вашу честь перед заходом солнца. Я зайду за вами и провожу вас.

Он снова склонил голову, отдал честь и вышел так же быстро, как и вошел. Было слышно, как его сапоги стучат по узкой каменной лестнице.

– Этот Мефо… как его? Он колдун, что ли? Откуда он так быстро узнал, что мы здесь? – воскликнул Виридовикс. В этой стране он повидал магии более, чем достаточно, чтобы задать такой вопрос на полном серьезе.

– Вовсе нет, – ответил Гуделин, усмехнувшись наивности кельта. – Просто один из лентяев там, в порту, – его соглядатай, и это так же "%`-., как то, что солнце Фоса восходит каждый день на востоке.

Более опытный в подобных вопросах, чем галл, Горгид тоже догадался об этом. Он не был огорчен, когда догадка его подтвердилась. Главной функцией губернатора Сивы было внимательно наблюдать за степями и охранять Империю. Если он делал это так же тщательно, как следил за своим городом, то Видесс защищен надежно.

x x x

Мефодий Сива оказался на удивление молодым человеком. Ему было едва за тридцать. Его внешность немного портил слишком длинный нос.

Губернатор держался достаточно оживленно, чтобы не давать гостям соскучиться. Похлопав Арига по плечу, он прогудел:

– Ну что, сын Аргуна, мне опять поставить у каждого колодца по часовому?

Ариг засмеялся:

– В этом нет нужды. Я буду паинькой.

– Да уж. Лучше бы тебе не вытворять безобразий. – Убедившись, что кубки всех гостей полны вина. Сива объяснил: – Когда этот негодяй однажды останавливался в нашем городе на пути в Видесс, он бросил в каждый городской колодец по пригоршне лягушек.

Ланкин Скилицез так и замер с раскрытым ртом. И вдруг ухватился за бока и разразился громким хохотом. Гуделин, Виридовикс и Горгид ничего не поняли.

– Неужели вы не знаете?.. – начал Сива и затем сам ответил на свой вопрос: – Да нет же, конечно, вы не можете этого знать. Откуда? Вы не общаетесь с варварами каждый день. Иногда я забываю о том, что живу на краю Империи, а не на краю Неизвестности… Ну так вот: все хаморы до смерти боятся лягушек. Три дня они не пили воды из колодцев!

Ариг снова засмеялся, вспомнив, как удачно пошутил.

– Но это еще не все, знаете ли. Им пришлось заплатить видессианину, чтобы тот выловил из воды всех квакушек. Потом они принесли в жертву черного ягненка. Они проделывали это у каждого колодца, дабы отвратить демонов. И ваш жрец Фоса еще пытался остановить это, крякая насчет еретических обрядов! О, это было прекрасно! – заявил Ариг, сияя как медный грош.

– Это было ужасно! – возразил Сива. – Один из хаморских кланов тут же снялся и ушел в степь. Они унесли груз шкур стоимостью в пять тысяч золотых. Торговцы стонали несколько месяцев.

– Лягушки? – переспросил Горгид, быстро делая заметку на клочке пергамента.

Губернатор спросил, почему он записывает. Весьма неохотно Горгид рассказал о своем историческом труде. Сива удивил его вдумчивым кивком и несколькими дельными вопросами. За грубоватыми манерами провинциального губернатора скрывался недюжинный ум.

У Мефодия Сивы обнаружились и другие интересы, которых трудно было ожидать от пограничного чиновника. Его резиденция имела толстые двойные стены, решетки на узких окнах, покрытые металлическими полосами двери. Все это позволяло использовать ее в качестве форта. Но она обладала роскошным садом – это был настоящий взрыв красок, пиршество цветов. Мальвы и розы цвели ровными рядами, желтые и сиреневые тюльпаны свидетельствовали, по мнению Горгида, об опытной руке цветовода. Низкие вьющиеся растения и кустарники были привезены сюда из влажных тропических лесов или с горных утесов – в степи таких не найдешь.

Совершенно естественным было желание Сивы, отрезанного от столицы, узнать от имперского посольства как можно больше новостей. Он удовлетворенно крякнул, когда услыхал от послов, как были разбиты мятежники – Баан Ономагул и Елисей Бураф.

– Да будут прокляты предатели! – сказал он. – Я посылал донесения с каждым кораблем, отплывающим в столицу, и так – два последних месяца. Негодяи, должно быть, все их потопили. Два месяца – слишком большой срок, когда Авшар разгуливает у тебя под боком.

– Ты уверен, что это он, этот проклятый колдун? – спросил Bиридовикс. Страшного имени князя-колдуна было достаточно, чтобы отвлечь кельта от заигрываний с одной из служанок.

Мефодий Сива не был женат. Он держал в услужении нескольких привлекательных девушек. Смешанная видессианско-хаморская кровь сделала их полноватыми, так что они не вполне отвечали имперским представлениям о красоте. Повышенное внимание Виридовикса к служанкам не вызывало ни малейшего раздражения со стороны радушного хозяина. Едва увидев кельта, Мефодий был буквально заворожен его внешностью: огромным ростом, цветом лица, пламенеющими волосами. Певучий акцент галла показался губернатору также очень странным.

На встревоженный вопрос Виридовикса Сива ответил:

– Кто же, кроме Авшара, кутается в покрывало так, что и лица не увидишь? Кто появляется и исчезает по мановению руки? У кого еще такой гигантский черный жеребец? Степные лошадки низкорослы и серы. В Пардрайе ничего подобного никогда не было, так что догадаться нетрудно.

– Да ты прав. Это он, этот негодяй, – согласился Виридовикс. – Но ни рост, ни жеребец ему не помогут. Мой добрый кельтский меч порубит гада в капусту!

Мефодий Сива скептически поднял бровь. Однако Горгид знал: то была не пустая похвальба в устах кельта. Меч Виридовикса – близнец меча Скавра, творение галльских друидов, обладал сильнейшими чарами. Мечиблизнецы оказались необычайно могущественными в земле Видесса, где процветала магия.

– С тех пор как я отправил последнее донесение в Видесс, Присты достигла еще одна новость, – добавил Сива. По его голосу было слышно, что эта новость также не из приятных. – Вы, конечно, понимаете – это только неподтвержденные слухи… Но говорят, к проклятому колдуну присоединился Варатеш со своей бандой.

И снова Горгид почувствовал, как нечто важное проходит пока что мимо него. Виридовикс и Гуделин также не поняли, о чем говорит губернатор. Но Панкину Скилицезу и это имя, похоже, было хорошо известно.

– Изгой, поставленный вне закона, – проговорил офицер утвердительно. Он действительно знал этого Варатеша, и ему не нужно было ни о чем больше спрашивать.

– Предупреждаю: это пока что просто слух, пущенный по ветру, – повторил Сива.

– Да хранит нас Фос! Пусть это и останется слухом, – отозвался Скилицез и начертил знак Фоса вокруг сердца. Заметив недоумение своих товарищей, он пояснил: – Варатеш – опасный, коварный и умный человек, его всадники – опытные бойцы. Если бы против нас выступил большой клан, это было бы лишь ненамного хуже встречи с Варатешем.

Неприкрытая тревога Скилицеза передалась и Горгиду. Грек знал, что Скилицеза не пронять по пустякам. Арига, однако, вести не слишком задели.

– А, хаморы!.. – выговорил он презрительно. – Ты еще скажи, чтоб я прятался от птенцов куропатки, прыгающих в траве.

– С этим человеком приходится считаться. Он становится сильнее с каждым днем, – сказал Сива. – Возможно, ты не знаешь: этой зимой, когда Великую Реку Шаум сковало льдом, он ходил в набег на запад, в Аршаум.

Ариг изумленно разинул рот, а опомнившись, прошипел проклятие на своем языке. Аршаум был искренне убежден в своем полном превосходстве над хаморами. И по праву. Разве его народ не отбросил «волосатых» на восток, за Реку? Минули десятки лет с тех пор, как хаморы – даже бандиты – осмеливались докучать аршаумам.

Видя, что аршаум кипит от ярости, Мефодий Сива окликнул служанку:

– Филеннар, почему бы тебе на время не перестать строить глазки нашему усатому другу и не принести полный бурдюк?

Девушка отправилась выполнять приказание. Виридовикс проводил се жадным взглядом.

– Бурдюк? – алчно переспросил Ариг. Он мгновенно забыл о своем гневе. – Кумыс? Клянусь тремя волчьими хвостами моего клана! Прошло уже пять лет с тех пор, как я пробовал его. Ваши безмозглые крестьяне умеют $%+ bl лишь вино да пиво.

– Новый напиток? – заинтересовался Пикридий Гуделин.

Горгид припомнил, как однажды аршаум громогласно восхвалял напиток степей. Но грек забыл, из чего кочевники его приготовляют. Виридовикс, искренний любитель доброй выпивки, почти сразу перестал огорчаться из-за исчезновения Филеннар.

Вскоре девушка вернулась с громадным бурдюком из конской шкуры, на внешней стороне которой еще оставалась шерсть. По знаку Сивы она передала бурдюк Аригу. Тот принял сосуд так нежно, словно это был новорожденный младенец. Он развязал ремешок у верхней части бурдюка, поднял его и припал к горловине. Несколько секунд аршаум жадно и шумно пил. В степях считается признаком хорошего тона открыто наслаждаться угощением.

– А-ах! – выдохнул Ариг, вытирая губы рукавом.

– А, умирающий грешник! – воскликнул Виридовикс; на городском жаргоне это выражение обозначало пьянчугу. Галл поднял бурдюк, взяв его из рук Арига, но при первом же глотке выражение жадного ожидания на лице Виридовикса сменилось удивленной гримасой. Он плюнул на пол. – Фу! Какое отвратительное пойло! Из чего его делают?

– Из кислого кобыльего молока, – ответил Ариг. Виридовикс скроил рожу:

– Понятно. На вкус – как внутренности дохлой улитки.

Ариг гневно взглянул на Виридовикса.

Ланкин Скилицез и Мефодий Сива были привычны к кумысу и с удовольствием пили его, облизывая, по обычаю кочевников, губы. Когда очередь дошла до Гуделина, тот проглотил чуть-чуть – из вежливости. Чиновника не слишком огорчала необходимость передать бурдюк Горгиду.

– Тебе лучше привыкнуть к этому, Пикридий, – насмешливо проговорил Скилнцез.

– Эта фраза мне очень скоро надоест, – ответил чиновник с кислым видом.

Скилицез усмехнулся. Кумыс успел согреть его.

Горгид подозрительно понюхал наполовину пустой бурдюк. Грек ожидал услышать кислый сырной душок, но по запаху кумыс больше напоминал легкий чистый эль. Горгид отпил, подумав, что напиток имеет слабый привкус молока. По крепости кумыс не уступал сухому вину.

– Это совсем неплохая штука, Внридовикс, – сказал Горгид. – Попробуй еще раз. Если ты ожидал чего-то сладкого, как вино, то неудивительно, что нашел странным его вкус. Но уж конечно, тебе доводилось пробовать и худшее.

– Угу. Однако я пробовал и кое-что получше, – возразил галл и потянулся за кувшином вина. – В степи у меня не будет выбора, но сейчас я лучше хлебну вина. Прости уж, Ариг. Передай ему этот напиток из давленых улиток, грек, коли он так любит его.

Виридовикс опрокинул кувшин и припал к горлышку, жадно глотая и дергая кадыком.

Сива дал посольству небольшой отряд – десять человек.

– Этого достаточно, чтобы показать, что вы находитесь под защитой Империи, – объяснил губернатор. – Конечно, я мог бы отправить с вами весь мой гарнизон, но, боюсь, и этого будет недостаточно, случись с вами настоящая беда. К тому же я не хочу оголять крепость. Степные кланы могут объединиться и сжечь Присту. Они считают нас полезными до тех пор, пока мы не покажемся им опасными.

Губернатор разрешил посланникам выбрать себе лошадей – верховых и сменных – из конюшен гарнизона. Его щедрость избавила путешественников от мрачной необходимости обращаться к любезным соседям по гостинице, которые оказались лошадиными барышниками.

Как и предполагал Виридовикс, они были также шулерами. Горгид наотрез отказался играть с ними, но Ариг и Гуделин не проявили такой осмотрительности. Аршаум проиграл – и немало. Однако Гуделин внакладе не остался.

Услышав об этом, Скилицез выразительно улыбнулся:

– Чернильные души – бандиты куда большие, чем конокрады. Думаю, лошадиному барышнику никогда не угнаться за имперским бюрократом.

– Убирайся под лед, приятель, – ответил Гуделин. Золото звякнуло у него в поясе.

Однако в другом случае чиновник оказался достаточно умен, чтобы обратиться за советом к знающему человеку. Как Горгид с Виридовиксом, он попросил Арига помочь с выбором лошадей. Только Скилицез достаточно доверял своему опыту и чутью и сделал свой выбор так умело, что даже кочевник посмотрел на видессианского офицера с неприкрытым восхищением.

– Ты взял пару лошадок, от которых и я бы не отказался, – заметил Ариг.

– Как ты можешь такое говорить? – возопил Виридовикс. – Я знаю коечто о лошадях. По крайней мере то, что все кельты. Но такого большого табуна еще не видел. Все равно что куча фасоли в большом горшке.

Кельт неплохо описал грубоватых низкорослых степных лошадок. Они были крепки и не слишком красивы, совсем не похожи на чистокровных скакунов, столь ценимых в Империи.

Но Ариг сказал:

– Кому нужна большая лошадь? Степные лошадки пробегут расстояние в два раза большее, а травы им нужно куда меньше. Высокий конь просто умрет с голоду. Разве я не прав, моя красавица?

Он похлопал лошадь по губам и отдернул руку, когда она лязгнула зубами, пытаясь его укусить. Горгид засмеялся вместе со всеми, хотя и немного нервно. В самом лучшем случае грека можно было назвать «слабым наездником». Он очень редко садился на лошадь. Что ж, выбора нет. Однако слова Арига о том, что им предстоит провести в седле несколько месяцев, поневоле заставили его вздрогнуть.

x x x

Неделю спустя после прибытия «Победителя» в Присту посольство и сопровождающие его солдаты выехали из северных ворот города.

Хотя в отряде насчитывалось всего пятнадцать человек, с расстояния он казался куда больше. По обычаю кочевников, за каждым всадником шли пять или шесть лошадей, которые везли припасы и оружие. Кочевники обычно каждый день меняли лошадь, с тем чтобы животные не слишком уставали.

В лучах утреннего солнца сверкнули серебром воды залива Майотик. Он был вытянут к востоку на несколько километров, но пологие берега не скрывали его от глаз. За заливом темнел большой мыс, клином вдающийся в море. Впереди, на западе, до самого горизонта простиралась степь – плоская, ровная. Никто никогда не пытался измерить ее безбрежных просторов.

Горгид бегло осмотрелся, однако в настоящий момент ему было не до пейзажа. В основном он занимался тем, что пытался не свалиться с лошади. Как и бывает в подобных случаях, проклятое животное отлично чувствовало беспомощность всадника и, казалось, получало удовольствие, спотыкаясь в очередной раз. К счастью, и видессиане, и кочевники использовали удобные седла с высокими луками и это великолепное изобретение – стремена. Без такого подспорья грек бы уже не раз побывал на земле.

Однако даже все эти удобства не могли уменьшить усиливающуюся боль в бедрах и коленях. Горгид мог шагать целый день наравне с легионерами, но верховая езда требовала совсем других усилий. Неудобство усугублялось еще и тем, что короткие кожаные стремена, которые были в ходу у кочевников, заставляли сильно сгибать ноги.

– Зачем их делают такими короткими? – спросил грек командира отряда, сопровождавшего посольство.

Офицер пожал плечами.

– В Присте много хаморских вещей, – отозвался он. – Хаморы любят высоко подниматься в седле, чтобы удобнее было стрелять из лука.

Командир отряда, взятого в Присте, – высокий худощавый человек, загорелый и сильный, – был видессианином. Его звали Агафий Псой. Трое или четверо его солдат тоже были, судя по внешности, видессианами. Остальные, несомненно, принадлежали к числу местных жителей, и в их amp;(+ e текла смешанная кровь. Между собой солдаты говорили на странном диалекте, настолько густо насыщенном хаморскими словами и таком необычном по грамматике, что Горгад едва понимал их.

– У меня есть стремена подлиннее, – вмешался Ариг. – Нам, аршаумам, не нужны короткие стремена, чтобы видеть, в кого мы стреляем.

Это замечание вызвало злые взгляды солдат, но аршаум не обратил на них никакого внимания. Горгид с благодарностью взял у Арига стремена. Это сразу помогло – до определенной, правда, степени.

Но невзгоды грека были сущими пустяками по сравнению с тем, что переносил Пикридий Гуделин. Чиновник был влиятельной персоной в бюрократическом мире, однако вряд ли он уделял большое внимание физическим упражнениям. Когда первый день путешествия подошел к концу, он неловко свалился с седла и рухнул на кошму, как старик. Его мягкие руки жестоко пострадали от целого дня езды, и поводья стерли их почти до мяса. Со стоном опускаясь на землю, Гуделин сказал:

– Теперь я понимаю, как коварен был Гавр, когда поручил мне дипломатическую миссию. Вероятно, он хотел, чтобы мой истерзанный труп зарыли в степях. Боюсь, этому желанию суждено скоро сбыться

– Возможно, он хотел, чтобы ты своими глазами увидел, какую цену платят солдаты за твою безопасность и чего стоят удобства, которыми ты пользуешься в столице, – заметил Ланкин Скилицез.

– Какой смысл в цивилизации, если нет удобств? Живя в Видессе, о мой не в меру серьезный друг, ты должен спать у себя дома, в кровати, а не на подстилке посреди улицы.

Каждая косточка в теле Гуделина ныла от боли, но это ни в коей мере не помешало ему ладно молоть языком. Скилицез только хмыкнул и ушел вместе с солдатами собирать хворост для вечернего костра.

Вокруг огня разлилось приятное тепло. Во всем бескрайнем пространстве степи их костер был единственным. Глаз человека терялся в беспредельности. Горгид чувствовал себя одиноким и беззащитным в этой необъятной пустоте. Ему не хватало рвов и насыпей, которые возводили римляне, разбивая лагерь на ночь, куда бы их ни забросила военная судьба. В этой же неоглядной тьме могла скрываться целая армия, и часовые не заметили бы ровным счетом ничего. Горгид подскочил, когда ночная птица едва не задела его по щеке – ее привлекли насекомые, слетевшиеся на свет костра.

На завтрак путешественники ели копченое мясо, жесткий желтый сыр и тонкие пшеничные лепешки, которые испек на плоской походной сковородке один из солдат. Кочевники редко употребляли в пищу хлеб Печки были слишком громоздки для людей, которые постоянно кочевали с места на место. Не так-то просто оказалось разжевать жесткие и почти безвкусные лепешки. Горгид был уверен в том, что очень скоро он видеть их не сможет. Что ж, подумал он, при такой пище да еще после целого дня езды на лошади вряд ли ему придется слишком часто бегать в кусты. Климат также не способствовал уединенным походам на обочину: народы, живущие на севере, в условиях суровой зимы и резких ветров, чаще страдали запорами, чем южане. По крайней мере, так учит Гиппократ.

Мысли о медицине вдруг стали раздражать Горгида. Он хотел забыть о ней поскорее, раз и навсегда. Желая облегчить совесть, грек сделал заметку о солдатских способах приготовления пищи в степи.

Виридовикс был необыкновенно молчалив. Он ехал на лошади в хвосте отряда и крутил головой, озираясь по сторонам.

– Там никого нет, – сказал ему Горгид, подумав, что галл, возможно, тревожится, не преследуют ли их.

– О, как ты прав, грек, как ты прав! Совсем никого и ничего! – воскликнул Виридовикс. – Я чувствую себя жуком на тарелке. Небольшое удовольствие, согласись. В лесах Галлии так легко увидеть, где заканчивается мир, если ты только меня понимаешь. Здесь нет ни начала, ни конца. Сплошная бесконечность.

Грек наклонил голову в знак понимания. Он чувствовал себя не менее несчастным. Как и галл, он вырос в маленькой стране. В степи тщета и ничтожность жизни представали человеку слишком уж наглядно.

Ариг решил, что оба его товарища сошли с ума.

– Да я только тогда и чувствую себя живым, когда попадаю в степь, – заявил аршаум, еще раз повторив то, что говорил уже в Присте. – Когда я впервые приехал в Видесс, я боялся даже пройтись по улице. Мне все казалось, что эти дома вот-вот обрушатся мне на голову. До сих пор не понимаю, как это люди могут жить в подобных муравейниках.

– Как говорил Пиндар, привычка управляет всем, – сказал Горгид. – Дай время, Ариг. Мы тоже привыкнем к бесконечным просторам твоей степи.

– Да уж. Наверное, – проворчал Виридовикс. – Но пусть меня повесят, если я их полюблю.

Ариг пожал плечами, выражая полное безразличие.

По крайней мере, в одном широкий горизонт имел неоспоримое преимущество: все было видно на большом расстоянии.

Испуганные лошадьми, взлетели серые куропатки. Они летели низко, едва не задевая людей, быстро взмахивая маленькими крылышками. Несколько солдат положили стрелы на тетиву и пришпорили лошадей, чтобы догнать улетающих птиц. Двойные луки, сделанные из рогов антилопы, посылали стрелы, которые летели быстрее стремительного ловчего сокола.

– Нам не помешали бы силки или сети, – заметил Скилицез, когда три стрелы, одна за другой, просвистели мимо цели.

Однако солдаты Псоя с детства держали в руках луки. Далеко не все стрелы были посланы бесполезно. Они подстрелили восемь птиц. Горгид проглотил слюну при мысли о темном, нежном мясе.

– Хорошая стрельба! – сказал Виридовикс одному из солдат.

Его собеседник, имевший почти чисто хаморскую внешность, держал за ноги двух куропаток. Он дружески ухмыльнулся кельту.

Виридовикс продолжал:

– Твои стрелы летели так быстро, так прямо. Интересно, какой у тебя лук?

Солдат подал кельту свой лук. По сравнению с длинными луками, к которым привык Виридовикс, этот казался маленьким и невзрачным. Но кельт удивленно хмыкнул, потянув за тугую тетиву. Мышцы его рук вздулись буграми, прежде чем ему удалось натянуть лук кочевника.

– Да, это тебе не детские игрушки, – молвил Виридовикс, возвращая оружие всаднику.

Довольный произведенным на чужеземца впечатлением, солдат хитро улыбнулся.

– Твой щит! Дай! – сказал он. Он говорил по-видессиански с таким же сильным акцентом, что и кельт.

Виридовикс, который обычно носил щит за спиной, снял ремешок и протянул щит собеседнику.

Это был типичный щит кельтского воина: круглый, покрытый бронзой, со спиральными полосами металла, украшенный эмалью красного и зеленого цвета. Виридовикс держал свой щит в отличном состоянии. Кельт был до педантичности аккуратен в обращении с доспехами и оружием.

– Недурной, – оценил солдат и установил щит Виридовикса возле колючего кустарника. Затем отъехал метров на сто. С диким воплем солдат поднял лошадь на дыбы и помчался к щиту, пустив на всем скаку стрелу с очень близкого расстояния. Щит качнулся и завертелся на месте. Когда Виридовикс поднял его, в нем не было стрелы.

– Конечно, это лошадь его опроки… – начал было кельт, но остановился в изумлении. Ближе к краю щита виднелась аккуратная дырочка. Стрела пробила не только древесину, но и бронзу.

– Клянусь головами моих врагов! – воскликнул Виридовикс, покачивая головой.

Солдат поднял с земли стрелу, которая, пробив щит, отлетела еще на несколько метров, и положил ее в колчан со словами:

– У тебя недурной щит, да. Если бы я целился в свой, стрела улетела бы намного дальше.

Щит хамора был совсем маленьким – деревянным, обтянутым кожей. Он годился лишь на то, чтобы отбить рубящий удар меча.

Виридовикс проговорил:

– А я-то еще думал, дурак такой, что кочевники вооружены дрянью и плетутся, бедные, на заморенных клячонках, которым не выдержать тяжести e.`.h%#. меча и длинного лука.

– Разве не так? – спросил Горгид.

– Ты болван! – ответил кельт, махнув своим щитом у Горгида перед носом. – Раскрой глаза пошире. С такими луками они сделают из тебя решето и не поглядят, в доспехах ты или голый. Какой же смысл таскать на себе лишнее железо?

К удивлению вконец разозлившегося Виридовикса, Горгид вдруг взорвался смехом.

– Не вижу ничего смешного! – резко сказал кельт.

– Прости, – отозвался грек, записав что-то на табличке. – Просто сама мысль об оружии настолько эффективном, что защита от него невозможна, никогда не приходила мне в голову. Но знаешь, этот степной лук тоже не всесилен. Намдалени в своих кольчугах неплохо стояли под стрелами, и ничего с ними не случилось. Но как абстрактная идея эта мысль восхитительна.

Пытаясь засунуть мизинец в дырочку от стрелы, Виридовикс пробормотал:

– Чума на твои «абстрактные идеи»!

Большое коричневое пятно, появившееся вдали, медленно росло прямо на глазах. И вот отчетливо стало видно стадо коров. Рога возвышались над животными, как голые ветви деревьев в зимнем лесу. Рядом со стадом шли пастухи, судя по облику – хаморы.

Заметив приближающийся отряд, несколько кочевников вырвалось вперед. Их предводитель выкрикнул несколько фраз на своем языке, а затем, заметив среди всадников имперцев, добавил на ужасном видессианском:

– Кто? Что делаете? Зачем здесь? – Он даже не ждал ответа. Его крепкое лицо почернело от гнева, когда он увидел Арига. – Аршаум! – Хаморы схватились за оружие. – Что делать тут вместе с аршаум? – спросил кочевник Гуделина, возможно выбрав бюрократа потому, что тот был великолепно разодет. – Аршаум заставили все заморские кланы… Как повашему? Он заставил страдать. Ваш Император ест свиные кишки, раз иметь с ними дело. Я Олбиоп, сын Вориштана! Я говорю вам это! Я говорю правду!

– Мы убиваем! – крикнул один из хаморов Олбиопа.

Солдаты посольства схватились за мечи. Ариг уже держал наготове стрелу. Виридовикс и Ланкин Скилицез положили руки на рукояти, застыв в напряжении. Римский гладий Горгида все еще оставался в мешке. Грек молча ждал, что уготовит ему судьба.

В этот критический миг Пикридий Гуделин показал, чего он стоит.

– Остановись, о знатный Олбиоп, сын Вориштана! Если не хочешь, по неведению, свершить ужасную ошибку – остановись, молю! – изрек бюрократ драматическим голосом. Горгид подумал, что кочевник понял в этой пышной фразе только свое имя, но и этого оказалось достаточно, чтобы хамор обернулся к Гуделину.

– Переведи это, ладно? – прошептал чиновник Скилицезу. Офицер молча кивнул.

Гуделин принял торжественную позу и начал вещать по-видессиански:

– О вождь хаморов, если ты прервешь нити жизней наших, то свершишь злодеяние, подобного коему не свершалось, и будет оно печальнее самой твоей смерти! Воистину…

– Я не смогу этого даже повторить, не то что перевести, – изумленно вымолвил Скилицез, распахнув глаза.

– Заткнись, солдафон, – прошипел Гуделин и сделал грациозный жест, словно находился в толпе придворных.

Скилицез худо-бедно принялся толмачить. Гуделин разливался соловьем.

– Злодеяние сие запомнится вовеки, оно останется в памяти степных народов, ибо подобного зла никогда доселе не творилось и не ведали такого минувшие времена. Никто, о, никто не решался на такое, прежде чем ты, о вождь, отважился преступить высокие законы человечности. Всем станет известно: Олбиоп, сын Вориштана, поднял руку на послов. Ужасная слава превзойдет само убийство!

Перевод был весьма жалкой копией оригинала, ничтожным подражанием, лишенным пышных оборотов, отступлений, смены грамматических времен и прочих ораторских ухищрений. Но это не имело значения. Гуделин заворожил кочевников, несмотря на то, что те не понимали ни слова. Как большинство необразованных, темных людей, они высоко чтили тех, у кого хорошо подвешен язык. Чиновник же мог считаться мастером в старейшей школе виртуозов словоплетения.

– Позвольте мне посему напомнить вам, что до нынешнего дня отношения наши были незапятнанно-чистыми и незамутненно-дружескими. Конечно же, пристойно нам сохранять их в духе любви и братства! Ведомо мне, что в ином случае не сможете вы наслаждаться благами спокойной совести. Дружба и понимание – вот что предлагают вам ныне те, кто предстал пред вашим взором! Понимание, которое, разумеется, не может быть отброшено, словно хлам, внезапной злой переменой человеческой воли, мимолетной, как…

Гуделин поклонился хаморам. Они кивнули, загипнотизированные пышными словесами.

– О чем он говорит? – недоумевая, спросил Виридовикс Горгида.

– Вся эта болтовня означает: «Не убивайте нас!» – ответил грек.

– А, – протянул кельт. – Я сперва так и подумал, но не был до конца уверен.

– Не беспокойся, кочевники тоже ни хрена не понимают.

Цветистая видессианская речь, шедевр имперского витийства, уснащенная всякими фокусами, не слишком подавляла воображение Горгида. Он привык к чистому, лаконичному и деловому стилю. Некоторые речи требовали несколько часов для произнесения – и все ради того, чтобы изречь нечто абсолютно бессодержательное.

Но искусство Гуделина сделало свое дело. Хаморы проглотили все его пышные фразы, не поперхнувшись.

– А, Серебряный Язык! – сказал Олбиоп Гуделину. – Ты придешь наша деревня с нами! Ты – есть, ты – провести ночь, ты – веселиться!

Он наклонился и поцеловал видессианина в щеку. Гуделин принял этот знак внимания, не изменившись в лице, но когда Олбиоп отвернулся, чтобы отдать приказания остальным хаморам, чиновник испуганно поглядел на своих спутников.

– В дипломатии есть некоторые вещи, к которым я никогда не привыкну, – прошептал он в ужасе. – Неужели в степях никогда не моются?

Он потер щеку и несколько раз вытер руку об одежду. Большинство хаморов возвратились к стаду. Человек пять остались с Олбиопом, желая проводить посольство.

– Иди со мной, ты – и вы все! – сказал вождь.

Агафий Псой вопросительно взглянул на Скилицеза. Тот утвердительно кивнул.

– Как это – у варваров что, есть поселки? – спросил Горгид, когда Олбиоп отъехал от него на достаточное расстояние. – Я думал, они постоянно кочуют, следуя за своими стадами.

Скилицез пожал плечами:

– Когда-то владения Видесса простирались далеко за Присту. Существовали крестьянские поселения в степи. Некоторые сохранились до сих пор. Кочевники смотрят на крестьян как на своих рабов. Настанет время, и эти последние крестьяне погибнут или тоже станут кочевниками. Большинство уже забыло веру Фоса.

Незадолго до заката экспедиция достигла поселка. Всадники миновали несколько полуразвалившихся зданий – свидетелей лучших времен, когда поселение было куда больше. Один из хаморов пустил стрелу в собаку, которая гавкала громче других. Стрела скользнула по ноге пса, и он умчался с громким воем. Товарищи хамора громко завопили.

– Они насмехаются над ним за то, что он не попал точно в цель, – объяснил Скилицез, зная, что Горгид все равно спросит.

– Староста! – позвал Олбиоп по-видессиански, когда они выехали на центральную улицу, заросшую травой. После этого хамор выпалил какое-то ругательство на своем языке.

Пожилой мужчина в грубом домотканом халате вышел из /.+c` '" +("h%#.ao дома. Остальные жители поселка не показывались.

Староста отвесил Олбиопу низкий поклон и распростерся перед ним на траве, словно подданный Империи перед Туризином Гавром. При виде такого преклонения перед варваром, да еще столь невысокого происхождения, Скилицез стиснул зубы – однако промолчал.

– Нам еда, где спать и… как по-вашему? Да, защита от холода, – приказал Олбиоп, загибая пальцы. Затем добавил что-то на своем языке. Задал вопрос Псою; тот охотно кивнул.

Горгид поклялся себе, что научится говорить на этом языке. Он слишком много упускал и чересчур зависел от друзей, которые ему переводили. Псой все еще ухмылялся.

– Я думаю, мы разобьем лагерь прямо на улице. А вы, господа послы, веселитесь. Желаю хорошо провести время.

Младший офицер коротко переговорил со своими солдатами. Те начали ставить палатки на деревенской площади. По приказанию вождя хаморы Олбиопа пошли за ними. Сам Олбиоп остался с послами.

Староста отвесил низкий поклон послам.

– Вам это доставит удовольствие, – сказал он. Староста говорил на довольно архаичном видессианском языке с резким степным акцентом. Поселок слишком давно был отрезан от Империи и ее живой, изменчивой речи.

Дом, к которому староста подвел путешественников, был когда-то храмом Фоса. Деревянный шпиль все еще венчал крышу, хотя позолоченный шар уже давно упал. Сама крыша была залатана соломой. Куски белой глины покрывали стены, сложенные из грубого пористого местного камня. Двери в храме не было – ее заменяла кожаная занавеска.

– Что ж, вот дом для путешественников, – показал староста. Он не вполне понял причины колебания некоторых видессиан. – За вашими лошадьми присмотрят. Берите для костра что нужно. Топлива здесь хватает. Я пойду за едой и другим. Сколько вас будет? – Он дважды пересчитал путешественников и вздохнул: – Шестеро. Что ж…

– Прими нашу благодарность, исходящую из самой глубины сердца при виде столь щедрого гостеприимства, – вежливо изрек Гуделин и спрыгнул с лошади, испытывая явное облегчение. – Если нам понадобится вдруг еще какая-нибудь небольшая услуга, не позволишь ли ты узнать твое имя?

Староста уныло посмотрел на бюрократа. Угрозы и проклятия – к этому он уже давно привык. Какую новую опасность таили сладкие слова? Но не обнаружив в пышной фразе на первый взгляд ничего страшного, нехотя ответил:

– Меня зовут Плинтий.

– Великолепно, дорогой Плинтий. Еще раз прими нашу благодарность.

Окончательно сбитый с толку, староста увел лошадей.

– Фос милостивый, какое ужасное имя! – воскликнул Гуделин, едва тот скрылся. – Что ж, посмотрим, что тут у нас?

Судя по его тону, он ожидал увидеть кошмар.

В здании бывшего храма застоялся запах пыли и сырости. Путешественники, похоже, нечасто бывали здесь. Скамьи, когда-то окружавшие алтарь, давно исчезли. В степи древесина была слишком дорога, чтобы бросить ее покрываться пылью. Все равно храм давно уже никто не посещал. Что толку сидеть здесь на скамьях? В поселке много лет назад забыли о почитании Доброго Бога видессиан.

Алтарь тоже давным-давно куда-то делся. Вместо него был сложен очаг. Скилицез прав, подумал Горгид. Даже самая память о Фосе ушла из этих краев.

Видессианский офицер достал трут и кресало и быстро разжег огонь. Послы с наслаждением растянулись на кошмах, постеленных на грунтовом полу. Гуделин вздохнул с нескрываемым удовольствием. Из всех видессиан он был самым никудышным наездником и здорово натер себе седалище. Его мягкие ладони покрылись пузырями и мозолями.

– У тебя не найдется чего-нибудь от этого? – спросил он Горгида, показывая свои израненные руки.

– Боюсь, я взял с собой очень немного лекарств, – ответил грек, не желая подробно вдаваться в причины, по которым решил бросить ремесло "` g. Но увидев чужую боль, добавил: – Масло и мед в равных частях помогут тебе, мне кажется. Попроси Плинтия.

Огонь вспыхнул ярче, когда новый брусок спрессованной соломы полетел в костер. Горгид заметил на стене небольшое голубое пятно. Он подошел ближе, желая взглянуть. Это было все, что осталось от фрески, некогда украшавшей стену. Равнодушие, сырость и плесень, сажа и немилосердное время уничтожили роспись. Как и сам поселок, храм превратился в жалкие руины великой мечты.

Кожаная занавеска отодвинулась. Гуделин открыл было рот, желая попросить Плинтия, чтобы тот дал ему мазь для рук. Но в бывшую святыню, превращенную в караван-сарай, вошел не староста. Шесть девушек несли еду, ножи, вилки и мягкие матрасы, а последняя шла, сгибаясь под тяжестью бурдюков с напитками. Горгид был уверен, что она несла кумыс.

Олбиоп радостно зарычал, вскочил, схватил одну из девушек, крепко сжав ее в объятиях, и тут же начал шумно целовать. Она едва успела передать подруге сковородку и бутылку с соусом. Грубые пальцы кочевника гладили ее по рукам, развязывали завязки длинной свободной туники.

– Хамор – свинья, конечно, но незачем так ужасаться, – сказал Скилицез Горгиду. – Дать гостям на ночь женщин – просто проявление обычной вежливости. А вот если ты откажешься от женщины, то это будет уже непростительная грубость по отношению к степнякам.

Грек был чрезвычайно смущен, но вовсе не по той причине, что предположил Скилицез. Он уже не мог припомнить, сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз спал с женщиной. Не меньше пятнадцати. И тогда это предприятие отнюдь не увенчалось успехом. Но теперь, как выясняется, выбора нет. Отказ (видессианин объяснил это с предельной ясностью) невозможен.

Горгид попытался не думать о цене провала и о том, как он будет выглядеть в глазах своих товарищей.

Виридовикс, напротив, весело завопил, услышав слова Скилицеза, и тут же нежно обнял одну из девушек. Более прихотливый в выборе подруги, чем хамор, кельт мгновенно нашел самую красивую из шести. Она была невысокого роста, худенькая, с вьющимися каштановыми волосами и большими голубыми глазами. В отличие от остальных, она украсила тунику большой брошью из полированного нефрита.

– И как же тебя зовут, моя славная малышка? – спросил кельт с улыбкой, глядя на нее сверху вниз: он был почти на голову выше.

– Эвантия, дочь Плинтия, – ответила она застенчиво.

– То есть ты хочешь сказать, что староста – твой отец? – Когда она кивнула, Виридовикс усмехнулся: – В таком случае, ты, наверное, похожа на свою мать, потому что отец твой далеко не красавец.

Девушка наклонила голову, улыбнувшись в ответ. Горгиду уже и прежде доводилось видеть, как кельт пускает в ход свои чары. Лишь немногие девушки оставались к ним равнодушны.

– Я никогда не знала, что бывают люди с волосами цвета меди, – сказала Эвантия. – И речь твоя тоже необычна. Из каких далеких краев ты прибыл?

Виридовикс приступил к рассказу, словно нырнул в пучину. Он задержался на несколько мгновений, чтобы взять матрас из рук Эвантии и расстелить его на полу.

– Садись рядом, моя милая, тебе будет удобнее слушать.

Он подмигнул через ее плечо Горгиду.

Остальные быстро выбрали себе подруг. Девушки из поселка были не слишком огорчены своей долей – за исключением той, которая досталась Олбиопу, грубо и немилосердно тискавшему ее.

Подумав, Горгид пришел к выводу, что возможности избежать неизбежного не имеется. Местные жители лишь следуют старому обычаю своего народа. Сами греки лишь недавно отказались от той же практики.

Подругой Горгида оказалась девушка по имени Спасия. Она была полненькой хохотушкой. Голос ее звучал мягко и приятно. Горгид вскоре убедился, что Спасия далеко не глупа, хотя не имеет ни малейшего представления о том, что делается в огромном мире за пределами ее родного поселка.

Глаза Спасии все время скользили по лицу грека.

– Что-нибудь не так? – спросил он. Неужели она почувствовала, что не может возбудить в нем желания?

Но она ответила более чем безыскусно.

– Ты не этот… как их называют? Не евнух? У тебя такие гладкие щеки.

– Нет, – Горгид попытался не рассмеяться. – У нашего народа есть обычай брить бороду.

Он сунул руку в мешок и показал бритву, сделанную в виде листа. Девушка потрогала острое лезвие.

– Зачем держаться такого неприятного и болезненного обычая? – спросила она.

Горгид улыбнулся, не сумев найти ответа.

Женщины приготовили еду: жареных цыплят, уток, зайцев, свежий хлеб (настоящий хлеб, поскольку в поселке имелись мельница и пекарня), несколько пирогов с начинкой из разных ягод и ко всему – различные специи, травы, салат из свежих овощей. Великолепный аромат жареного мяса разлился по залу бывшего храма.

Благодушествуя после сытного обеда, Гуделин откинулся на мягкий матрас и погладил живот. Голова у него слегка гудела после нескольких добрых глотков крепкого кумыса. Вместе с видессианами и Виридовиксом он потешался над Олбиопом и Аригом, которые отказались от салатов. Для кочевников зелень и овощи были пищей скота.

– Ну ладно, полно вам смеяться над ними, – сказал Виридовикс. – Нам же лучше – больше достанется. Забьем желудки под завязку.

Грек неплохо справился с обедом. Некоторые овощи и приправы (например, белый хрен, который оказался таким острым, что слезы хлынули из глаз) были для него в новинку. Соус из масла и уксуса приятно сдобрил обед.

Но если кочевники и не проявили желания жевать огурцы и капусту, то они с лихвой возместили это питьем, жадно глотая крепкий кумыс. Они облизывали губы и рыгали, показывая, что им понравилось очередное блюдо. Что ж, у каждого народа свой обычай.

Подруга Олбиопа подавала ему бурдюк так часто, как только могла. Горгид предположил, что она хочет напоить его до бесчувствия. Однако ее ждало разочарование. Хамор был опытным пьяницей, и свалить его с ног оказалось невозможно. Он помнил, что его ждут и другие развлечения. Когда он притянул к себе девушку и стащил с нее тунику, она сдалась без энтузиазма. У нее было лицо человека, который неудачно пытался схитрить, потерпел поражение и теперь пожинает плоды провалившегося заговора. Горгид подумал, что хамор выйдет с ней на улицу, но тот сорвал свою меховую куртку, штаны и сапоги и упал на девушку, словно рядом никого больше не было.

Грек отвел глаза. Пикридий Гуделин притворился, будто не замечает. Он не пропустил ни слова из той истории, которую рассказывал своей подружке. Ариг и Скилицеэ, привыкшие к тому, что делается в степи, сами раздевали девушек.

На мгновение Виридовикс широко раскрыл глаза, в которых читалось удивление и отвращение. А затем ухмыльнулся и обнял Эвантию. Она крепко обвила его руками.

Гуделин поймал взгляд Горгида.

– Попал в Видесс – так рыбу ешь, – сказал он и опустился на матрас вместе со своей подругой.

– Эй, тут придется давить посильнее, чем на гусиное перо! – крикнул ему Скилицеэ. Чиновник ответил грязным жестом.

Горгид все еще не решался дотронуться до Спасии. Оргия, буйствовавшая вокруг, не возбудила и не развеселила его. Он смотрел на любовников, словно врач на пациентов. Старые привычки умирают медленно. Тела двигались в мерном такте, сплетались, размыкались. Горгид равнодушно слушал вздохи, тяжелое дыхание. Время от времени раздавался радостный крик наслаждения или взрыв веселого смеха.

Грек почувствовал на себе пристальный взгляд Спасии.

– Я не нравлюсь тебе, – сказала она. Это было утверждение, а не "./`.a.

– Нет, просто я… – начал грек. Хриплый вопль Олбиопа прервал его. Хамор оперся на локоть, набираясь сил перед новой атакой.

– Что не работать. Бабья Морда? – насмешливо окликнул его хамор. – Зачем я дал тебе женщину? Ты не знать, что с ней делать!

Лицо Горгида запылало. По крайней мере, надо попытаться. В глазах Спасии стояла тихая жалость, когда он коснулся рукой ее тела и склонился над ней. Она казалась доброй. Возможно, это как-то поможет… Само ощущение ее маленьких, мягких губ было для него странным, а упругое касание ее груди – чем-то непонятным и отвлекающим. Он привык к твердости совсем другого объятия.

Неловко, все еще чувствуя на себе взгляды соседей, Горгид помог ей раздеться. Грек был худым и мускулистым. Он оказался сильнее и крепче, чем выглядел на первый взгляд. Таким он был, наверное, в двадцать лет и, скорее всего, к шестидесяти годам его фигура останется такой же.

Снова поцеловав Спасию, он бережно уложил ее на матрас. Ее губы были сладкими, а тепло ее тела приятно успокаивало. Но он все еще не решался сделать первый шаг.

Виридовикс весело свистнул и, указав пальцем на чиновника, крикнул Олбиопу:

– Нет, ты только погляди, милый мой хамор! Ты не зря назвал его Серебряным Языком! Он зацелует ее до смерти! Эй, молодец, чернильная душа! Оправдывай свое прозвище!

Кочевник и галл принялись на пару подбадривать Гуделина воплями. На мгновение Горгид подумал, что эти крики обращены к нему, и вздрогнул. Но то, что соседи отвлеклись от него, не слишком придало ему бодрости.

– Прости меня, – тихо обратился он к Спасии. – Ты не виновата…

– Можно мне помочь? Ты так ласков с незнакомкой, которую никогда больше не увидишь…

Пораженный, грек начал было возражать, но остановился на полуслове.

– Может быть, ты и вправду сможешь помочь мне, – сказал он и коснулся ямки на ее шее. Это напомнило ему нежность знакомого жеста. Горгид едва не вскрикнул, когда почувствовал, что его тело ответило на ласку. Он отвел лицо Спасии в сторону и лег рядом на матрас.

– Ну вот, – прошептала она, счастливо вздохнув. Вскоре ее дыхание стало коротким и прерывистым, зубы впились в его губы, руки обвились вокруг тела и притянули его к себе. Он тихо засмеялся, когда она задрожала и вытянулась.

Горгид бросил все и ушел в степи, желая порвать с прошлым. Но что он до такой степени освободится от груза былого – этого он никак не ожидал. По иронии ситуации, поскольку сам он не находился во власти эмоций, он смог продолжать любовную игру гораздо дольше, чем все его товарищи. Спасия полуоткрыла рот. Ее глаза сияли. Настала очередь Олбиопа, Виридовикса и Арига аплодировать выносливости грека. Когда наконец все кончилось, хамор подошел к нему и хлопнул его по мокрой от пота спине.

– Я был неправ, – сказал Олбиоп. Это было далеко не шуточным признанием от упрямого степняка.

Дебош продолжался далеко за полночь. Кумыс и горячие объятия сменяли друг друга. Защитив свою репутацию мужчины, Горгид решил, что может спокойно воздержаться от дальнейшего участия в оргии. Впрочем, и Спасия не настаивала на этом. Они лежали, прижавшись друг к другу, и тихо разговаривали. Он рассказывал о своем путешествии, а она – о жизни в поселке, пока сон наконец не сморил обоих.

Перед тем как заснуть, Спасия негромко сказала:

– Я надеюсь, что ты подарил мне сына.

Это снова разбудило уже засыпавшего грека. Но единственным ответом на его тихий вопрос было ее ровное дыхание. Он прижался ближе и заснул.

На следующее утро громким стоном всех пробудил Олбиоп. Держась обеими руками за голову, будто опасаясь, что она отвалится, хамор откинул в сторону кожаную занавеску и, все еще голый, побежал к колодцу. Горгид слышал, как хамор ругается, проклиная веревку и тяжелую бадью. Затем Олбиоп обрушил воду на свою раскалывающуюся голову. Другие хаморы "%a%+. смеялись над его печальным состоянием.

Кочевник вернулся назад. Вода стекала с его жирных волос. Это было его первое купание за долгое время. Несмотря на «ванну», от кочевника исходил тяжелый дух пота, своего и лошадиного. При одной только мысли о завтраке Олбиоп содрогнулся, но глотнул кумыса из бурдюка.

– Клин клином вышибают, – сказала Спасия. – Это спасет его от похмелья.

Девушка поджаривала заячью ножку для Горгида. Одетая, она снова казалась ему совсем чужой.

Грек копался в своем мешке. Надо же, сколько лишнего барахла с собой набрал! Наконец он нашел маленькую серебряную коробочку для порошковых чернил с изображением Фоса на крышке и протянул ее Спасии.

Спасия попыталась отказаться:

– Прошлой ночью ты отдал мне всего себя.

– Обмен был равным, – ответил он. – Возьми эту вещь хотя бы за то, что ты сумела расширить мои горизонты.

Она посмотрела недоумевающе, но он не стал ничего объяснять. В конце концов она все же приняла подарок, смущенно пробормотав слова благодарности.

Все прощались с подругами.

– Нет, девочка, ты не можешь пойти с нами. Это была только одна ночь, – терпеливо повторял Виридовикс Эвантии. Не в первый раз уже кельт говорил слова прощания случайной возлюбленной. Он не любил обрывать такие встречи небрежно. Хотя Виридовикс и не упускал случая помахать кулаками, он ни в коей мере не был черствым человеком.

Окруженное взводом солдат из Присты и кочевниками Олбиопа, посольство выехало из поселка. Маленький пес бежал за путниками, пока один из хаморов не сделал вид, что хочет сбить его лошадью. Собака отскочила в сторону, со страхом оглянувшись назад.

Вскоре расстояние поглотило поселок; людей, здания, улицы, и наконец весь печальный маленький осколок Империи исчез вдали.

Кочевники недолго следовали за имперским отрядом. Стада ждали возвращения пастухов. Олбиоп обменивался остротами с Агафием Псоем и его солдатами – они наперебой хвастались своей силой в любовных сражениях.

– А вот Бабья Морда, – сказал Олбиоп, бесцеремонно ткнув пальцем в Горгида. – Он неплохо ее сделать, эту девку, неплохо – для такого.

– Убирайся к воронам, – пробормотал грек по-латыни. Он не хотел, чтобы кочевник его понял.

Но Олбиоп даже не услышал его.

– Ты, Псой, ты осторожней. Поймать тебя, когда ты не охранять… как там говорится? Не охранять послы – мы убить тебя.

– Ладно, назначай место для поединка. Посмотрим, кто кого, – ответил командир отряда в том же шутливо-серьезном тоне. Но и он, и кочевник – оба знали, что может настать такой день, когда эти слова перестанут быть только шуткой.

Еще раз махнув рукой на прощание, Олбиоп и его кочевники развернулись и ускакали к югу.

– Ну что ж… в путь! – сказал Скилицез.

– Пожалуйста, подождите минутку, – сказал Горгид.

Он слез с седла и развязал шнурки своего походного мешка. Остальные с любопытством смотрели, что он делает. Вытащив бритву, грек забросил ее подальше и наклонил голову, обращаясь к Скилицезу:

– Благодарю. Пора в путь.

Глава третья

Спелая клубничка пролетела мимо головы Марка и расплющилась о белую стену казармы.

– Пожалуйста, Пакимер… – вымолвил трибун устало. – Убери эту дурацкую катапульту и послушай меня…

– Я только пошутил. – Лаон Пакимер был сама невинность. Боевые шрамы, густая борода – а забавляется как малое дитя. И сейчас глядит на трибуна с хитренькой улыбочкой.

Пакимер командовал отрядом легкой кавалерии хатришей и, как всякий хатриш, ни перед чем не испытывал пиетета. Хатриши, насколько знал их Скавр, редко относились к чему-либо с должной серьезностью.

Однако несмотря на это, Скавр был рад, что Пакимер решил прийти на совет офицеров легиона. Хотя хатриши не состояли под официальной командой трибуна, нередко случалось так, что всадники Пакимера бились бок о бок с римской пехотой.

Похоже, клубника и впрямь подала какой-то странный сигнал, потому что офицеры легиона, как по команде, прервали свои разговоры и уставились на Марка. Скавр поднялся со стула, стоящего во главе стола, и прошелся по комнате, чтобы собраться с мыслями. Красное пятно от ягоды на белой штукатурке мешало сосредоточиться.

– Держу пари, все началось сначала, – сказал он наконец. – Иногда мне кажется, что мы никогда не сможем начать войну с Иездом. Сперва смута, Ортайяс Сфранцез, потом мятеж Ономагула, а теперь великий… – Скавр выговорил это слово с иронией, – барон Дракс.

– Что нового слышно о Драксе? – после краткого колебания спросил Секст Муниций. Это был первый совет, на котором он присутствовал в качестве младшего офицера. Муницию постоянно казалось, что все остальные знают куда больше, чем он.

– Боюсь, тебе известно столько же, сколько прочим. Когда Апокавк принес вчера эти вести, он совершенно правильно сказал: Дракс разбил Ономагула и после этого внезапно оказался во главе единственной боеспособной армии на всей западной территории. Такое хоть кому вскружит голову. Похоже, наш дражайший барон решил отхватить себе кусок пожирнее.

– Но ведь западные территории – Гарсавра, Кипас, Кизик – исстари были нашими, – возмутился Зеприн. Его красное лицо запылало от гнева.

Зеприн Красный говорил «наши», хотя не был видессианином. Однако халогай служил Империи так долго, что привык считать ее своей родиной, – точно так же, как для Фостия Апокавка родным стал римский легион. До роковой битвы при Марагхе Зеприн имел высокое звание в отряде императорской гвардии. Впрочем, до той битвы многое было иначе…

– Намдален тоже был когда-то частью Видесса, – напомнил трибун.

Хмыкнув, Зеприн резко тряхнул головой.

– Раз уж мы заговорили об этом, – продолжал Марк, – то думается мне, сейчас Дракс пытается осуществить старую заветную мечту намдалени – построить на материке Новый Намдален. Как только весть о мятеже Дракса достигнет Княжества, сюда хлынет толпа жадных до власти баронов. Все они рванутся на запад, чтобы успеть отхватить себе кусок пирога побольше, пока еще возможно. Единственное, что может остановить этот кошмар, – как можно скорее сломать хребет Драксу.

Накхарар Гагик Багратони – командир васпураканского отряда в составе легиона – поднял руку в знак того, что хочет говорить.

– В Княжестве у Дракса куда меньше союзников, чем здесь. – Видессианский язык давался накхарару нелегко. На его широком лице с орлиным носом появилось напряженное выражение. – В столице скопилось множество солдат Аптранда. Как ты думаешь, как поступит с ними Туризин?

– Даю золотой за правильный ответ, – пробормотал Гай Филипп.

Багратони поднял густые брови. Он не понял смысла сказанного.

– Я вижу три выхода и все три – очень рискованные, – задумчиво проговорил Марк и начал загибать пальцы: – Туризин может отделить их от основной армии и отправить куда-нибудь подальше, например, на границу с Хатришем. Тогда они окажутся в стороне от событий. С другой стороны, кто сможет удержать Аптранда, если он вдруг решит последовать примеру Дракса?.. Дальше. Туризин может оставить их здесь, в столице, но это тоже опасно. Если намдалени Аптранда захватят Видесс, Империя погибнет…

Скавру вдруг вспомнилось, как Сотэрик с восторгом говорил о такой возможности.

Багратони вполголоса переводил слова Марка своему второму офицеру – Месропу Аногхину, тощему длинному васпураканину, еще более густобородому, чем накхарар. Если Гагик Багратони говорил повидессиански запинаясь, то ближайший помощник васпураканского командира -% знал на этом языке ни слова.

– Либо же император не станет отделять намдалени от своей армии, – заключил Марк, загибая третий палец. – Тогда Туризину останется лишь надеяться на то, что они не переметнутся к Драксу, как только им представится такая возможность. Впрочем, мне тоже, – добавил Марк, чем вызвал дружный хохот.

– Во-во. Как раз этого нам и не хватало, – сказал Гай Филипп. – Помню, помню, как мы стояли, выдерживая лобовые атаки их проклятой тяжелой конницы. Биться с ними в открытую – само по себе уже плохо. Но у меня кровь стынет в жилах при мысли о том, что они могут нанести нам предательский удар в спину.

– Я слышал, что Дракс и Аптранд – враги, – сказал Муниций. – Это правда?

– Да, они соперничают. Правда, я не знаю почему, – ответил Марк, оглядывая присутствующих. – Может быть, кто-нибудь знает?

– Я, – быстро сказал Лаон Пакимер.

Скавра это почему-то не удивило. Любопытные, как воробьи, хатриши были просто созданы для сбора и распространения сплетен.

Пакимер охотно пустился в объяснения.

– Когда-то они были друзьями и союзниками и объединенными силами осаждали замок одного барона. Замок был расположен на озере. Аптранд удерживал подходы по суше, а Дракс – подступы к воде. Так они дружно сидели и ждали, пока их враг помрет от голода. Однако тот продолжал обороняться, хотя и знал, что это бесполезно. Мне кажется, он не хотел сдаваться Аптранду.

Вспомнив холодные глаза Аптранда, в которых навеки застыл лед, Скавр внезапно хорошо понял несчастного осажденного барона.

– Ну вот, – продолжал Пакимер, – в один прекрасный день он открыл ворота замка и впустил… одного только Дракса. Когда Аптранд потребовал свою долю добычи, наш великий барон… – хатриш произнес это слово с таким же сарказмом, что и Марк, – послал своего бывшего союзника подальше и велел ему не совать нос в чужие дела.

Пакимер усмехнулся.

– Что ж, причина ясна, – пробурчал Зеприн Красный. – Проклятье богов на тех, кто нарушает клятву.

Похоже, труды святого Кведульфа пропали втуне – халогаи до сих пор оставались язычниками и поклонялись своим жестоким богам.

История, рассказанная Пакимером, странным образом приободрила Марка. По крайней мере, между вождями намдалени существовала старая, непримиримая вражда. Опытные политики Видесса сумеют использовать это обстоятельство и обратить его себе на пользу.

На мгновение трибун задумался о том, насколько преданы ему Гагик Багратони и другие васпуракане. Да, йезды согнали их с родной земли, лишили родины, вынудив искать убежища в Видессе, – такова жестокая реальность. Но впоследствии васпуракане пострадали еще и от погрома, который устроил видессианский жрец-фанатик Земарк. И это тоже реальность, может быть, еще более жестокая.

Кто знает, вдруг для васпуракан Дракс и его намдалени – союзники, а не враги? Что мешает Багратони объединиться с Драксом? Ведь и васпуракане, и намдалени в глазах видессианской ортодоксальной Церкви равно еретики.

«О боги, – подумал Скавр. – вот еще одна проблема, которая не даст мне заснуть спокойно». Марк решил пока что выбросить все это из головы. Ему предстояли куда более неотложные дела.

Совет вскоре закончился. Командиры получили немало пищи для размышлений – им будет над чем поразмыслить на досуге.

Когда все уже расходились, Скавр подозвал к себе Гая Филиппа.

– А что бы на месте Туризина Гавра сделал ты? – спросил Марк, решив положиться на опыт и здравый смысл ветерана.

– Я? – Старший центурион хмыкнул и почесал иссеченную шрамами щеку. – Думаю, я поискал бы себе другое занятие.

– Давайте!.. Давайте!.. Не зевайте!.. – кричали моряки, когда +%#(.-%`k один за другим грузились на транспорты, которые должны были перевезти их через узкий пролив, называемый видессианами Бычий Брод. За Бычьим Бродом открывалась дорога на запад.

Один из моряков, видимо более добродушный, чем прочие, добавил:

– Поглядывайте под ноги, ребята. После дождя сходни скользкие.

– Сам бы ни за что не догадался, – язвительно заметил Гай Филипп. Он плотно кутался в плащ, уберегая доспехи и оружие от сырости.

Марк предпочел бы грузиться на корабли в Неорезианском порту, расположенном в северной части Видесса, а не в южном – Контоскалионе. Грозовые тучи собирались именно здесь, на юге, а у легионеров не было никакого укрытия от дождя. Время от времени кто-нибудь из солдат оступался и падал в воду. За всплеском следовал град проклятий. К счастью, здесь было неглубоко.

Немного в стороне, у доков, пугливо поводили головами лошади, когда хатриши и хаморы вели их на борт.

За спиной Скавра неуклюже плюхнулся на палубу Сенпат Свиодо. Он взмахнул руками, пытаясь удержаться на ногах, и струны его неразлучной лютни зазвенели.

– Грациозен и ловок, как кот! – объявил молодой васпураканин.

– Как пьяный трехногий кот – вот это ближе к истине, – поправил Гай Филипп.

Язвительное замечание ни на миг не обескуражило Сенпата – в ответ он скорчил гримасу.

Его жена оказалась на корабле минутой позднее. Помощи ей не требовалось – ее прыжок был гибким, как прыжок пантеры. В который раз уже Марку подумалось о том, что Неврат – необыкновенная женщина. Она была очень красива – той особенной красотой, что отличала уроженок Васпуракана. Ее лицо с резкими чертами, немного жестковатое, не имело ничего общего с точеной скульптурностью видессианских лиц – вместе с тем оно было прекрасно. Неврат куталась в большую белую шаль, но даже сейчас ее фигура вызывала восхищение всех присутствующих.

Как и ее муж, Неврат была одета в тунику и широкие, свободные штаны. Тонкая сабля висела на ее поясе – это было боевое оружие, которое не раз использовалось в деле. Неврат великолепно держалась в седле, а ее мужеству мог позавидовать любой опытный воин. После сокрушительного разгрома видессианской армии при Марагхе заурядный человек никогда не решился бы покинуть безопасные стены Клиата ради того, чтобы отыскать в степи легионеров. Ведь тогда Неврат не имела ни малейшего понятия ни о том, где их искать, ни о том, живы ли они вообще! И все-таки она разыскала их…

И, как будто всего этого было еще недостаточно, они с Сенпатом понастоящему любили друг друга. Казалось, между этой парой никогда не пробегают тени. Скавру случалось подавлять в себе ревность к их счастью.

Женщины одна за другой поднимались на борт. Вместе с солдатскими женами шли их дети. Ирэн, подруга Муниция, соскочила на палубу почти так же ловко, как и Неврат, а затем приняла на руки двух своих дочек. Третья дочь Ирэн сидела на руках Хелвис. Девочка была всего на несколько месяцев старше Дости.

Мальрик, конечно же, прыгнул на палубу сам, без посторонней помощи, оступился и с хохотом покатился по доскам, пока не врезался в канатную бухту. Следом за ним прыгнула и Хелвис.

Марк и Неврат бросились к ней, чтобы поддержать ее.

– Очень глупо! – резко сказала Неврат. Ее карие глаза сердито заблестели.

– Не тебе бранить меня из-за такой мелочи, – разозлилась Хелвис. – Уж ты-то делала вещи куда более опасные…

Неврат вздрогнула. Печаль показалась на ее лице.

– Ах, я не стала бы делать этого, если бы Фос подарил мне дитя…

Ее голос прозвучал очень тихо. Внезапно поняв все, Хелвис крепко обняла Неврат.

– Это уж я сплоховал, – заявил Сенпат, нежно целуя жену. В его глазах снова искрилось веселье. – Нам нужно просто почаще заниматься делом, вот и все.

Неврат ткнула его кулачком в ребра. Вскрикнув, он ущипнул ее в ответ.

У доков, наблюдая за погрузкой, остановились Туризин Гавр и его возлюбленная, Комитта Рангаве. Император решил пойти на риск и использовать намдалени Аптранда в сражении против Дракса. Однако это не означало, что Гавра перестала беспокоить верность островитян.

Туризин сверлил глазами каждого наемника, пока тот шел к кораблю, словно выискивая предательство у него в рукаве или под заплаткой на куртке.

Только подойдя к легионерам, Туризин немного расслабился.

– Я должен был послушать тебя, когда ты предупреждал меня насчет Дракса, – сказал он Марку, криво улыбнувшись и покачав головой. – Ну, как дела? Все в порядке?

– Похоже на то, – ответил трибун. Он был доволен тем, что Гавр запомнил его слова, но не сердится. – Разве что немного сумбурно.

– А, перед походом всегда так. – Император ударил себя кулаком по бедру. – Свет Фоса! Как бы мне хотелось возглавить кампанию вместо Зигабена! Это бесконечное ожидание вымотало мне все нервы. Проклятье, я не могу оставить столицу, пока существует опасность, что Княжество высадит солдат у меня за спиной. Хорош я буду, если застряну в провинции, а они в это время объединятся с Томондом и атакуют Видесс… Куда уж хуже.

Два года назад, подумал Марк, Туризин был иным. Тогда он, не раздумывая, бросился бы на врага, едва только тот показался перед ним. Но сейчас Туризин стал куда более осмотрительным.

Видесс – самый большой город Империи, стоящий на пересечении морских и сухопутных путей. Отсюда легко добраться до любого уголка страны. Столица – сердце всей Империи.

Услышав, какие «пустяки» держат Туризина в столице, Комитта Рангаве презрительно фыркнула.

– Послушал бы меня раньше – никому бы и в голову больше не пришло бунтовать. Надо было как следует покарать Ортайяса Сфранцеза. Вот был бы хороший урок остальным! Уж тогда-то проклятый Дракс был бы достаточно запуган, чтобы даже не помышлять о предательстве. Да и Ономагул тоже, если уж на то пошло. Говорила я тебе…

– Заткнись! – рявкнул император. Он был отнюдь не в восторге от того, что вспыльчивая подруга честит его при всей армии.

Глаза Комитты опасно засверкали. Ее тонкое бледное лицо исказилось от гнева, и вся она стала теперь похожа на хищную птицу, готовую броситься с когтями на добычу.

– Не замолчу!.. Не замолчу!.. Не смей говорить со мной таким тоном! Я древнего рода, а если ты не хочешь сочетаться со мной законным браком, то…

«Ну да, – подумал Марк, пораженный ее наглостью, – и поэтому ты задрала юбки перед Виридовиксом…»

Комитта, казалось, вдруг сама поняла, что заходит слишком далеко. Она быстро вернулась к прежней теме разговора.

– Ты должен был притащить Сфранцеза за волосы на площадь Быка и сжечь его живьем, как он того заслуживал. Я тебе говорила…

Но Туризин был уже сыт по горло. Он наслушался куда больше, чем мог вытерпеть. Когда речь шла о государственных делах, Туризин еще кое-как крепился, но критики своих личных решений не выносил.

– Тебя, тебя надо было притащить за волосы и исполосовать твою задницу, как только ты открыла пасть и в первый раз завела свое «говорила я тебе»!.. – заревел император. – Вот чего мне не хватало для счастья!..

– Ты, грязный хам, ночной горшок!.. – завизжала Комитта.

Император и его возлюбленная стояли под теплым дождем и на глазах всей армии увлеченно поливали друг друга грязью.

Моряки и солдаты слушали – сперва в ужасе, затем с возрастающим восхищением. Рядом с Марком стоял седобородый моряк, ветеран соленейших перебранок – надо думать, лет тридцать он беспорочно провел в подобных словесных упражнениях. Моряк ухмылялся и кивал, словно пытался запомнить a,k% сочные выражения из употребляемых императором.

– Уф-ф! – выдохнул Сенпат Свиодо, когда Гавр, сжав кулаки, повернулся на каблуках и зашагал прочь. – Какое счастье, что эта дама разделяет с ним ложе. Ведь в противном случае ей пришлось бы ответить по закону за оскорбление Величества.

– Она в любом случае должна ответить за это, – сказала Хелвис. Она разделяла твердое убеждение видессиан в святости императорского достоинства. – Я просто представить себе не могу, почему он вообще ее терпит.

Однако Скавр и раньше наблюдал, как Туризин ругается со своей любовницей. Постепенно трибун пришел к определенным выводам.

– Комитта для Туризина – как шлюз. Когда ему нужно излить дурное настроение – она тут как тут.

– Но она здорово умеет до него докопаться. Когда-нибудь он лопнет от злости.

– Может быть, – сказал Марк. – Но не будь Комитты, он давно бы умер от апоплексического удара.

Гай Филипп закатил глаза.

– Если только Комитта не доведет его до этого раньше.

– И тогда она заявит, что он помер ей назло, – заключил Сенпат Свиодо. Услышав, как втянули сходни, он удивленно обернулся. Матросы, обнаженные до пояса, стояли у вант, поливаемые дождем. – Эй, ребята! Мы что, действительно сейчас поплывем на этой лохани?

– Почему же нет? Всего и дел, что переплыть Бычий Брод, а ветер совсем неплохой, – отозвался Марк. Он любил море не больше, чем любой из римлян, но рядом с васпураканином, родина которого не имела выхода к морю, чувствовал себя просто эдаким старым морским волком. Решив похвастаться своими познаниями, Скавр добавил: – Говорят, влажные паруса лучше держат ветер.

Его деланная уверенность и «глубокие познания» в морском деле ошеломили наивного Сенпата. Но Хелвис, которая родилась среди мореходов, только посмеялась.

– Если бы это было так, милый, то наш корабль был бы самым быстроходным судном в мире. Вода – она как соль: немного соли придает пище вкус, но если уж пересолишь – тогда лучше бы вообще без соли.

Причальные концы падали на палубу. На одном из кораблей заревел осел. Двое матросов и капитан громко выругались – хотя и не так сочно, как Туризин, – когда большой квадратный парус повис мокрой тряпкой, – точь-в-точь как предсказывала Хелвис.

Но наконец свежий ветер наполнил паруса. Теперь капитан напустился на гребца – дескать, заснул на весле. Моряцкого опыта Скавра явно недоставало, чтобы понять, был ли гребец виноват на самом деле или же капитан просто дерет глотку от раздражения.

Корабль медленно вышел из порта.

x x x

Мимо колонны легионеров проскакал Сотэрик, сын Дости. Солдаты недовольно ворчали ему вслед – пыль, поднятая копытами его лошади, попадала им в глаза.

Намдалени подъехал к Марку, со вздохом облегчения снимая конический шлем. По его пыльным щекам тонкими струйками стекал пот.

– Уф-ф! – выдохнул Сотэрик. – Жарковато, а?

– Да уж, – согласился трибун. Интересно, зачем явился шурин? Уж всяко не поговорить о погоде.

Однако Сотэрик не спешил приступать к делу.

– Да, погодка солнечная. Да и места здесь совсем недурные.

И снова у Скавра не нашлось причины возражать. Если уж на то пошло, он никогда не видел земель более плодородных, чем эти, – долины западных провинций Империи. Черноземы богатых полей приносили обильные урожаи. Вся местность утопала в изумрудной зелени. Крестьяне собирали плоды фруктовых деревьев, снимали урожай пшеницы, ржи, проса, ячменя. На широких полях зрели богатые дары земли. Сады ломились от яблок, груш, !.!.", фиг, олив, орехов, апельсинов, персиков, абрикосов. Сладковатопряный запах цитрусовых щекотал ноздри. Здесь было немало виноградников – западные территории Видесса славились отменными винами.

Некоторые крестьяне выходили на дорогу и провожали приветственными криками проходившую мимо армию – ведь она отправлялась в поход на еретиков-намдалени. Но большинство просто не хотело видеть никаких солдат вообще…

Западные провинции были житницей Видесса. Многочисленные баржи, груженные хлебом, отправлялись отсюда по рекам в столицу. Кормили эти земли и армию все то время, что она передвигалась от пригородов столицы на западном берегу Бычьего Брода дальше на запад.

Пока что армия шла по территории, подвластной Империи. Губернаторы, поставленные Маврикием или Туризином, контролировали течение местной жизни. Видессианская бюрократическая машина работала исправно, поэтому здесь было заготовлено довольно зерна и мяса для имперской армии. Интересно, подумал Марк, долго ли протянется такое изобилие? Скоро ли у перекрестков вырастут, преграждая путь, первые укрепления Дракса? Сотэрик называл их «боевыми замками», кажется… Наверное, уже скоро.

– Да, местность чудесная, – задумчиво повторил Сотэрик. – Для рая, пожалуй, здесь слишком влажно летом, зато земля настолько хороша, что может родить что угодно. Теперь я, кажется, понимаю, что было на уме у Дракса, когда он решил хапнуть этот кусочек…

Выдерживая небольшую паузу, Сотэрик запустил пальцы в свои густые светло-каштановые волосы – почти такого же цвета, как у Хелвис. В отличие от многих своих соотечественников, он не выбривал себе затылок.

– Клянусь Богом-Игроком! Я и сам ничего не имел бы против того, чтобы когда-нибудь осесть здесь.

И глянул на Скавра с высоты седла, зорко следя за реакцией собеседника.

Да, Сотэрик и Хелвис были похожи между собой. Только голубым глазам брата недоставало теплоты – той теплоты, которую Скавр так любил у своей подруги. Широкий нос накладывал властный отпечаток на лицо брата Хелвис.

– Да? – переспросил римлянин, наблюдавший за шурином не менее пристально. Проклятье, нужно тщательнее подбирать слова! – Что же, Сотэрик, ты раздумал возвращаться в Княжество? У тебя изменились планы? Ты предпочел бы получить от Туризина надел здесь, на Западе, когда срок твоей службы истечет?

– Да, когда срок моей службы истечет, – повторил Сотэрик, беззвучно усмехаясь. Его светлые глаза продолжали сверлить лицо трибуна. – И я думаю почему-то, что это произойдет очень скоро…

Марк из последних сил изображал перед шурином наивное непонимание.

– В самом деле? А я-то полагал, что ты собираешься служить Империи многие годы. Совсем как я.

Их глаза встретились. Сотэрик дернул углом рта.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал он наконец и ударил лошадь шпорами так грубо, что она чуть было не взвилась на дыбы. Развернув лошадь, Сотэрик помчался прочь.

Трибун смотрел ему вслед. Тревожные мысли так и кипели в голове. Сумеет ли Аптранд удержать Сотэрика в повиновении?..

И захочет ли он вообще это делать?

Закат окрасил небо в кровавый цвет. Где-то неподалеку в рощице печально ухнула слишком рано проснувшаяся сова. Армия остановилась на ночь.

Уверенные в том, что на своей территории им ничто не угрожает, видессиане и намдалени кое-как разбросали несколько маленьких палисадов и под их ненадежной защитой, как попало, разбили палатки.

Хаморы вообще не утруждали себя строительством каких-либо укреплений. Они устраивались на ночлег где взбредет в голову, а наутро опять собирались неорганизованной толпой.

Среди этого разброда резким контрастом выделялся лагерь легионеров. Это был самый обычный римский укрепленный лагерь, разбитый на безопасной территории с той же тщательностью, что и в те дни, когда враги наступали (, на пятки.

Как всегда. Гай Филипп выбрал идеальную позицию для обороны. Был здесь и ручей с чистой водой, и невысокие холмы. Едва только место было определено, солдаты почти автоматически выполнили свою работу. За каждым закреплена часть общего дела, всегда одна и та же. Одни копали защитный ров, другие сооружали насыпь, используя для нее землю, выброшенную из рва. Третьи вбивали в насыпь заостренные колья. Во время перехода эти колья солдаты несли с собой.

Ровными рядами, манипула за манипулой, за палисадом выстроились палатки легионеров, на восемь человек каждая. Между ними были оставлены широкие проходы.

Никто не ворчал, хотя зачастую такой лагерь использовался только для одного ночлега, а наутро его покидали навсегда. Полевые работы издавна стали для римлян почти второй натурой.

Видессианские и васпураканские солдаты, заполнившие ряды легионеров вместо погибших в бою римлян, уже успели на собственном опыте убедиться: хорошо укрепленный лагерь не однажды спасал жизни солдат. В легионе не было человека, который не знал бы, к чему могут привести беспечность и леность.

В конце концов этой убежденностью прониклись даже легкомысленные хатриши. Лаон Пакимер был частым гостем римлян. После битвы у Марагхи Марк был рад видеть его у себя. Более того! Хатриши даже брались – правда, с шуточками-прибауточками – помогать римлянам. Нет нужды говорить, как довольны были подмогой легионеры. И хотя кавалеристы Пакимера вряд ли могли назвать полевые работы своей «второй натурой», они не ленились и не жаловались.

– Ох и неуклюжий же сброд… – высказался Гай Филипп, наблюдая за тем, как двое хатришей шумно бранятся с одним из своих командиров. Однако перебранка отнюдь не помешала им наполнять щит землей и вываливать землю на насыпь.

Дивясь хатришам, старший центурион поскреб затылок.

– Я так и не понял, как они ухитряются при этом делать дело. Но им это удается!..

Дети легионеров подбирались к лошадям, норовили схватить уздечки. Хатриши лениво отгоняли их.

По поводу присутствия в лагере женщин и детей Скавр не испытывал особого восторга. Собственно, он никогда не одобрял этой идеи – брать с собой в поход семьи. И хотя Марк привык к этому куда легче, чем Гай Филипп, все же и трибуну это подчас казалось чересчур уж не по-римски.

Два года назад трибун запретил женщинам появляться в солдатском лагере. Это было в те дни, когда легионеры впервые шли на запад – готовилась большая битва с Иездом. Но после трагедии у Марагхи безопасность стала важнее всех римских обычаев вместе взятых. А отменить однажды разрешенную привилегию не легче, чем превратить сыр обратно в молоко.

Палатка трибуна, как всегда, размещалась в самом центре, на via principalis, главной дороге лагеря, на полпути между восточными и западными воротами. У палатки сидел Мальрик. Он был страшно занят – играл с маленькой полосатой ящеркой, изловленной неподалеку. Скавр справедливо предположил, что ребенку игра нравилась куда больше, чем ящерке.

– Привет, папа, – сказал Мальрик, поднимая голову.

Воспользовавшись моментом, ящерка юркнула под камень и спряталась в песке прежде, чем мальчишка успел ее схватить. Мальрик раскрыл рот и громко заревел. Марк подхватил его и подбросил в воздух, но это не помогло: Мальрик был безутешен.

– Ящерку-у!.. Хочу ящерку-у!..

Словно в ответ на этот плач, в палатке зашелся криком Дости. Хелвис высунулась наружу. Вид у нее был недовольный.

– Что ты, скажи на милость, пла… – начала она сердито и замолчала, увидев трибуна. – Здравствуй, дорогой. Я не слышала, как ты подошел. Что у вас случилось?

Марк рассказал о беде Мальрика.

– Иди сюда, сынок, – позвала Хелвис и обняла Мальрика. – Я не могу вернуть тебе ящерку… благодарение Фосу за это, – добавила она назидательно.

Но Мальрик не слушал. Он рыдал все громче и громче.

– Может, ты хочешь сладкую сливу в меду? – продолжала Хелвис. – Или даже две?..

Мальрик призадумался. Год назад – Скавр знал это – он закричал бы: «нет!» И продолжил бы плакать. Но мальчик почти сразу ответил: «Ладно». После этого он принялся икать.

– Умница. – Хелвис вытерла его личико подолом юбки. – Сливы в палатке. Идем.

Повеселевший Мальрик юркнул в палатку. Хелвис вздохнула:

– А теперь я посмотрю, сумею ли успокоить Дости.

Хотя Марк и был командиром, но во время походов он не позволял себе никакой роскоши. Кроме матраса, в палатке стояли колыбелька Дости, складной стол и складной стул, сделанные из дощечек и брезента, и сундучок из темного дерева. Походный алтарь Фоса, принадлежавший Хелвис, лежал на траве вместе с маленькой шкатулкой из простой древесины – там хранились вещи и украшения Хелвис.

Хелвис открыла сундучок, нашла сладости для Мальрика. Покачала на руках Дости, напевая ему колыбельную. Скавр слушал пение Хелвис: ее низкий грудной голос звучал тихо и ласково. Ребенок постепенно успокоился и засопел.

– Ну что ж, все не так уж и плохо, – сказала она с облегчением и уложила ребенка в постель.

Скавр запалил маленькую глиняную лампу, заправленную оливковым маслом, и отметил на небольшой карте, которую носил при себе, расстояние, пройденное за день.

Хелвис начала разговор после того, как Мальрик тоже заснул.

– Мой брат говорил с тобой сегодня.

– Да? – произнес трибун без выражения. Он сделал пометку на карте, сначала по-латыни, потом, более медленно, по-видессиански.

Так. Значит, Сотэрик решил повлиять на него через жену…

– Да. – Хелвис внимательно наблюдала за ним. Ожидание, возбуждение, надежда – все эти чувства Скавр без труда читал на ее лице. – Мой брат сказал, что я могу напомнить тебе об одном обещании… которое ты дал мне в Видессе в прошлом году.

– Да? – повторил Скавр. Лицо его дрогнуло – он почти не владел собой.

Год назад… Тогда казалось, что осада Видесса вот-вот завершится полным крахом Гавра. Марк почти решил бросить обреченного императора и отправиться с намдалени в Княжество. Римлян остановил мятеж, поднятый против Сфранцезов Метрикием Зигабеном. Только это и не позволило им дезертировать…

Марк знал, что Хелвис была очень разочарована. После неожиданной для всех победы Туризика римляне остались на имперской службе.

– Да, мой брат говорил со мной. – Хелвис сжимала губы, уверенная в своей правоте. Упрямица. Теперь ее пухлый рот стал таким же жестким и узкогубым, как у ее вспыльчивого брата. – Еще до нашей встречи, Марк, я была женой солдата. Я знаю, наемник не всегда волен поступать как считает нужным… Я знаю, дела не всегда идут по плану…

Скавр дернул лицом: план принадлежал отнюдь не ему!..

– …особенно с тех пор, как на троне сидит Туризин. Слишком часто приходится делать не то, что по сердцу. Но сейчас – сейчас удача сама плывет к нам в руки! Лучшего шанса еще никогда не было.

– Какого шанса?

Ее глаза загорелись гневом.

– Ты что, притворяешься? Делаешь вид, что не понимаешь? Фальшивая игра, мой дорогой. Скоро еретик-император не сможет больше повелевать нами. Счастье повернулось к нам лицом. И мы сможем получить новую землю – как получали ее герои в древних сказаниях…

Похоже, и в ее крови кипит неутоленное желание отхватить жирный кусок видессианской земли. Жажда, сжигавшая многих намдалени.

– Я не знаю, почему ты так хочешь разорвать Империю на части, – начал Марк. – У меня голова кругом идет при одной только мысли о том, сколько лет здесь царит мир… Империя дала людям безопасность и уверенность в будущем, и это длится уже не первое поколение на обширных территориях… А вы хотите опрокинуть Империю на спину как раз в тот миг, когда она ранена. Так пантера бросается на оленя со сломанной ногой. Скажи мне, Хелвис, неужели ты действительно считаешь, что ваши намдалени принесут этим краям процветание?

– Возможно, нет, – ответила она. По крайней мере, Скавр мог восхититься ее честностью. – Клянусь Игроком, разве мы не заслужили своего шанса! Мы – мы выстрадали лучшую долю! Кровь Видесса стара, она стала холодной и жидкой. Хитростью и интригами имперцы не позволяли нам завладеть тем, что наше – по праву.

– По праву? По какому праву?

Она шагнула вперед. Ее рука метнулась к нему. Марк инстинктивно прикрыл лицо от удара. Но Хелвис тянулась к рукояти его меча.

– По праву вот этого! – сказала она яростно.

– Обычный довод йездов, – заметил Марк.

Она отдернула пальцы от меча, словно оружие обожгло ее. Марк отвел меч в сторону – ему не хотелось, чтобы кто-нибудь, кроме него самого, касался этого клинка.

– Кстати, о йездах. А как ты думаешь разобраться с ними в этом вашем Новом Намдалене?

Перед мысленным взором Марка мгновенно пронеслись картины опустошительных, бессмысленных войн: намдалени против йездов, видессиане против кочевников, двое против одного, союзы, предательства, атаки, стычки, западни… несчастные, ни в чем не повинные крестьяне и горожане – жители западных территорий, – втоптанные в пыль железными копытами бесчисленных армий…

Марк содрогнулся. На миг он представил себе Авшара – тот смотрел бы на потоки крови и смеялся бы от ледяного наслаждения…

Скавр сказал об этом вслух. Он увидел, как дрогнуло лицо Хелвис.

– Вся беда в том, – продолжал Марк, – что у твоего брата достаточно воображения, чтобы проявлять жестокость, но явно недостаточно, чтобы увидеть, какие разрушения это принесет. Вот что делает его смертельно опасным. – Заметив, что Хелвис дрожит от гнева, Марк быстро заключил: – Все это пустые разговоры, дорогая. В любом случае намдалени командует не Сотэрик, а Аптранд.

– Аптранд? Аптранд ест лед и дышит холодным туманом.

У Скавра невольно вырвался смешок – неприязнь, которую Хелвис испытывала к Аптранду, сделала определение почти поэтически точным.

Хелвис смотрела на своего мужа так, словно он был водяными часами, которые всегда работали исправно, а сейчас почему-то сломались.

– Скажи мне только одну вещь, – заговорила она. – Почему же, если ты так любишь свою драгоценную империю… – В ее тоне снова послышалась злоба. – Почему же тогда в прошлом году ты согласился уйти в Намдален?..

У Марка был учитель-стоик, болезненный грек по имени Тиманор. И сейчас Скавр будто въяве услышал его сиплый голос: «Если это неправильно, сынок, не делай этого; если это неправда – не говори этого». Однако в эту минуту Марку страстно хотелось бы набрести на какуюнибудь спасительную ложь. Не обнаружив таковой, он вздохнул и последовал совету своего учителя.

– Потому что останься я тогда с Туризином – это только затянуло бы гражданскую войну. Агония стала бы слишком долгой и мучительной. Это разорвало бы Видесс на части.

Даже при слабом свете лампы он увидел, как кровь отхлынула от ее щек.

– Это разорвало бы Видесс… – прошептала она так, словно не вполне понимала смысл его последних слов. – Видесс?.. – Ее голос стал подниматься, точно волна во время прилива. – Видесс?.. Ты думал не обо мне?.. Не о детях?.. Ты страдал только по этой… гнилой, поганой Империи?!

Она почти кричала. Дости и Мальрик, испуганные криком, проснулись и $`c amp;-. заревели.

– Уходи! Убирайся отсюда! – не помня себя, орала Хелвис на Скавра. – Я не хочу тебя видеть! Подлый, бессердечный ублюдок!

– Убираться? Но ведь это моя палатка… – вполне логично возразил трибун.

Но Хелвис была настолько разъярена, что даже не слышала.

– Вон отсюда!

Она надвинулась на него. Марк выбросил вперед руки, защищая лицо; острые ногти оставили кровавые полосы на запястье. Выругавшись, Марк попытался успокоить жену, удержать ее за руки… но это было не проще, чем бороться с тигрицей. Тогда Марк оттолкнул ее и выскочил из палатки в ночную темноту.

Пока он шел по лагерю, несколько солдат встретились с ним глазами. Со многими случалось нечто подобное. Да, с женами ссорятся все – но не всем необходимо защищать свое достоинство командира.

Гай Филипп был у палисада – разговаривал с часовым.

– Так и думал, что ты скоро явишься, – заявил старший центурион, завидев Скавра.

– Мы… поссорились, – пробормотал тот.

– Вижу. – Старший центурион присвистнул, заметив глубокие царапины на руке Марка. – Если хочешь, переночуй в моей палатке.

– Спасибо. Позже.

Марк был слишком взвинчен после ссоры, чтобы сразу заснуть.

– Надеюсь, ты приструнил ее?

Трибун знал, что Гай Филипп пытается выказать сочувствие. Но грубоватый тон не слишком помог ему в этом.

– Нет, – отозвался Скавр. – Я виноват не меньше, чем она.

Гай Филипп недоверчиво фыркнул. Скавр ощутил горький привкус своих правдивых слов. Он знал, что именно его уклончивое поведение в прошлом заставило Хелвис и Сотэрика предположить, будто он примет сторону намдалени, когда те выступят против Империи. Сказать, что это не так, – значит, вызвать ссору. Марк просто понадеялся, что подобный вопрос больше никогда не поднимется. И вот это произошло. Они поссорились, и ссора вышла куда тяжелей из-за его жалкой полуправды.

Скавр невесело рассмеялся. Старый Тиманор оказался, в конце концов, не таким уж глупцом.

x x x

– Ты храпел, – обвиняюще сказал трибун Гаю Филиппу на следующее утро.

– Да? – Ветеран невозмутимо откусил большой кусок от луковицы. – Ну и что? Кому до этого дело?

Красными от усталости глазами Скавр смотрел, как легионеры сворачивают лагерь. Женщины, болтая, занимали свое место в середине колонны. Хелвис уже ушла; палатка казалась необитаемой, когда трибун пришел собирать ее.

Как же теперь поступит Хелвис? Останется в легионе? Уйдет к Сотэрику?

Да, совсем легко забыть о ней, когда солдаты готовятся выступить в поход, строятся в колонну и ждут распоряжений. Прямые вопросы требуют прямых ответов. Как все просто в прямолинейном мире легиона: манипула Блеза должна идти впереди васпураканского отряда Багратони; эта дорога лучше, чем та; Квинт Эприй будет наказан удержанием трехдневного жалованья за игру в кости с фальшивыми кубиками…

Разведчик-хамор проскакал мимо легионеров к Метрикию Зигабену – видессианский отряд замыкал колонну. Через несколько минут в том же направлении промчался второй разведчик. Решив разузнать, что происходит, Марк окликнул его, но кочевник сделал вид, что не слышит.

– Ублюдок, – сказал Гай Филипп.

– Мы все равно скоро узнаем, в чем дело, – отозвался Марк.

– Это точно, – мрачно произнес старший центурион.

Минул час после этого диалога.

И вот Гай Филипп, прикрывая глаза ладонью от яркого солнца, изрек:

– Привет! Что-то не припоминаю, чтобы мы проходили мимо этого, когда в последний раз топали мимо Гарсавры. – Суровое лицо ветерана стало жестким. – Это их проклятый «замок», вот что это такое.

Замок стоял прямо посреди главкой дороги, ведущей на юг.

По мере приближения к укреплению, Скавр наблюдал за намдалени, суетящимися за палисадом и в башне. Издалека были видны маленькие человеческие фигурки – они бегали, переговаривались.

С более близкого расстояния трибун рассмотрел замок внимательнее. Теперь ему стало ясно, каким образом намдалени Дракса сумели возвести укрепления так быстро. Вокруг замка был выкопан ров – глубоким извилистым шрамом он чернел среди зелени. Часть этой земли намдалени использовали при строительстве стены. В этом их крепость была похожа на римский лагерь, хотя ров был глубже и шире, а стена превышала рост взрослого человека, а не доходила до середины груди, как римский палисад.

За стеной солдаты Княжества насыпали высокий холм. На этом возвышении воздвигалась деревянная башня – ее сооружали в такой спешке, что не стесали кору с бревен. Находясь на вершине башни, лучники могли простреливать все поле с большого расстояния.

Они, кстати, сразу дали о себе знать и сняли несколько хатришей и хаморов. Кочевники пустили в ответ стрелы, но даже степные луки не могли причинить никакого вреда защитникам башни.

Зигабен созвал короткий военный совет.

– Кажется, они хотят остановить нас. Отлично. Им это удалось. Задержимся и захватим этот замок, – объявил он. – Мы не можем оставить у себя в тылу две сотни хорошо вооруженных намдалени.

Около полуночи со стороны замка донесся громкий стук копыт – это намдалени перебросили через ров доски и выпустили из замка несколько человек, чтобы те предупредили остальных о том, что имперская армия приближается. Со свистом и гиканьем вслед за ними понеслись хаморы и хатриши. Вскоре они уложили стрелами двоих. Третий скрылся в темноте.

– Говнюк, – кратко молвил Гай Филипп, когда услышал о случившемся.

– А, ладно. Не так уж это и страшно, – отозвался Марк. Он не желал расстраиваться из-за неудачи. – Дракс все равно знал, что мы скоро будем здесь.

Старший центурион только хмыкнул.

К неудовольствию трибуна, рассвет наступил слишком рано. Солнце окрасило висящее над горизонтом облако в багровый цвет, позолотило его, и звезды на небе потускнели.

К самому краю рва подошел видессианский парламентер. Он держал в руках копье с белым шлемом – знак мирных намерений. По поручению Зигабена он крикнул намдалени, чтобы те сдавались. В ответ понеслись грязные ругательства на островном диалекте. В двух метрах от парламентера в землю впилась стрела. Она была пущена с умыслом – намдалени хотели припугнуть видессианина. Тот быстро удалился, стараясь не растерять при этой ретираде своего достоинства.

Зигабен рявкнул приказ, и метательные орудия выпустили десятки длинных дротиков. Со свистом те понеслись к замку, заставляя намдалени пригнуть головы. Время от времени защитники замка показывались из-за укрытий, быстро пускали стрелы в осаждающих и снова прятались.

Через несколько минут заработали катапульты и баллисты. В башню полетели камни весом с человека. Снаряды оставляли на бревнах глубокие вмятины. Время от времени слышался громкий треск расколотой доски. Однако башня и не собиралась падать – островитяне построили ее прочно.

Снова и снова видессианские солдаты дергали за ремни катапульт, посылая в неприятельскую крепость камень за камнем. То и дело раздавались крепкие проклятия, когда ремень срывался раньше чем нужно, или лопался от напряжения.

Камнеметательные машины и хаморские стрелы были лишь частью плана – и притом не самой важной. Видессианские инженеры вложили в ложки катапульт бочки с горючим материалом. Вскоре эти воспламеняющиеся снаряды полетели в сторону башни. Во время осады вражеских городов `(,+o-% нередко забрасывали деревянные постройки такими бочками с горящей смолой или маслом. Но дьявольское зелье имперцев было куда более страшным: оно состояло из серы, толченой извести и вонючего черного густого масла, которое добывали из-под земли.

Стоило бочке с такой «начинкой» ударить о башню, как жидкий огонь длинными ручейками разбегался по деревянному настилу. Лучники, скрывавшиеся в башне, в ужасе закричали, когда пламя охватило ее. Многие защитники крепости спрыгнули с палисада и бросились к башне, чтобы потушить огонь. Марк услышал отчаянные вопли. Благодаря толченой извести пламя, хотя его и заливали водой, продолжало гореть все так же весело и ярко.

А катапульты не переставали забрасывать врага горючей смесью. Однако постепенно ремни ослабевали, и бочки с горючей смесью перестали достигать цели. Несколько их упало на палисад, разбрызгивая жидкое пламя на защитников насыпи и на тех, кто тушил пожар. Дико крича, люди бросились врассыпную. Несколько несчастных запылали, превратившись в живые факелы. Жидкий огонь прожигал кольчуги, причиняя страшные мучения. Один намдалени пронзил мечом грудь своего товарища, охваченного огнем с головы до ног, – только этот милосердный удар прекратил его муки навсегда.

Густое темное облако дыма поднималось в небо высоким столбом, лучше любого гонца извещая Дракса о случившемся. Вокруг обреченной крепости затрубили трубы. Под прикрытием лучников легионеры бросились вперед.

В эту первую схватку Зигабен не пустил своих намдалени. Они остались вместе с видессианскими частями.

Обычно Марк не слишком любил сражения, но сейчас он от души радовался тому, что бежит впереди своих солдат. Стоять и смотреть, как заживо горят люди Дракса, оказалось тяжелее, чем сражаться с ними.

На палисаде не осталось уже почти никого, кто мог бы задержать римлян. Копье просвистело мимо уха трибуна, но он ступил уже на мягкую землю насыпи.

Крича во все горло, солдаты неслись за ним следом.

Намдалени, метнувший копье, уже поджидал Скавра на вершине насыпи. Это был тяжелый крупный мужчина с пятнами оспин на лице, вооруженный длинным мечом. Марк принял удар на щит и даже охнул от силы натиска. Римлянин едва не поскользнулся на липкой грязи. Намдалени без труда отбил неловкий выпад трибуна и снова поднял меч двумя руками, готовясь нанести второй удар. В это мгновение римское копье, брошенное одним из легионеров, вонзилось ему в шею. Меч выпал из ослабевших рук намдалени. На миг его пальцы обхватили длинное жало копья, затем бессильно разжались… Колени его подогнулись, и он повалился на землю.

Скавр перескочил через тело поверженного врага; легионеры один за другим спрыгивали с насыпи во двор крепости. Сейчас сопротивление оказывала лишь горстка намдалени, да и те – едва только убедились, что дело проиграно, – начали сдаваться, бросая на землю мечи и шлемы в знак своего поражения. Старые наемники, эти люди не видели большого смысла биться до последнего, не имея ни малейшей надежды победить.

– Как думаешь, возьмет нас Туризин обратно на службу? – спросил у Марка один из командиров намдалени, нимало не смущенный своим участием в мятеже. Он говорил совершенно серьезно.

В ответ трибун только развел руками. У Туризина не так много солдат, чтобы пренебрегать такими воинами, как намдалени. Так что он вполне мог пойти и на такое…

– Берегись! Берегись! – в голос закричали и римляне, и намдалени.

Пылающая башня рухнула, рассыпая вокруг горящие бревна и раскаленные угли. Один из легионеров широко раскрыл рот от боли, когда горящая доска задела его по ноге. Раненый намдалени – он получил страшные ожога у башни – был насмерть раздавлен падающим бревном. Это избавило его от страданий, подумал Марк.

Среди жертв огненного моря метался намдаленский жрец-целитель. Он делал все, что мог, пытаясь облегчить людям боль. Но ни один жреццелитель не умел возвращать погибших к жизни…

Однако тем, кто получил не слишком обширные ожоги, искусство (af%+%-(o неплохо помогло. Целители Княжества, как заметил Скавр, были куда менее опытны, чем их видессианские коллеги. В отличие от священнослужителей Империи, намдаленскне жрецы надевали доспехи и бились наравне с солдатами. В глазах имперцев – и особенно служителей Фоса – это было ужасным святотатством.

Марк снова поднялся на вершину насыпи. Рядом свистнула стрела. Гневным взглядом трибун поискал лучника, но не нашел.

– Эй, прекратите!.. Крепость наша!.. – крикнул он, поднимая вверх большой палец, как на гладиаторских играх. Видессиане не знали этого жеста, но тем не менее поняли его. Солдаты радостно завопили в ответ. Зигабен помахал трибуну рукой. Тот отозвался салютом.

Намдалени подобрали мечи своих погибших товарищей, чтобы вернуть, согласно обычаю, их близким. Печальный обычай, слишком хорошо знакомый Марку. Ведь трибун и сам когда-то принес меч Хемонда Хелвис – магия Авшара убила ее первого мужа…

В крепости погибли четырнадцать намдалени, почти все – от ожогов. К большому облегчению трибуна, ни один из его легионеров не был убит и только двое получили легкие ранения.

Выходя из крепости и присоединяясь к армии Зигабена в качестве пленных, намдалени непринужденно болтали с легионерами – знакомились, обменивались опытом.

Легионеры превратились в таких же наемников, как и люди Княжества. Они занимались своим ремеслом добросовестно и с большим умением, однако не испытывали к противнику никакой личной вражды. Что касается намдалени, то с тех самых пор, как римляне очутились в Видессе, между ними и людьми Княжества установились дружеские, задушевные отношения. Иногда это вызывало нешуточную тревогу видессиан.

Однако совсем иначе встретились солдаты Дракса с теми своими соотечественниками, которых увидели в колонне Зигабена. Они обрушились на людей Аптранда с негодующими криками:

– Предатели! Трусы! Негодяи! На чужой стороне воюете!..

Намдалени, который спрашивал у Скавра насчет планов Туризина (его звали Стиллион из Сотэвага), узнал одного из капитанов намдалени и закричал:

– Тургот, тебе должно быть стыдно!

Тургот ничего не ответил. Он выглядел смущенным.

Аптранд выехал вперед на своей лошади. Ледяной взгляд заставил всех замолчать.

– Предательство? – переспросил он негромко, но очень отчетливо. – Соратникам Дракса должно быть хорошо знакомо это слово!

Он повернулся к пленным спиной, невозмутимый и злой. Метрикий Зигабен отослал захваченных намдалени в столицу под охраной видессианской кавалерии.

– Недурно, – похвалил он Марка. – Очень неплохая работа. Так называемый «неуязвимый боевой замок» разрушен, а ты не потерял ни одного солдата. Да, неплохо.

– Да уж. Не так уж скверно, – проворчал Гай Филипп, когда Зигабен ушел, чтобы отдать армии приказ двигаться дальше. – Крепость задержала нас всего на один день. Думаю, мы и с Драксом разберемся быстро…

Стипий умело вылечил одного из римских солдат – у того было рассечено бедро. Процедура исцеления, как всегда, потрясла Скавра.

Обеими руками жрец соединил края раны. Затем, бормоча молитвы, чтобы сосредоточиться, он сконцентрировал на ране всю свою волю. Трибун почти физически чувствовал, как воздух над раненым стал гуще, плотнее… В латинском языке Марк не мог найти определения этому явлению. Потоки энергии протекали по телу жреца, склонившегося над солдатом. Когда Стипий убрал пальцы и выпрямился, глубокая рана совершенно затянулась. На ноге легионера остался только тонкий белый шрам.

– Очень признателен, – сказал легионер, поднимаясь. Он ушел не хромая.

Однако другому пострадавшему – васпураканину с разбитой головой (его задело обломками падающей башни) – Стипий помогать отказался. Nсмотрев несчастного, жрец сказал только одно:

– Выживет он или умрет – все в руках Фоса. Моих сил не хватит на то, чтобы исцелить его рану.

Марк был разочарован. Однако он постарался отогнать от себя мысль о том, что жрец уклоняется от работы. Горгид тоже был бы здесь бессилен.

Трибун нашел Стипия, когда тот – и уже не в первый раз – подкреплял свои силы вином. Марк сделал над собой усилие и постарался быть справедливым: искусство исцеления отнимало очень много сил. Скавру доводилось видеть, как жрецы-целители засыпали прямо у ложа исцеленного, едва только заканчивали свой изнуряющий труд.

Стипий вытер потный лоб рукавом.

– Ты-то хоть не ранен? – осведомился он у трибуна. – Крови не видать.

– Нет, – поколебавшись, ответил Скавр и показал красные, распухшие царапины, оставленные ногтями Хелвис. – Наш прежний врач дал бы мне какую-нибудь мазь… что-нибудь в этом роде… Я надеялся, что ты сможешь…

– Что?! – в гневе заревел Стипий. – Ты хочешь, чтобы я истощал свою силу, исцеляя царапины, оставленные когтями твоей еретички-девки? Убирайся! Служение Фосу не должно расточать на такую ерунду! Целители не могут транжирить свое драгоценное время на всякое дерьмо!

– Несчастный васпураканин – слишком тяжелая работа, я – слишком легкая… – отозвался трибун, разозлившись на этот раз не на шутку. Стипий сумел-таки вывести его из себя. – Тогда какая же от тебя польза, будь ты неладен?..

– Спроси своего легионера! – огрызнулся жрец-целитель. – Если твои дурацкие царапины воспалятся, я, так и быть, гляну на них. Но пока этого не случилось, не приставай ко мне. Маленькие раны утомляют меня не меньше, чем большие.

– О… – вымолвил трибун тихо.

Он этого не знал. Внезапно он понял, что почти ничего не знает об искусстве жрецов-целителей. Стипий и другие жрецы излечивали раны, которые оставили бы Горгида изнемогать от зависти и отчаяния. Но теперь Скавру стало ясно, что и грек, в свою очередь, владел знаниями, которых лишены видессиане. Трибун поневоле задумался о том, какую сделку предложила ему судьба, когда в легионе вместо грека появился Стипий.

x x x

В тот вечер Хелвис так и не пришла к нему. Марк ждал ее в палатке до глубокой ночи. Легионеры уже спали мирным сном. Он все надеялся, что она вернется…

Поняв, что ждать бесполезно, Марк потушил светильник и постарался заснуть. Это оказалось непростым делом. Когда они с Хелвис начали жить вместе, ему трудно было привыкнуть к ее постоянному присутствию. А теперь, когда он остался в одиночестве, ему так не хватало ее теплого дыхания. Ну что ж, человек ко всему в конце концов привыкает, думал Марк, раздраженно ворочаясь с боку на бок. Только к бессоннице приноровиться трудно, вот и все…

Долина была все такой же плоской, но трибуну на следующий день казалось, что он идет в гору. Около полудня из рощи выскочили двое разведчиков-намдалени: они желали взглянуть на приближающегося врага. Но ни дикие крики хатришей, бросившихся в погоню, ни страшные проклятия Гая Филиппа, когда конники Дракса ушли от них, не смогли встряхнуть Скавра и избавить его от апатии.

Когда наступила темнота и легионеры разбили лагерь, Марк, грызя на ходу галеты, направился по via principalis к своей палатке. Как всегда, палатка трибуна стояла в самом центре, у наблюдательного поста, отмеченного белым флагом. Марк хотел уже задернуть полог, когда знакомый голос заставил его резко обернуться.

С криком «папа!..» по дороге бежал Мальрик. Римский походный лагерь строился всегда по одному и тому же плану, поэтому даже пятилетний мальчик не мог здесь заблудиться.

– Я скучал без тебя, папа, – сказал Мальрик, когда Марк наклонился и обнял своего приемного сына. – Где ты был? Мама сказала, ты вчера сражался. Ты храбрый?

– Я тоже скучал без тебя, сынок, – сказал Марк. И добавил: – И без твоей мамы тоже.

Держа в одной руке Дости, а в другой – сундучок, к нему шла Хелвис. Заметив Марка, Дости стал рваться к нему из рук матери. Хелвис поставила малыша на ноги. Он неловко заковылял вперед. Маленькие ножки становились все крепче и увереннее с каждым днем. Трибун подхватил сына.

– Па-па, – важно произнес Дости.

– Да, это я.

Марк встал. Дости принялся развязывать застежки его сапог, а потом ухватился ручонками за ножны.

– Мог бы и со мной поздороваться, – тихо сказала Хелвис.

– Здравствуй, – осторожно проговорил трибун, но она запрокинула к нему лицо, чтобы он поцеловал ее. Как будто ничего и не происходило между ними. В груди Марка словно развязался крепкий узел. Марк даже не знал, какую тяжесть нес на сердце, пока не почувствовал облегчения. Слабо улыбнувшись, он приоткрыл перед Хелвис полог своей палатки.

Мальрик юркнул внутрь и закричал оттуда, подзывая Дости:

– Вперед, лентяй!..

Хелвис наклонилась и вошла: Марк последовал за ней. Некоторое время они вели нарочито обыденные разговоры. Хелвис передавала обрывки сплетен, которые слышала от женщин. Трибун рассказывал о сражении и штурме. Наконец он прямо спросил:

– Почему ты вернулась?

Хелвис искоса глянула на него.

– Я вернулась. Тебе этого недостаточно? Почему тебе всегда нужно докопаться до корней?

– Привычка, – кратко ответил Скавр.

– Чума на твои привычки! – вспыхнула Хелвис. – И на твою бессмысленную любовь к этому гнилому Видессу!..

Марк ждал новой вспышки гнева. Но Хелвис вдруг рассмеялась – больше над собой, чем над ним.

– Почему я вернулась? Если я сказала себе это один раз, то Мальрик – тысячу. «Где папа? Когда он придет? Разве ты не знаешь, когда он придет?» А Дости ворочался, не мог заснуть, плакал так безутешно…

Даже в дрожащем свете лампы Марк видел, каким усталым было ее лицо.

– И это все?

– А что еще ты хочешь услышать? Что мне тебя не хватало? Что я вернулась, потому что люблю тебя?

– Если это так, то я очень хочу услышать от тебя эти слова, – тихо произнес трибун.

– Разве это имеет значение, раз ты так обожаешь свою драгоценную Империю? – спросила Хелвис, но выражение ее лица смягчилось. – Да, я люблю тебя. О, как это все тяжело… Вчера ты сражался против моих земляков… Может быть, даже против моих родичей… А что я делала в это время? Молилась Фосу, чтобы ты вернулся целым и невредимым. Я думала, что мне уже наплевать на все… Пока ты не бросился в бой, где тебе угрожала смерть. Так легко ожесточиться, когда нечего терять. Проклятие!.. – выговорила она. Ее разрывала на части любовь к Марку и преданность Намдалену.

– Спасибо тебе, – сказал Скавр. – Знаешь, Хелвис, когда мне было шестнадцать лет, я думал, что все в жизни так просто… Теперь я старше на двадцать лет, но клянусь богами, все стало только в двадцать раз сложнее!

Хмурясь, Хелвис все же усмехнулась его божбе – он машинально перевел с латыни привычное выражение.

«Даже сейчас, – подумал Марк, – нужно быть очень осторожным в выборе слов… И все же…»

– Ну что ж, будем продолжать жить вместе, верно?

– Пока да, – сказала Хелвис. – Пока еще да…

На следующий день армия Зигабена столкнулась с отрядом намдалени. Это были уже не разведчики – пятьдесят крепких всадников с копьями наперевес. Они показались на расстоянии полета стрелы у фланга имперской армии и прокричали что-то, обращаясь к намдалени Аптранда. Расстояние заглушило слова.

– Наглецы, а?.. – сказал Гай Филипп.

Зигабен думал точно так же. Он послал отряд хатришей. чтобы отогнать людей Дракса подальше. Сохраняя полный порядок, отряд отступил под прикрытие леса. Лаон Пакимер не стал посылать лучников в погоню – он не хотел рисковать понапрасну. Главным преимуществом легкой кавалерии хатришей были маневренность и подвижность. Лес сводил эти преимущества на нет.

Стоило хатришам вернуться к основным силам Зигабена, как намдаленский отряд снова показался из леса и занял прежнюю позицию.

Когда сгустились сумерки, мятежники не стали разбивать лагеря рядом с армией Зигабена. Вместо этого они открыто поскакали на юго-запад.

Наблюдая за ними, Гай Филипп почесывал шрам на щеке.

– Полагаю, завтра мы с ними столкнемся. Намдалени не действуют в одиночку. Это передовой отряд крупной армии. – Старший центурион вытащил из ножен меч, попробовал острие на ноготь. – Сгодится… Ох, не люблю я биться с этими проклятыми намдалени… Такие же здоровенные, как галлы, но вдвое умнее.

Вскоре после того, как настала ночь, Марк заметил на горизонте легкое желтоватое свечение. Скавр не припоминал, чтобы в том направлении находился какой-нибудь крупный город. Озаренное небо на горизонте могло означать только одно: там жгли костры люди барона Дракса.

Подумав об этом, Марк плотно сжал губы. Если мятежники так близко, то завтра и вправду предстоит бой.

В римский лагерь прибыл посыльный от Метрикия Зигабена.

– Утром выступаем не колонной, а растянутым строем. Что ж, видессианский военачальник, похоже, тоже ожидает сражения.

Посыльный продолжал:

– Римские пехотинцы займут левый фланг. Вас прикроют хатриши. Мой повелитель Метрикий Зигабен выступит в центре, а намдалени Аптранда – на правом фланге.

– Благодарю, спафарий, – вежливо сказал трибун. – Кружечку вина?

– Весьма охотно. Сердечно благодарен за любезность, – отозвался спафарий, улыбнувшись. Казалось, завершив официальную миссию, видессианин помолодел.

Отпив большой глоток вина, он удивленно поднял брови:

– Довольно сухое, а?

Второй глоток был куда более осторожным.

– Самое сухое, какое только удалось найти, – заверил Марк. Почти все видессианские вина были, на римский вкус, слишком сладкими.

Решив воспользоваться непринужденной обстановкой, Скавр спросил посыльного:

– Почему Зигабен отдал намдалени правый фланг? Если он опасается, не подведут ли его в завтрашнем сражении островитяне, то лучше всего было бы поставить их в центр, где за ними легче наблюдать с любого фланга.

Но у спафария был на это ответ. Похоже, Метрикий Зигабен тоже размышлял над этой проблемой, хотя мысли его текли по несколько иным руслам, чем у Скавра.

– Место справа – место чести.

Трибун понимающе кивнул. Для гордого Аптранда вопрос чести никогда не был пустым.

Допив вино, видессианин ушел к Лаону Пакимеру – передать хатришам приказы.

Хелвис и большинство женщин находились в укрепленном лагере. Скавру не улыбалось наспех разбивать лагерь в стороне от надвигающейся битвы. Поэтому трибун предпочел бы, чтобы битва началась как можно скорее.

Когда он поделился этими соображениями с Гаем Филиппом, старший центурион ответил:

– Им будет безопаснее у нас. Имперцы не слишком утруждают себя строительством защитных укреплений.

– Это так, – согласился трибун. – И все же я, пожалуй, завтра утром оставлю в лагере половину манипулы… Под командой Муниция.

– Кого? Муниция? Он умрет от стыда, если ты не возьмешь его в бой. Он же так молод.

В последнее слово старший центурион вложил множество разнообразных оттенков смысла: неопытность, горячность, легкомыслие и так далее.

– Да, но это важное поручение, а он неглупый парень. – Глаза Марка стали хитрыми. – Когда будешь передавать ему мой приказ, добавь: ему предстоит защищать Ирэн и других женщин.

Гай Филипп восхищенно присвистнул.

– В точку!.. Он безумно влюблен в свою девку. Бегает за ней на цыпочках, как мальчишка.

Что прозвучало сейчас в голосе ветерана? Зависть или ядовитая насмешка? Скавр не мог бы сказать наверняка.

x x x

Рассвет был чистым и на удивление холодным. Легкий ветер с моря постепенно разгонял влажный туман.

– Прекрасный день, – услышал Марк слова одного из римлян, когда они сворачивали лагерь.

– Прекрасный день растянуть себе сухожилия, дурья башка. Особенно если ты не подтянешь ремни на сандалиях, – рявкнул Гай Филипп.

Ремни были в полном порядке, но солдат не успел сказать об этом – старший центурион уже распекал какого-то другого легионера.

Мимо пронеслись летучие отряды хаморов. Всадники размахивали на скаку своими меховыми шапками и кричали:

– Большие лошади!.. Много больших лошадей!..

Волна возбуждения прокатилась по имперской армии. Теперь уже скоро…

Перевалив за холмы, армия Зигабена спустилась в почти идеально плоскую долину Сангария, одного из небольших притоков реки Аранд. Через илистую речушку был переброшен деревянный мост. На противоположном берегу реки был ясно виден лагерь мятежников. Намдалени скопились у моста.

– Дракс! Дракс! Великий барон Дракс! – закричали намдалени, когда враги показались в долине Сангария. Крик звучал громко и равномерно, как удары барабана.

– Аптранд! Видесс! Гавр! – Ответные боевые кличи звучали поразному, но тоже достаточно громко.

– Честно говоря, я считал, что у этого Дракса больше мозгов, – сказал Гай Филипп. – Конечно, местность здесь ровная, в горку – под горку бегать не придется… Но если мы потесним их, то спихнем в реку, где они и погибнут.

Марк невольно вспомнил любимое присловье покойного Нефона Комнина: «Кабы все „если“ и „но“ были засахаренными орешками, все были бы сыты по горло». Предзнаменование ему не понравилось: незачем вспоминать перед битвой того, кто давно уже мертв… Суровый видессианский военачальник был убит злым колдовством Авшара в роковой битве при Марагхе.

Зигабен, который был когда-то правой рукой Комнина, отлично знал: нет нужды утомлять солдат слишком ранней атакой. Он держал их наготове и ждал, а противник сближался с его армией.

Намдалени медленно надвигались на ряды имперцев. Солдаты Дракса были одеты в куртки зеленого цвета. Зеленые флажки развевались на их копьях. Где же знамя Дракса? Если для намдалени правая сторона была стороной чести, то Скавр ожидал увидеть барона прямо напротив себя. Но Дракса пока что не было видно.

И вдруг трибун, к своему удивлению, заметил Дракса напротив намдалени Алтранда. Тут же шевельнулось подозрение. Какое коварство замышляет Дракс на этот раз?

Ломая ровную линию имперских войск, Аптранд, закованный в железо, ,.+-(%) бросился на левый фланг врага. Его воины последовали за ним – человек пятьсот разом атаковали мятежного барона.

– Предатель! Вор!

Гневные крики сливались с грохотом копыт.

– Дракс! Дракс! Великий барон Дракс!

Копейщики Дракса пришпорили коней. Был у них еще один боевой клич, от которого холодок недоброго предчувствия пробежал по спине Скавра:

– Намдален! Намдален! Намдален!

– Вперед! Вперед! Отбросьте этого пса, паршивые ублюдки, трусливые собаки, коровье дерьмо! – Это был хриплый рев Гая Филиппа. Бессильной бранью он пытался сотворить чудо, докричаться до солдат Сотэрика, Клосарта, Тургота, заставить их присоединиться к Аптранду…

Несколько человек вняли призыву, но их было слишком мало. Большинство же намдалени сидели в седлах неподвижно – выжидали. Если Аптранду удастся опрокинуть Дракса, тогда, возможно, они присоединятся к побеждающему…

Аптранд и его люди остались на поле без поддержки, а Дракс имел больше тысячи латников, которые железной лавиной неслись навстречу врагу.

От ударов треснули копья. Лошади падали, крича еще более дико и отчаянно, чем умирающие люди. Всадники вылетали из седел под железные подковы. Солнце ослепительно сверкало на стали мечей и наконечниках копий.

Теперь Аптранд знал, что его предали, и бился с еще большей яростью: пути назад не было. Он неудержимо пробивался к вражескому знамени. Легионеры подбадривали Аптранда криками, но неравный бой длился недолго.

И вот правое крыло армии Дракса надвинулось на легион. Казалось, все копья были нацелены Скавру в грудь. Хатриши осыпали приближающихся намдалени стрелами. То один, то другой всадник бессильно оседал в седле или мешком валился на землю, пораженный смертоносной стрелой. Но легкая кавалерия хатришей была не в силах остановить бешеную атаку тяжелой намдаленской конницы.

Один хатриш, более дерзкий, чем остальные, подскакал к врагу ближе и нацелился рубануть саблей. Намдалени повернул лошадь и заставил ее сбить маленькую степную лошадку. Когда хатриш оказался на земле, намдалени пронзил его копьем, словно насадив на вертел.

Зеленое море врагов затопило тело убитого и понеслось дальше.

– Стоять! Крепко стоять! Копья! Лошади не любят копий! – кричал Гай Филипп.

Марк ждал с пересохшим ртом, а намдалени Дракса мчались на ровные ряды пеших легионеров с устрашающей скоростью – живая, закованная в железо, смертоносная лавина.

– Держаться!.. Держаться!.. Вперед!

Скавр резко махнул рукой. По легиону отозвались трубы буккинаторов. Сотни копий метнулись вперед, будто выброшенные одной рукой. Следом – еще один «залп». И еще… Лошади и всадники падали на траву, раненые или убитые. Скачущие следом налетали на упавших и теряли равновесие. Некоторые намдалени все-таки успели отразить летящие копья щитами.

Это были ромбические щиты, похожие по форме на воздушных змеев, которых запускали в Видессе мальчишки (Скавр так отчетливо разглядел их в странно растянутые, кристально ясные мгновения битвы – мгновения, что запоминаются на всю жизнь).

Однако щиты не слишком помогли всадникам, Длинные, сделанные из мягкого железа наконечники римских копий сгибались при ударе и застревали в щитах, делая их бесполезными: они не только портили щит, но и мешали отбросить его назад.

И все же солдаты Дракса были очень близко, когда на них посыпался дождь дротиков. Атака намдалени была ослаблена, но не остановлена. Несколько лошадей повернули назад, не желая бежать на копья. Но всадники пришпоривали коней, заставляя их пробиваться сквозь ряды тяжелых копейщиков.

– Дракс! Дракс! Великий барон Дракс!

Эти крики не стихали ни на минуту.

Если бы не гибкость римского манипулярного строя, позволявшего им биться маленькими подразделениями и перебрасывать взводы по восемь человек, заполняя бреши, намдаленская конница разметала бы легионеров в считанные минуты. Скавр, Гай Филипп, Юний Блез, Багратони – все командиры умело направляли солдат туда, где они были нужнее всего.

Наконечник копья, ржавый, но все еще смертельно опасный, просвистел мимо лица трибуна. Позади Скавра охнул какой-то римлянин – скорее от неожиданности, чем от боли. Залитое кровью, копье отдернулось. Легионер громко закричал. Кровь забила фонтаном.

Тут же камень, выпущенный из пращи, разбил шлем и ударил копейщика в переносицу. Намдалени выругался на островном диалекте, тряся головой. Марк рванулся вперед, как отпущенная пружина. Намдалени попытался отразить колющий удар меча наконечником копья. Но для такого маневра наконечник был слишком неуклюжим оружием, а боец действовал чересчур медленно. Меч Скавра пробил кольчугу врага и пронзил его шею. В агонии намдалени стиснул древко пальцами и застыл рядом с телом убитого им легионера.

Еще один верховой бросился на трибуна. Тот принял удар меча тяжелым римским щитом. Латник хмыкнул и нанес второй удар. Меч высек сноп искр из бронзового щита Марка. Левая рука римлянина, которой он удерживал щит, стала уже неметь от напряжения. Он покрепче оперся на левую ногу и выбросил меч, целясь в ногу всадника, обутую в кожаный сапог. Опытный воин, намдаленн отдернул ногу в сторону Это спасло бы пехотинца, но не всадника. Меч впился в бок лошади. Глаза животного наполнились болью. Лошадь поднялась на дыбы и завалилась набок, подмяв под себя всадника прежде, чем тот успел высвободиться из стремян. Его отчаянный крик оборвался, когда на него рухнула вторая лошадь.

Кто-то хлопнул трибуна по плечу. Тот резко обернулся. Перед ним стоял Сенпат Свиодо. Погрозив Скавру пальцем, как провинившемуся мальчишке, молодой васпураканин сказал:

– Нечестный прием.

– Тем хуже для него! – рявкнул Марк, сам себе до смешного напоминая Гая Филиппа.

Сенпат нахмурился.

– Римляне – очень серьезные люди, – заявил он, подмигивая.

Тут и Скавр засмеялся:

– А, убирайся к воронам.

По крайней мере, за васпуракан можно было не тревожиться. Отряд Гагика Багратони сражался так же отважно, как любая из манипул Скавра. Марк поискал глазами Багратони. Широкоплечий накхарар вышиб из седла воина намдалени, а другой васпураканин тут же добил неприятеля. Месроп Аногхин бился бок о бок со своим командиром: он только что убил мечом рослого островитянина. Колющий удар, которому научили васпуракан легионеры, очень пригодился Аногхину в этом поединке. Кроме того, длинные руки давали васпураканину большое преимущество.

– Дракс не очень-то умен! – прокричал Сенпат в ухо Марку. – Ему стоило еще по прошлому году запомнить, что его латникам не пробить нашего строя. Ладно, пусть платит за вторую попытку…

Сенпат Свиодо был прав. После того как сокрушительная атака намдаленской конницы захлебнулась, намдалени сделались уязвимы не только для легионеров, но и для хатришей – всадники Пакимера уже разворачивали строй, собираясь атаковать неприятеля с флангов. Стрелы хатришей сыпались на намдалени дождем.

Но если тактические навыки Дракса оставляли желать лучшего, то как стратег, мастер давить на скрытые пружины, он был великолепен.

Внезапно на правом фланге имперской армии возникла суматоха. Уловив движение, Скавр попытался увидеть, в чем дело, но тщетно: лошади закрывали ему обзор. Марк раздраженно сдвинул брови. Обычно высокий рост позволял ему видеть далеко на всем поле битвы. Но только не сегодня…

Увы, очень скоро ему не понадобился хороший обзор. Вокруг нарастал боевой клич – и он сказал Скавру все, что тот хотел выяснить:

– Намдален! Намдален! Намдален!

Крик рос, рос, пока не покрыл даже вопли солдат Дракса. Вопли ярости и страха доносились из центра видессианской армии. Случилось то, чего опасался Скавр: островные наемники предали Видесс.

Давление на легионеров неожиданно ослабло. От рядов намдалени отделился командир их правого крыла – высокий солдат с перебитым носом. Из-за шрама он казался старше своих лет. Подняв щит на копье, он двинулся к легионерам. Щит не был белого цвета, но Марк догадался, что островитянин хочет просить о временном перемирии.

– Что тебе?.. – крикнул трибун.

– Присоединяйтесь! – закричал в ответ намдалени. Акцент у него был таким же резким, как у Аптранда, который – вне всякого сомнения – был уже мертв. – Зачем умирать так глупо? Да здравствует Намдален! Под лед гнилой Видесс! Будущее за нами!

Но у легионеров имелся на это готовый ответ. Римляне заревели в голос:

– К воронам Намдален! Завтра вы точно так же предадите нас!

Слова о предательстве метили точно в цель. Римляне порой были в более дружественных отношениях с намдалени, чем с имперцами, – именно потому, что островитяне привлекали их прямотой и открытым характером. Аптранд был жесток, как волк, но имел кристально честное сердце. Что касается барона Дракса, то в двойной игре он побил даже видессиан.

Гай Филипп издевательски гаркнул:

– Зачем же отдавать вам то, что вы не можете взять сами, мальчики?

Легкая краска залила лицо намдалени. Он опустил поднятый на копье щит и закрыл забрало.

– Кровь да падет на ваши глупые головы, – сказал он.

Островитяне вновь бросились в атаку на римлян. Однако вторая волна была не такой яростной, как первая. На мгновение Марк не понял, в чем дело, но вскоре догадался: Дракс хотел лишь занять легионеров, отвлечь их от главного. Дракса вполне удовлетворило бы, если бы Скавр не смог прийти на помощь центру Зигабена.

Лаон Пакимер тоже понял это и с сумасшедшей отвагой бросил своих легковооруженных хатришей на крепкие ряды намдалени. Боевой дух легкой кавалерии Пакимера мог уравновесить силу их противников; по численности хатриши не уступали намдалени. Но в ближнем бою хатришам было не выстоять против латников Дракса.

– Смелые маленькие паршивцы, – проговорил Гай Филипп. В его голосе звучало искренне уважение. Он пристально наблюдал за обреченной на неудачу атакой… но больше, к сожалению, ничего не мог сделать.

Наконец плоть и кровь стали бессильны. Строй хатришей сломался, и кочевники рассыпались, выходя из боя. Пакимер галопом мчался следом за своими солдатами, все еще крича и пытаясь собрать их для повторной атаки. Но хатриши уже не слушали его.

Увидев, что прикрытие рухнуло, Марк оттянул свой отряд назад, под защиту маленькой рощицы фиговых деревьев. Намдалени не мешали Скавру отступать, поскольку этот маневр уводил легионеров все дальше от центра. Марк знал это и ненавидел самого себя. Но вряд ли Зигабену помогли бы окружение и гибель римского отряда.

Видессианского военачальника оттесняли влево, сдавливая с двух сторон: с одной стороны – Дракс, с другой – намдалени, те самые намдалени, что за полчаса до этого еще бились за Империю.

Зигабен – умный офицер, он умеет найти выход из любого положения, подумал Скавр. Хуже, чем сейчас, уже не будет. Но Метрикий может прибегнуть к какому-нибудь обманному маневру.

На миг шум битвы оглушил Скавра. Дикий рев поглотил все звуки – как кит заглатывает планктон. Одно жуткое мгновение Скавру думалось, что он поражен насмерть и слышит торжествующий крик самой смерти. Но звук не был потусторонним. Он был реален. Солдаты обеих армий хлопали себя по шлемам и озирались, пытаясь отыскать источник страшного рева.

Над полем боя парил громадный, как Амфитеатр Видесса, толстый, как Срединная улица… дракон. Он взмахивал крыльями, в тени которых могла врыться целая деревня.

Вот он снова оглушительно зарычал. Ярко-желтое пламя расплавленным '.+.b., вырвалось из его клыкастой пасти. Глаза, размером с высокие римские щиты, были мудры – как Время, черны – как Ад. Они злобно наблюдали за копошащимися внизу червями-людишками.

Но… ведь драконов не существует! Должно быть, Марк произнес это вслух, потому что Гай Филипп дернул головой, показывая наверх:

– Не существует? А как, в таком случае, назвать вот это?

Люди в ужасе кричали, пригибаясь к земле. Лошади взвивались на дыбы, испуганно ржали. Всадники падали с обезумевших коней.

Ход битвы замедлился. Дракон поднялся еще выше. Солнце сверкнуло на его серебряной чешуе. Громадные крылья громко хлопали, как будто их подгоняло тяжелое дыхание какого-нибудь прогневанного божества. Огненный язык пламени снова вылетел из пасти, и казалось, сейчас все, кто находится внизу, будут превращены в угли…

Намдалени в панике цеплялись друг за друга, падали на землю в поисках спасения…

Внезапно на лице Гая Филиппа показалась усмешка.

– Ты рехнулся, дружище? – крикнул Скавр. Он ждал с секунды на секунду, что чудовище испепелит теперь легионеров.

– Ничуть, – ответил старший центурион. – Почему, интересно, от этих взмахивающих крыльев не поднимается ветер?

А он прав, сообразил трибун. Эти крылья должны были вызвать настоящую бурю, а воздух, между тем, оставался неподвижным. Не доносилось даже легкого дуновения.

– Иллюзия! – крикнул Скавр. – Это все фокусы колдунов!

Магия в битве была вещью более чем деликатной. Большинство колдовских трюков просто терялись в ярости боя. Именно поэтому военачальники редко включали магию в свои боевые планы. Зигабен держался до последнего и наконец решил поразить врага неожиданностью и страхом.

Но работу одного мага вполне мог разрушить другой. И когда дракон вновь помчался на вражеские ряды, он начал исчезать в чистом воздухе. Рев его сделался слабее, тень – светлее, пламя почти исчезло. Он еще не растаял, точно облачко дыма, но совершенно перестал пугать людей и животных. Некоторое время казалось, что видессианские маги пытаются создать еще более ужасное чудовище, но их коллеги из Намдалена легко разбивали новые иллюзии.

Марк поневоле восхитился быстротой и дисциплинированностью, какую явили намдалени, перестраиваясь. Этот маневр означал гибель видессианского отряда. Теперь фланги и центр имперской армии были не просто разорваны – они были намертво отрезаны друг от друга. Римляне и видессиане мешкали мгновение дольше, чем дозволяла обстановка, и времени исправить эту ошибку уже не оставалось.

Торжествуя в предвкушении победы, намдалени рванулись в брешь…

– Построиться в каре! – приказал Марк. Буккинаторы повторили приказ.

Скавр закусил в отчаянии губу. Слишком поздно. Было уже слишком поздно. Намдалени окружили его фланг.

Однако командир намдаленского отряда хорошо знал, какая задача была на этом поле битвы главной. Основные силы своих латников он бросил на видессианский центр, и без того сдавленный справа и слева.

Зигабен и его резервный отряд еще продолжали сражаться, но большинство видессиан думали лишь о спасении собственной шкуры. Солдаты Княжества настигали беглецов и убивали их ударами в спину.

По сравнению с разгромом центра имперской армии окружение легиона было для противников задачей второстепенной.

Легионеры образовали каре. Намдалени почти не тревожили их. Островитяне были заняты преследованием и уничтожением деморализованного отряда Зигабена.

– Трубить отступление, – приказал Марк буккинаторам.

Печальный сигнал прозвучал в чистом воздухе.

– Возвращаемся в лагерь? – осведомился Гай Филипп.

– Думаешь, мы можем что-нибудь здесь сделать?

Старший центурион оценивающе оглядел поле битвы.

– Да нет, пожалуй. Они искрошили тут всех в капусту.

Как бы подтверждая эти горькие слова, новый взрыв торжествующих криков донесся до легионеров. Марк уловил имя Зигабена. Мертв или взят в плен, тупо подумал Марк.

Знамя видессианского военачальника упало незадолго до этого. Голубое небо и золотое солнце Империи были втоптаны в грязь копытами намдаленских лошадей… и сама Империя, скорее всего, вместе с ними.

Глава четвертая

Варатеш и пятеро его спутников ехали на юг. Судьба гнала их, как сухие листья по ветру. Бесконечная болтовня бандитов раздражала Варатеша. Сколько можно молоть языками о грабежах, убийствах, насилии, пытках. И все это – с бесконечными подробностями, безудержным хвастовством, преувеличениями… Варатешу доводилось делать вещи и похуже тех, которыми бахвалились сейчас его спутники, но вспоминать о них не хотелось.

Давным-давно Варатеша вышвырнули из его клана. Человеческие отбросы – это все, что ему осталось. Его сердце не могло не ожесточиться, но заставить себя встать на одну доску с этими подонками, он так и не смог. Даже помыслить о таком ему было стыдно.

В семнадцать лет Варатеш убил своего брата-близнеца. Они не поделили девушку-служанку. Никто не верил, что Кодоман первым обнажил нож – хотя это было правдой. В клане Варатеша назвали братоубийцей и покарали в соответствии с суровым законом старейшин. Его не убили лишь потому, что он был сыном кагана.

Нет, его не убили. Его всего лишь прокляли и выбросили в степь – голого, вывалянного в грязи. Путь назад был ему заказан – под страхом смерти преступник не смел возвращаться в клан. Собственно, то, как поступили с ним старейшины, и было смертной казнью: духи не хранят изгоев. Такие, как Варатеш, погибают в одиночестве, от холода, голода, в когтях диких зверей…

Мысль о том, что с ним обошлись несправедливо, огнем горела в груди семнадцатилетнего Варатеша. Пламя ярости поддержало его там, где менее сильный сдался бы жестокой судьбе и умер.

Варатеш не умер. Он вернулся и украл лошадь. Он сказал себе: лошадь нужна, чтобы жить. Тот, кто стерег табун, был крепкий парень; Варатеш ударил его в спину и забрал у него одежду. Одежда нужна, чтобы не замерзнуть в степи. Варатеш надеялся, что только оглушил парня, хотя тот лежал неподвижно и даже не шелохнулся, когда вор вскочил в седло и ускакал прочь.

Неудачи преследовали его по пятам. Не раз уже случалось так, что чужие кланы готовы были усыновить одиночку. Но всякий раз история его преступления опережала события. Едва лишь узнав, что перед ними братоубийца, люди изгоняли его с позором.

Оскорбление было мучительным. Кто они такие, эти самоуверенные вожди, чтобы осуждать его? Все, что они знали о Варатеше, было лишь слухами. Но так или иначе, а всех оскорбивших Варатеша настигла впоследствии кара. И ни один каган с тех пор не звал Варатеша и его людей присоединиться к своему клану.

Прошлое темным пятном лежало на этом человеке. Таким же темным и горьким было его будущее. Ни одна семья не примет его, никто не даст ему в жены девушку, даже самую бедную. Вышвырнутый в степь, отторгнутый от людей, Варатеш становился все более дерзким и бесстрашным. Терять ему было нечего. Его обрекли на смерть без всякой вины – так он думал. Хорошо же…

В каждом клане есть преступники – воры, предатели, беглецы. Многие из таких одиночек влачили жалкое существование, едва не погибая от голода. Жадными глазами следили они за теми, кто жил лучше них, но дотянуться до жирного куска не могли.

Варатеш поднял свое знамя, и к нему стали стекаться такие же изгои, как он сам. Это было простое черное знамя. Варатеш открыто провозгласил себя бандитом. Наконец-то он стал вождем – если не по праву рождения, то по праву силы. Число его приверженцев росло. И Варатеш ненавидел почти * amp;$.#. из них. Иногда он думал: лучше бы нож Кодомана пронзил его сердце. Однако это были бесплодные мысли. Они ни к чему не приводили.

Варатеш придержал лошадь, желая взглянуть на талисман, который постоянно носил на груди. Сфера кристалла была прозрачной. Так было и в первый раз, когда он коснулся ее. При этом прикосновении в кристалле заклубился оранжевый туман, и вскоре вся сфера наполнилась оранжевым светом. Только одна точка упрямо оставалась прозрачной. Варатеш повернул талисман вправо, влево – точка не мутнела. Она указывала на юго-восток, словно ее притягивало магнитом. По сравнению со вчерашним днем она увеличилась.

– Мы догоняем его, – сказал Варатеш своим спутникам.

Они кивнули, скаля зубы. Стая степных волков.

В действительности, как объяснял ему Авшар, не магия заставляла эту точку оставаться чистой. Наоборот – отсутствие магии.

– В степи есть человек, меч которого защищает от моих заклинаний, – говорил князь-колдун. – Мы встречались с ним прежде… Хочешь оказать мне услугу – захвати его для меня. Я с наслаждением вытяну из него все его тайны.

Жадность и ледяной расчет, едва ли не голод звучали в голосе могучего гиганта, до самых глаз закутанного в белый плащ. Но Варатеш словно не слышал этого неутоленного голода. Он восхищался Авшаром. Восхищался так сильно, что это чувство было сродни любви.

Колдун тоже был изгоем, доверительно признался ему Авшар. Он был изгнан из Видесса после какого-то политического переворота – пал жертвой интриг. Одного этого уже было достаточно, чтобы скрепить узы странной дружбы.

К тому же Авшар обращался с проклятым сыном вождя так уважительно… Держался на почтительном расстоянии. Относился к нему так, как должно относиться к сыну вождя. Варатеш не часто видел подобное от своих бандитов. Многие из них стали негодяями задолго до того, как их собрало черное знамя Варатеша. Уважение столь могущественного колдуна, как ничто иное, ослабило обычную подозрительность Варатеша. Наконец-то наделенный властью человек, пусть даже чужеземец, признал в нем истинного вождя.

Первая встреча с Авшаром озадачила Варатеша. Колдун говорил на языке степняков, как настоящий хамор, он не был похож на жалкого имперца… И никто не видел его лица. Авшар всегда носил на голове шлем с узкими прорезями для глаз. Зрачки хищно поблескивали за этими прорезями. О, Авшар вовсе не был слепым!..

Варатеш поначалу насторожился. Но прошло совсем немного времени, и сомнения вождя-изгоя загадочным образом рассеялись. Таинственное появление Авшара в его палатке (почему часовые не заметили его?), закрытое лицо – все это начало казаться Варатешу просто странностями великого человека. Эти мелочи не стоили того, чтобы над ними задумываться всерьез. Возможно, думал Варатеш с искренним состраданием, лицо у него изуродовано шрамами. Когда-нибудь, – так мечтал он, – Авшар перестанет стыдиться своих шрамов. Он будет носить их с гордостью. И в этом ему поможет Варатеш.

Терпеливый, как все кочевники, Варатеш решил ждать…

А сейчас он должен помочь своему другу. Варатеш даже не понял, каким образом согласился выполнить просьбу человека, которого почти не знал…

Пришпорив лошадь, Варатеш поскакал вперед.

– Нет, чума на тебя!.. Не желаю я иметь никаких дел с этим проклятым куском острого железа, который валяется у меня в мешке!.. – зарычал Горгид на Виридовикса, едва только путники сделали привал.

Теперь он жалел о том, что выбросил бритву. Борода стала медленно отрастать, лицо страшно чесалось. К ужасу Горгида, борода росла почти совершенно седая, хотя волосы все еще оставались темными, лишь у висков был заметен налет серебра. С каждым днем Горгид становился все более раздражительным.

– Только послушайте этого болвана! – воскликнул Виридовикс. Aесконечные ссоры между рыжеволосым кельтом и желчным греком превратились в постоянное развлечение для всего отряда. – В легионе за тобой могла присмотреть добрая тысяча солдат. Там – другое дело. Но теперь нас всего десяток. Каждый должен уметь оберегать себя сам. В стычке отряд не должен пострадать только потому, что один не в меру гордый лопух не соизволил научиться держать меч в руках.

– А, убирайся к воронам! До сих пор я жил нормально и без того, чтобы убивать людей. И сейчас обойдусь. Да и все равно. Я слишком стар, чтобы учиться новым фокусам.

Горгид с неприязнью воззрился на кельта. Вирндовикс был моложе всего на несколько лет, по в его густых рыжих усах не было и намека на седину.

– Слишком стар, говоришь? Зато на день моложе, чем будешь завтра.

Виридовикс выждал: вдруг грек отреагирует на шутку. Но Горгид только поджал губы. Тогда Виридовикс перешел на латынь, чтобы другие не могли понять его слов;

– Между прочим, оказалось, ты не слишком стар для того, чтобы начать трахаться с женщинами. После таких подвигов рубка на мечах – вообще не фокус.

День был теплым, но по спине грека пробежал неприятный холодок.

– Что ты имеешь в виду? – резко спросил он.

– Тихо, тихо… – отозвался Виридовикс, догадываясь, что зашел слишком далеко. – Ничего страшного. Раз уж ты попробовал одну новую вещь, почему бы не попробовать и вторую?

Горгид сидел неподвижно, глядя словно бы сквозь кельта. Виридовикс молчал целую минуту, а потом с дерзкой ухмылкой осведомился:

– Ну, как тебе сравнение?

Горгид фыркнул:

– Наглый варвар! Хочешь попробовать сам?

Горгид слишком долго жил под законом римской армии, чтобы чувствовать себя уверенно при людях, которые знали о его сексуальных предпочтениях. В легионах таких, как он, забивали насмерть камнями. Одной только мысли об этом было достаточно, чтобы улыбка застыла у него на губах.

Несколько минут после этого разговора Горгид пребывал в тяжком раздумья. Он совсем не хотел становиться обузой для своих спутников.

Трудное положение неожиданно разрешил Пикридий Гуделин. Чиновник проявил больше такта, чем ожидал от него Горгид.

– Возможно, отважный Виридовикс проявил бы столь великую любезность и помог бы нам обоим, – начал Гуделин, старательно произнося имя кельта (обычно видессиане спотыкались на нем). – У меня тоже нет никакого опыта владения мечом.

Скилицез подбрасывал в костер кизяк. При последней реплике Гуделина он поднял голову. На обычно суровом лице офицера проступило выражение удивленной радости. Толстый бюрократ с мечом в руке – такое зрелище обещало развлечение, превосходящее самые смелые мечты. Скилицез промолчал, опасаясь, как бы насмешка не заставила Гуделина отказаться от своего многообещающего намерения.

Горгид вытащил из мешка гладий, который подарил ему на прощание Гай Филипп. Взвесил в руке. По сравнению с длинным кельтским мечом Виридовикса римский гладий казался слишком коротким и широким. Римляне предпочитали клинки не более шестидесяти сантиметров в длину. Эти мечи предназначались для нанесения колющего, а не рубящего удара. Кожаная оплетка рукояти соблазнительно удобно лежала в руке. Грек держал меч привычно, словно это был скальпель.

– Потяжелее, чем гусиные перья? – спросил Ариг, возвращавшийся к костру с охотничьей добычей – зайцем, сусликом и большой черепахой.

Грек кивнул и почесал щетину на подбородке – в который раз за день. Бородка у него отросла уже гуще, чем у Арига. В отличие от хаморов, аршаумы не могли похвастаться густыми бородами. Как бы компенсируя эту потерю, они почти не подрезали свои жидкие волосы. Усы и борода аршаумов свисали тонкими полосками.

Гуделин, конечно же, даже не захватил с собой из Зидесса никакого ,%g. Поэтому он одолжил саблю у одного из солдат Агафия Псоя – кривой однолезвийный клинок. Хаморы называли такие мечи «шамширами», а аршаумы – «ятаганами». Видессианин держал его в руке куда менее уверенно, чем грек; Горгид, по крайней мере, видел бой не со стороны.

Неуклюже взмахнув мечом и едва не лишив себя таким образом уха, Гуделин важно обратился к Виридовиксу:

– Обучи же нас своему умению владеть оружием.

– Ладно.

Солдаты собрались вокруг, желая насладиться зрелищем. Кельт встал в боевую стойку.

– Чтобы вам не поотрубали руки-ноги, – обратился Виридовикс к своим ученикам, – сохраняйте баланс. Это может спасти вам жизнь. Особенно это важно в том случае, если в руке у вас щит. Щит и равновесие дадут вам большое преимущество… Но не буду усложнять урок.

Он еще раз показал, как правильно стоять, чтобы сохранять равновесие. Проверил, как ученики держат оружие. Затем, без всякого предупреждения, кельт выхватил из ножен свой длинный меч и прыгнул вперед с леденящим душу звериным рыком. Оба – и Гуделин, и Горгид – в страхе попятились. Солдаты, наблюдавшие за ними, дружно захохотали.

– Вот вам для начала урок, – сказал Виридовикс жестко. – Первое. Никогда не расслабляйтесь, когда рядом с вами стоит человек с оружием. Второе. Хороший громкий крик тебе никогда не повредит, а врагу может помешать.

Даже выступая в роли педагога, кельт оставался неутомимым драчуном. Вскоре у Горгида уже ныло плечо от постоянного парирования его неистовых ударов. Ребра саднило: Виридовикс несколько раз заехал по ним плашмя. Издевательская легкость, с которой он это проделал, разозлила грека – на что и рассчитывал Виридовикс.

Горгид был вынужден сидеть в глухой обороне, да еще меч вдруг неловко стал лежать в руке. Грек отбивался с мрачным упорством. Воздух со свистом вылетал сквозь сжатые зубы.

После одного из неумелых выпадов Горгида Виридовикс был вынужден сделать плавный пируэт, чтобы не напороться на острие гладия. Боевого опыта грека явно не хватило для того, чтобы понять, насколько опасен был его последний выпад.

– Проклятый римский клинок! – сказал кельт. Он вспотел и дышал так же тяжело, как и его ученик. – Ты, дружок… Ты наблюдал за тренировками легионеров и, похоже, ничего не упустил.

– А что случилось?

– Ничего особенного. Ты только что чуть было не проткнул меня насквозь.

Горгид пустился было в извинения, но Виридовикс только хлопнул его по спине.

– Да нет, неплохо сделано. Молодец. – Кельт повернулся к Гуделину. – Так, малыш, а теперь твоя очередь. В боевую позицию! Начали!

– Уф-ф! – выдохнул чиновник, когда клинок кельта хлопнул его плашмя по боку.

Гуделин оказался начисто лишенным агрессивности. Все его выпады имели одну-единственную цель: отбиться. Однако, несмотря на некоторую ограниченность, дела у бюрократа шли не так уж и плохо – для первого раза. Он двигался расчетливо и экономно. К тому же у него открылся дар заранее угадывать направление следующего удара противника. Панкин Скилицез был откровенно разочарован.

– Хорошо, что ты не пытаешься прыгать через голову. Постарайся не напрягаться чересчур, – сказал бюрократу Внридовикс. – Если ты научишься хотя бы оставаться в живых, то рано или поздно друзья успеют тебя выручить. Не имея же никакого опыта, ты погибнешь сразу. Вот уж в чем нет ничего хорошего.

Но кельту довольно быстро надоело сражаться с противником, который совершенно не умеет нападать. Удары Виридовикса становились все быстрее и жестче. Гуделин, в отчаянии отступая, выставил вперед саблю. Галльский меч столкнулся с ней под прямым углом, и сабля разломилась на две половины. Большой обломок, вертясь, полетел в костер. Виридовикс, никак -% ожидавший подобного, едва успел отвернуть меч, чтобы не разрубить Гуделина пополам. Однако он все же слегка зацепил чиновника. Видессианин упал со стоном, схватившись за бок. Виридовикс тревожно склонился над ним.

– Прости. Я был неосторожен. Я вовсе не собирался доставать тебя мечом.

Гуделин тихо промычал что-то, приподнялся и сплюнул. Горгид видел, что слюна не розовая – значит, рана совсем несерьезна.

Гуделин уставился на обломок своей сабли.

– Я тоже не сообразил, что сражаюсь саблей, которая не крепче моего опыта.

– Сабля хорошая! – запротестовал солдат, у которого он ее одолжил. Молодое лицо солдата, опушенное курчавой, мягкой бородкой, слегка раскраснелось. Солдата звали Превалий, сын Хараваша, – это имя свидетельствовало о его смешанной крови. – Я заплатил за нее два золотых. Это работа столичных мастеров.

Гуделин пожал плечами, моргнул и бросил ему обломок Солдат ловко поймал его.

– Смотрите – настойчиво повторил он, пружинисто сгибая стальной обломок. Оружие действительно было дорогое. Убедив в этом себя и своих товарищей, Превалий медленно повернулся к Виридовиксу – Фос, сколько же в тебе силы! – прошептал он изумленно.

– Хватит, чтобы съесть косточки вместе со сливами, или тебя без соли.

Легкая улыбка зазмеилась по крепкому скуластому лицу Виридовикса. Горгид легко мог прочесть его мысли. Бывали случаи, когда меч кельта (как и меч Скавра – на оба эти клинка было наложено заклинание галльских друидов) становился чем-то гораздо большим, чем просто хорошее оружие. В мире Видесса колдовство было такой же реальностью, как удар кулаком в живот. Обычно требовалось присутствие волшебства, чтобы развязать силы, скрытые в мечах. Но далеко не всегда это было необходимо.

Кельт уселся у костра, скрестив ноги. Он вытащил свой необычный меч из ножен и в который уже раз принялся рассматривать символы друидов, оттиснутые на клинке в те часы, когда меч был еще горячим и лежал в кузнице. Эти знаки ничего не говорили Виридовиксу – друиды оберегали свои тайны даже от кельтских вождей.

На мгновение символы, казалось, полыхнули желтым огнем. Но прежде чем Горгид успел убедиться в этом, Виридовикс снова сунул меч в ножны. Игра света, подумал грек.

Он зевнул и вздохнул одновременно. Горгид слишком устал, чтобы забивать себе голову магией. Мышцы у него болели. Занятия с мечом, как и езда на лошади, требовали напряжения тех мышц, которые он редко использовал. А лет десять назад ничего бы не почувствовал. И подлый внутренний голос добавил: «Лет десять назад, дружок, тебе был не сорок один год».

Горгид обглодал заячью ножку, съел несколько безвкусных пшеничных лепешек, какие обыкновенно пекут кочевники, и запил все это глотком кумыса. Он заснул прежде, чем его голова коснулась земли.

x x x

Послюнив палец, Варатеш поднял руку вверх и уловил ночной ветерок. Южный, как он и рассчитывал. Летом ветер приходил с моря. Он приносил с собой тепло. Осенью ветер менял направление. Даже рожденные в степях кочевники не любили суровую зиму. Каждый год шаманы упрашивали Духов Ветров изменить свою волю, но каждый год убеждались в том, что просьбы их не услышаны. Как глупо – бросать на ветер добрые заклинания, подумал изгнанник.

Варатешу был нужен южный ветер. Южный ветер и тот человек, которого он и его спутники преследовали уже два дня. Они мчались днем и ночью, находя путь по звездам и талисману Авшара. В темноте оранжевый туман светился холодным сиянием.

Лагерь путешественников лежал точно на севере. Красные угли костра .b!` ak" +( розоватый свет на ночном горизонте. К счастью, луна еще не взошла, иначе часовые могли бы заметить приближение людей Варатеша. В слабом сиянии звезд было так много теней, которые метались по степи. Бандитов никто не видел. Они передвигались тише, чем тени,

Ноги Варатеша гудели от усталости. Он не привык ходить пешим так долго, но лошадей вынужден был оставить. Даже с завязанными мордами, они могли выдать его.

– Что будем делать? – прошептал один кочевник. – Судя по следам, этих ублюдков вдвое больше, чем нас.

– Это им не слишком поможет, – отозвался Варатеш.

Похоже, в ближайшее время ветер не переменится. Вождь-изгнанник удовлетворенно хмыкнул, сунул руку в карман кожаной куртки и достал второй дар Авшара – небольшой сосудик из алебастра, тонкий, как яичная скорлупа. Горлышко сосуда было замазано воском и запечатано странной печатью. Кроме того, в печать была вдавлена серебряная нитка. Даже закрытый, флакон давал знать о присутствии магии – магии куда более сильной и опасной, чем та, которой пользовались иногда шаманы.

Люди Варатеша отпрянули от него, не желая иметь никакого дела с чародейством. Твердым ногтем большого пальца Варатеш сорвал восковую печать и отбросил ее в сторону. Хотя сосудик был все еще закрыт серебряной пробкой, он уловил слабый сладковатый запах нарциссов. Это было опасно. Варатеш затаил дыхание, но на мгновение его окатила волна слабости и головокружения.

Изгой вытащил серебряную пробку и метнул флакон в сторону лагеря, находившегося в нескольких десятках метров от него. Сосудик разбился, хотя Варатеш бросал его довольно осторожно. Вряд ли в лагере услышали этот звук. Впрочем, это уже не имело значения. Любой, кто захочет посмотреть, что случилось, сразу столкнется с колдовством Авшара.

Варатеш поспешил к своим товарищам, стоявшим с наветренной стороны, как и было велено. Магия не выбирала между друзьями и врагами.

– Долго нам ждать? – спросил один из его спутников.

– Колдун сказал – одну двенадцатую часть ночи. К этому времени яд растворится в воздухе. – Варатеш посмотрел на западный небосклон. – Когда звезды отметят левую часть Барана, мы сделаем первый шаг. Будьте осторожны. Если часовой выставлен далеко от лагеря, чары могут обойти его.

Они ждали. Звезды медленно спускались с глубокой темно-синей чаши небес к краю земли. Из лагеря не донеслось ни одного тревожного крика. Варатеш приободрился. Все шло именно так, как предрекал Авшар. Белая утренняя звезда Баран заблестела на небе. Кочевники поднялись с земли и двинулись к лагерю с саблями наготове.

– У меня ноги одеревенели, – пожаловался один из них. Пешеходами кочевники были никудышными.

– Заткнись, – оборвал Варатеш. Он все еще держался настороже и опасался шуметь.

Бандит пронзил своего вождя яростным взглядом.

Варатеш пожалел о резкости еще до того, как слово сорвалось с его губ. Неприятно, что он вынужден так грубо обращаться со своими людьми. В клане, подумал он, было бы довольно простого кивка. Но Варатеш больше не принадлежал своему клану. И никогда больше не будет принадлежать… если только не завоюет его в один прекрасный день. Он ненавидел тех, с кем делил свою жизнь. Часто даже проклятия не могли заставить их подчиниться, и вождь-изгой без колебаний вбивал в своих бандитов покорность ударом кулака или сабли.

– Смотрите! – сказал другой бандит, указывая рукой.

Перед ними возникла тень. Часовой. Спит необычайно крепким сном, даже не шевелится. Варатеш улыбнулся. Всегда приятно видеть, что магия действует именно так, как было обещано. Не то чтобы он сомневался в Авшаре… Но умный человек никому не рискнет доверять до конца, если только в этом нет смертной необходимости. Жизнь изгоя и без того полна риска. Даже если ты – вождь.

Пятеро кочевников вошли в круг света, отбрасываемый походным костром, и вскрикнули в голос при виде странной картины: лошади лежали #$% попало, их бока равномерно вздымались и опадали в глубоком сне. Варатеш нервно засмеялся. Он не сразу сообразил, что колдовство Авшара окажет на животных такое же действие, как на людей.

Двенадцать человек лежали у костра без чувств. С осторожностью охотника, подкрадывающегося к добыче, Варатеш внимательно осмотрел седла и подпруги лошадей. Нахмурился. Если судить по лошадям, всадников в отряде пятнадцать. Считая часового, мимо которого они прошли, у костра недоставало еще двоих. Если часовые были расположены треугольником вокруг костра (что было толково и умно), то найти пропавших будет нетрудно. Если только магия Авшара не дала здесь каким-либо образом промашку. В таком случае можно схлопотать стрелу в грудь.

Но часовые нашлись именно там, где Варатеш и ожидал их увидеть. Тем не менее по напряженному лицу вождя-изгоя стекла капля пота. Операция могла сорваться из-за одного-двух человек. Судя по неуклюжему положению, в котором находился один из спящих (он лежал ничком на ножнах своей сабли), сон сморил часового, когда тот возвращался к лагерю. Возможно, он почувствовал дурноту и, как хороший солдат, хотел попросить, чтобы его сменили. В любом другом случае это было правильно. Но сейчас он избрал наихудшее направление, отправившись прямо к очагу авшаровой магии.

Вернувшись, Варатеш застал одного из своих сообщников склонившимся над спящим – худым человеком с коротенькой бородкой, в которой блестела седина. Вождь ударил ногой по руке негодяя, который уже собирался перерезать лежащему горло. Кочевник застонал и обхватил правую руку левой.

– Что, размягчел, как телок?.. – зарычал он, обозлясь. – Зачем ты испортил мне потеху?

Трое остальных бандитов, которые весело ожидали «фокуса», встали позади него.

– Денизли, ты ублюдок!.. И вы все – тоже! – Варатеш даже не пытался скрыть своего отвращения. – Убивать безоружных, беспомощных – работа для женщин и крестьян. Как раз вам по плечу. Если вы так любите кровь – вот!..

Он убрал руки с ножа и повернулся к своим сообщникам спиной. Ему было все равно, если осмелятся – пусть прыгают на него сзади

Но тут один из спящих у костра – он лежал всего в нескольких шагах от Варатеша – заворочался и приподнялся на локте.

– Эй вы, дурни! Хватит болтать! Дайте выспаться усталому человеку! – сонно пробормотал он на видессианском языке, но с сильным акцентом.

Он держал руку на рукояти меча – как и тогда, когда ложился спать. Варатеша он не видел и, наверное, предположил, слыша хаморскую речь, что солдаты из его отряда переругались между собой. Встревоженным он не выглядел. Скорее слегка раздраженным.

Уже готовые к бунту, бандиты замерли от неожиданности. Они полагали, что все люди посольства бесчувственны, как бревна.

Но Варатеш был намного умнее своих людей. Он знал куда больше, чем они. Если враг Авшара обладал мечом, который побеждал магию колдуна, то почему бы этому оружию не защитить своего владельца и сейчас – пусть хотя бы частично? Предусмотрев и такой поворот событий, Варатеш на всякий случай запасся дубинкой. Он вытащил ее из мешка и, сделав вперед два шага, нанес жалобщику аккуратный удар за правым ухом. Тот издал легкий стон и упал ничком, потеряв сознание.

Хаморский вождь резко развернулся, готовый встретиться с бунтовщиками лицом к лицу. По их неуверенным взглядам, по смущению и замешательству он понял, что они снова у него под пятой. Сделав вид, будто ничего не произошло, Варатеш приказал:

– Переверните этого парня вверх лицом. Посмотрим, кто это.

Не мешкая ни мгновения, они повиновались. Пока что все шло именно так, как задумывал Авшар. Но когда Варатеш взглянул на оглушенного им человека, то вдруг почувствовал замешательство. Авшар дал четкое и внятное описание своего врага: крупный мужчина со светлыми волосами, хорошо выбритый. Похож на видессианина, хотя не видессианин.

Человек, лежавший у ног Варатеша, был довольно рослым, но на этом ae.$ab". с описанием и заканчивалось. У него было простое лицо с выступающими скулами. Щеки и подбородок выбриты, это правда, зато имелись густые усы. И хотя волосы у него светлые, но похожи они скорее на медь, чем на расплавленное золото.

Бандит поскреб бороду, размышляя. Была еще одна вещь, которую он хотел проверить. Варатеш протянул к спящему руку с талисманом. Прошло несколько минут, но в кристалле не появилось и следа оранжевого тумана. Он оставался прозрачным и чистым, как кусок стекла. Отсутствие магии было полным и несомненным. Убедившись в этом, Варатеш сказал:

– Вот тот, кто нам нужен. Денизли, приведи Кубада и лошадей.

– Почему я? – возмутился бандит. Он не хотел утомлять свои избитые, усталые ноги еще больше.

Варатеш подавил вздох и еще раз проклял тот день, когда стал жить с людьми, которые видят не дальше своего носа. Теряя терпение, он тем не менее объяснил:

– Мы сможем погрузить на лошадей этого быка. – И, добавив в голос металла, заключил: – Это первое. А второе – потому что я велел.

Денизли сообразил, что товарищи не поддержат его, – наоборот, они вздохнули от облегчения, когда поняли, что не им предстоит идти за лошадьми. Бандит неуклюже затопал прочь, раз-другой остановившись, чтобы растереть покрытые мозолями ступни. Осел, подумал Варатеш. Но, с другой стороны, кажется, даже мудрость Авшара имеет пределы. Когда у Варатеша будет время, он основательно поразмыслит над этим

Человек, которого он огрел дубинкой, застонал и попытался перекатиться набок. Варатеш снова оглушил его, нанеся удар точно, но без всякой злобы. Незачем бить слишком сильно. Варатеш снова вспомнил того часового, которого убил в клане своего отца. Нет, сказал он себе в сотый раз, этого парня надо только вывести из строя, не больше.

Из темноты донесся стук копыт. Кубад с лошадьми. Денизли наконец в седле – он выглядит куда более счастливым. Что ж, по крайней мере, у него хватило ума сменить лошадь, отметил Варатеш.

Кубад с любопытством оглядел костер и спящих вокруг людей.

– Сработало как надо, – заметил он деловито. – Может, обчистить их?

– Нет.

– Жаль.

Из пяти кочевников, что были с Варатешем, Кубад был лучшим.

Соскочив с коня, он приблизился к своему вождю, который все еще глядел сверху вниз на рыжеволосого гиганта.

– Это тот, кого хочет допросить колдун?

– Да. Возьми еще одного запасного коня. Нам надо привязать пленника.

Они подняли бесчувственное тело и бросили поперек крупа лошади, как охотничий трофей, связав руки и ноги под брюхом коня. Варатеш забрал галльский меч.

– Как долго действует твое зелье? – спросил Кубад. – Зарезать этих баранов ты не хочешь… Как только они проснутся, они, скорее всего, бросятся в погоню. А их больше, чем нас.

Ага, подумал Варатеш, Денизли все-таки трепал языком, как помелом. Жаловался.

– Они проснутся не раньше чем через двенадцать часов, так мне было сказано. Этого хватит. Смотри – воздух пока чистый, но скоро разразится гроза. Не останется ни одного следа, чтобы найти нас в степи. Куда они пойдут? Как будут гнаться за нами?

В красноватом отблеске костра улыбка Кубада казалась кровавой.

Виридовикс проснулся от кошмара. Голова гудела и раскалывалась. Слабость и головокружение не проходили. Когда он все-таки сумел открыть глаза, то застонал и снова плотно сомкнул веки. Ослепительное сияние восходящего солнца вонзило тысячи игл в больной мозг. Но хуже всего было то, что какой-то жестокий колдун поменял местами небо и землю и стал трясти их, как желе в миске. Чувствительный желудок кельта свели спазмы. Попытавшись прикрыть лицо от солнца, он обнаружил, что руки крепко связаны.

Стон Виридовикса встревожил его похитителей. Один из них сказал чтото на языке кочевников. Соблюдая величайшую осторожность, Виридовикс приоткрыл один глаз. Качка прекратилась. Мир снова встал на место. Зато теперь сам кельт оказался перевернутым вверх ногами. Он попытался расслабить шею. Серо-коричневая пыль поднималась столбами. Виридовикс чихнул. Острая сухая травинка полоснула его по лицу. Виридовикс пригнул голову и увидел крупное тело животного, на котором он лежал.

Так. Я нахожусь на лошади, подумал он, довольный, что обрел способность соображать.

После краткого диалога на хаморском языке один из кочевников подошел к кельту. Пребывая в неудобном и не вполне достойном положении. Виридовикс мог видеть только ноги в сапогах. Но и этого было достаточно, чтобы тревога охватила кельта: рядом с саблей на боку кочевника висел галльский меч.

На языке степняков Виридовикс знал только несколько слов, и ни одно из них не было вежливым. Он произнес одно из хаморских ругательств. Голос звучал трудно и хрипло. Почти сразу же Виридовикс понял, что дерзость ни к чему: похититель только с радостью отомстит ему, беспомощному. Он собрался с духом, чтобы принять удар как подобает мужчине, – ничего другого не оставалось.

Но кочевник только рассмеялся. Издевки в этом смехе не было.

– А, развязать тебя, да? – сказал он на сносном видессианском с гортанным хаморским акцентом. Судя по голосу, человек был молод. – Прошу тебя, не надо глупости. Два всадника – со стрелами наготове – ждут. Снова спрашиваю: хочешь, чтобы снять веревки с тебя?

– Да.

Кельт ни видел никакого смысла оставаться связанным, как телок. Что толку отказываться от столь любезного предложения? Связанный, он ничего не сможет сделать, даже если в голове перестанут гудеть барабаны…

Хамор наклонился и разрезал сыромятные ремни, которые стягивали запястья и колени Виридовикса. Кельт свалился на землю, как мешок с овсом. Его тут же стошнило.

Пока его рвало, хамор придерживал его голову, чтобы он не запачкался, а потом дал воды ополоснуть рот. Эта заботливость врага была страшнее жестокости. Как отвечать на жестокость, кельт, по крайней мере, знал.

После двух или трех неудачных попыток ему удалось сесть. Виридовикс уставился на своих похитителей, пытаясь рассмотреть их получше, хотя в глазах у него все еще стоял туман и время от времени все кругом двоилось.

Хамор действительно был молод – не старше тридцати, хотя густая борода скрадывала его молодость. Он был немного выше ростом, чем большинство кочевников, и держался гордо как человек, привыкший повелевать. У него были странные глаза. Даже когда хамор глядел прямо на Виридовикса, они казались далекими – будто вглядывались во что-то таинственное, что только он один и мог увидеть.

Все еще борясь с тошнотой, кельт повернул голову – посмотреть, кто еще находится здесь, рядом с хамором. Как и предупреждал Варатеш, еще двое кочевников держали наготове луки со стрелами. Один из них даже потянул за тетиву, когда Виридовикс встретился с ним взглядом. Улыбка у бандита была очень неприятной.

– Денизли, стой! – одернул его вождь на видессианском языке, чтобы кельт понял, и повторил приказ на языке степняков. Денизли оскалился, но подчинился.

Остальные три хамора отдыхали, сидя на лошадях. Они наблюдали за Виридовиксом так, словно поймали пардуса или другого опасного зверя, которому лучше не давать возможности обнажить клыки. Кочевники как кочевники. Если не считать того, что жестокая жизнь закалила их и сделала более суровыми. Не они – их вождь заставлял сердце кельта трепетать от нервного ожидания. Больно уж отличался вожак от своих людей. Он выглядел гораздо умнее их. Незаурядный человек. Он неплохо смотрелся бы даже при императорском дворе Видесса. Аккуратно подстриженная борода… осанка и повадки вождя… культура, нашел, -*.-%f, правильное определение Виридовикс.

Боль, неловкость, замешательство – из-за всего этого кельту потребовалось время, чтобы обнаружить: в плен захватили его одного. Никого из своих товарищей Виридовикс поблизости не обнаружил.

Сообразив это, он взорвался:

– Что ты сделал с моими друзьями, ты, негодяй с черным сердцем?

Вождь кочевников изумленно нахмурился. Как всегда, когда Виридовикс волновался, его акцент делался слишком густым и речи становились непонятны. Наконец, догадавшись, о чем спрашивает пленник, хамор засмеялся и развел руками.

– Ничего не сделал. Совсем.

Как ни странно, Виридовикс сразу поверил ему. Он был уверен, что остальные пятеро насладились бы убийством. Но не этот человек. Только не он.

– Чего же ты хочешь от меня? – спросил кельт.

Ответ прозвучал спокойно.

– Сейчас – перевязать твои раны, чтобы не воспалились.

Варатеш намочил в кумысе полоску ткани и наклонился к Виридовиксу. Лицо кельта дрогнуло, когда крепкий напиток коснулся раны на голове. Кочевник прикасался к нему так мягко и умело, как это мог бы сделать Горгид.

– Да, забыл сказать. Меня называют Варатеш, – заметил он.

– Я бы солгал, если бы сказал, что рад с тобой познакомиться, – отозвался кельт.

Варатеш улыбнулся и кивнул.

Пошатнувшись, как бы от слабости, Виридовикс схватился за плечо Варатеша и потянулся к своему длинному мечу, висевшему на поясе кочевника. Только теперь он понял, как беспомощен он стал. Варатеш вывернулся и пружинисто вскочил на ноги еще до того, как кельт коснулся меча. Велев хаморам не стрелять, Варатеш взглянул на Виридовикса сверху вниз. Доброе выражение исчезло с красивого лица вождя. С холодной жестокостью он ударил кельта ногой по локтю.

– Лучше не играй в эти игры со мной, – сказал он все еще тихим, спокойным голосом.

Но Виридовикс почти не слышал. Красные и черные искры плясали у него перед глазами. Боль в голове, такая острая еще минуту назад, постепенно становилась тупой и терпимой. Варатеш не убил его. Но это только усилит мучения пленника, когда настанет время смерти.

– Я сомневаюсь, что Авшару много дела до того, какой у тебя будет вид, когда ты попадешь к нему в руки, – заметил хамор. Он выдержал паузу, желая посмотреть, какое впечатление произведет на пленника это имя.

– Ох, проклятие на вас обоих, – выговорил кельт, пытаясь скрыть ужас, который охватил его. Без особого успеха он пригрозил: – Мои друзья схватят тебя прежде, чем ты сумеешь добраться до колдуна.

Он понятия не имел о том, насколько удалился от истины. Если Варатеш оставил путешественников в живых, значит, у него были причины не бояться их мести.

Один из кочевников засмеялся.

– Тихо, Кубад, – промолвил Варатеш и повернулся к Виридовиксу. – Что ж, они могут попробовать, – сказал он спокойно. – Желаю удачи!

Когда кельт смог наконец подняться на ноги, похитители посадили его на запасную лошадь. Они предусмотрели все, чтобы не дать ему ни малейшего шанса спастись. Ноги привязали к лошади, руки связали за спиной. Кубад вел лошадь пленника под уздцы.

Пытаясь добыть себе хоть немного свободы, Виридовикс запротестовал:

– Дайте мне хотя бы держаться за поводья. А если я упаду с лошади?

Кубад достаточно знал видессианский язык, чтобы ответить:

– Тогда лошадь будет волочить тебя по земле.

Разговор был бесполезен. Виридовикс сдался и замолчал.

Пока кочевники ехали по степи на север, кельт убедился в том, что посольский отряд тащился лениво и неторопливо. Степные лошадки неутомимо бежали вперед и вперед, совершенно не уставая. Бандиты по широкой дуге .!e.$(+( стада некоторых кланов, и все же за день они покрыли такое расстояние, на которое отряду потребовалось бы два. Они останавливались только по нужде. Виридовикс справедливо полагал, что довольно сложно облегчиться, когда за спиной торчит кочевник с луком наготове.

Ели хаморы прямо в седле, жуя твердые, как древесная кора, вяленые полоски мяса – бараньего и говяжьего. Они не останавливались ради того, чтобы накормить своего пленника. В середине дня Варатеш – вежливый, как будто никогда в жизни не поднимал руки на человека, – поднес к губам Виридовикса флягу с кумысом. Кельт выпил, страдая от жажды и одновременно пытаясь заглушить головную боль, стучащую в мозгу тысячами молоточков. Крепкое питье не слишком ему помогло.

Грязно-серые облака висели на небе клочьями, словно пыльная баранья шерсть. Облака надвигались с юга. Кубад сказал что-то Варатешу; тот наклонил голову в знак согласия, как бы принимая комплимент. Ветер стал крепче. В воздухе чувствовалась влажность.

Для лагеря вождь хаморов выбрал маленькую речушку с крутыми берегами.

– Ночью будет дождь, – сказал он Виридовиксу. – Мы ночуем здесь. Если река не вздуется. Думаю, нет.

– А что будет, если она разольется?

Кельту, у которого болела каждая косточка и который был измотан неподвижным сидением в седле со связанными руками, все было безразлично. Но он пытался причинить врагу хотя бы маленькую неприятность.

Однако попытка сказать гадость потерпела крах.

– Разольется – двинемся в путь, – ответил кочевник, торопливо собирая хворост.

Костер был маленький и бездымный. Как раз такой, чтобы не выдать их присутствия. На этот раз хамор поделился с Виридовиксом едой и даже развязал ему руки. Однако он все время внимательно наблюдал за кельтом, так что Виридовиксу удалось только поужинать. Затем Варатеш снова связал его. Каждый узел проверялся так тщательно, что кельт проникся искренней ненавистью к этому изысканному негодяю.

Кочевники бросили жребий, вытаскивая соломинки, – кому стоять первую вахту. Новая надежда затеплилась в душе Виридовикса, и кельт сжался в комок. Он не знал еще, что будет делать, но надежда появилась… Однако измученное тело предало его. Несмотря на страшную головную боль и неудобство, которое причиняли связанные руки, Виридовикс заснул почти мгновенно.

Теплые капли дождя пробудили кельта через несколько часов. Денизли, которому досталась третья соломинка, проснулся и встал на часы.

Варатеш выбрал для лагеря великолепное место. Нависающий над речкой обрыв сделал привал сухим и уютным. Виридовикс не сомневался в талантах хамора. Каким бы ни был жестоким вождь-изгой, в кочевом опыте ему никак не откажешь.

Виридовикс передвинулся ближе к падающим каплям. Денизли проворчал что-то угрожающее на своем языке и поднял лук.

– Вот дурень. Я только хочу намочить свою избитую башку, – сказал кельт. Однако Денизли в ответ хмыкнул и оттянул стрелу на тетиве еще дальше. Обругав его, Виридовикс откатился назад.

– Паршивый евнух, – сказал кельт. Он знал, что ведет опасную игру. Денизли лишь хмыкнул второй раз. По крайней мере, один из кочевников не понимает ни слова по-видессиански, установил Виридовикс.

На всякий случай кельт обложил хамора самыми грязными словами, ругаясь на причудливой ядовито-зловонной смеси из видессианского, латыни и галльского. Он почувствовал легкое облегчение. После этого Виридовикс попытался устроиться поудобнее. А дождь будет лить еще долго, подумал он перед тем, как заснуть.

x x x

Когда дождевая капля упала на щеку Горгида, грек шевельнулся и заворчал. Еще одна шлепнулась ему на ухо. Третья размазалась по закрытому веку. Грек снова заворочался и отмахнулся, не открывая глаз. Bскоре с десяток капель окончательно разбудили его.

– Клянусь собакой! – пробормотал он по-гречески. Когда он ложился спать, было ясно и тихо.

Усевшись, Горгид моргнул. Голова гудела, как с перепоя. Грек не мог понять, почему так паршиво себя чувствовал. Кумыс был крепким, это верно, но за ужином он выпил совсем немного. Такого количества было явно недостаточно, чтобы налить голову свинцом.

Его спутники просыпались, стеная и ругаясь так, что Грек понял: они чувствовали себя не лучше. Оглядевшись по сторонам, Горгид вдруг заметил, что костер уже совсем догорел. Грек нахмурился. Земля была едва влажной. Почему же от большого костра остались только потухшие угли да зола? Огонь разводили совсем недавно. В этом было что-то непонятное.

Агафий Псой подумал об этом тоже.

– У вас что, бараньи головы выросли, растяпы? – рявкнул он на солдат. – Почему вы не поддерживали огонь?

Они виновато бормотали что-то. Свидетельство их позора было налицо.

– Сколько нужно хаморов для того, чтобы разжечь костер? – вопросил в пространство Ариг и тут же ответил сам себе: – Десять. Один собирает хворост, а остальные девять пытаются сообразить, что же делать с этим дальше.

– Хе-хе! – пролаял Псой. Этого короткого смешка было довольно для того, чтобы изобразить вежливость. Хотя в жилах офицера и не текла хаморская кровь, большинство его солдат были хаморами. Естественно, Агафий Псой стал на их сторону, когда аршаум вздумал насмехаться.

Пикридий Гуделин, однако, нашел шутку Арига забавной и тихо трясся от хохота с минуту. Горгид позволил себе криво улыбнуться. Ариг цеплялся за каждую возможность поиздеваться над своими восточными степными соседями.

И тут только Горгид сообразил, что не слышит гулкого басовитого хохота Виридовикса. Вот кто бы заржал над шуткой своего друга. Неужели этот лентяй еще дрыхнет? Горгид пристально вгляделся в темноту. Дождь становился все гуще. Кельта нигде не было видно.

– Виридовикс! – позвал Горгид.

Ему никто не ответил. Он окликнул кельта еще несколько раз. Безрезультатно.

– Наверное, по нужде побежал, – предположил Ланкин Скилицез.

Горгид услышал в темноте быстрые шаги. На миг ему показалось, что догадка Скилицеза была верной. Но к костру вышел один из часовых.

– Эй, в лагере! – крикнул солдат. – Вы что, свихнулись тут совсем? Зачем вы потушили костер? Продолжайте говорить, я найду вас по голосам. – Подойдя ближе, часовой спросил: – Все в порядке? Со мной случилось чтото странное… – Он говорил нарочито спокойно, пытаясь скрыть тревогу. – Я стоял на часах и вдруг стал терять сознание. Я побежал сюда за сменой. Думаю, не успел, потому что, когда я упал, пошел дождь. Странно. Как будто кузнец стучит молотом у меня в голове, а ведь я и капли кумыса не выпил, знал ведь, что мне дежурить первым. Да, которой час?

Как выяснилось, никто не знал, сколько времени. Но об этом говорили недолго – одна из лошадей фыркнула, удивленно и сердито, и с трудом поднялась на ноги. Вскоре начали неуклюже вставать и другие лошади.

Позабыв собственную головную боль, солдаты Псоя и Скилицез побежали к лошадям, торопливо переговариваясь на ходу на смеси видессианского и хаморского. Горгид наконец сообразил: во всем этом что-то не так. Лошади обычно не засыпали все вместе. Солдаты суетились вокруг вялых животных, пытаясь понять, почему те упали.

Ланкин Скилицез вернулся к потухшему костру.

– Горгид!

– Я здесь.

– Где? А, вот ты где. – В темноте офицер чуть не налетел на грека. – Прости, все эта проклятая тьма. Ни хрена не видать. – Лицо Скилицеза смягчилось. – Я слышал, ты врачеватель. Ты не мог бы взглянуть на наших лошадей? Они вроде в порядке, но…

Он развел руками. В темноте грек едва уловил это движение. Просьба не слишком обрадовала Горгида.

– Я больше не врач, – отозвался он кратко. Это слишком резкое заявление, решил он тут же и добавил: – Даже если бы я и был им, вряд ли смог бы помочь. Я почти ничего не знаю о животных. Ветеринарное дело очень отличается от медицины.

И требует куда меньше искусства и тонкости, подумал он, но вслух говорить об этом не стал.

Однако Скилицез уловил раздражение грека.

– Я не хотел тебя обидеть.

Горгид нетерпеливо наклонил голову в знак согласия. Он тут же пожалел о своем жесте: в голове что-то протестующе взорвалось нестерпимой болью.

– Виридовикс вернулся? – спросил Скилицез.

– Нет. Куда он, в конце концов, пропал? Где он расстелил одеяло? Если он все еще храпит, я сверну ему шею.

– Боюсь, я сделаю это первым. Придется тебе ждать своей очереди, – усмехнулся Скилицеэ, полуприкрыв глаза. – Кажется, он был там?

Горгид выругал себя за то, что не запомнил, где завалился спать кельт. Если врач (или историк) не умеет запоминать детали, на что он годен? Горгид всегда гордился своим умением подмечать мелочи. А вот теперь, когда именно это умение было бы кстати, оно подвело его.

Наступив в темноте на золу (и все еще удивляясь тому, что она такая холодная), грек пошел в ту сторону, куда показал Скилицез. Офицер был прав. На земле лежало одеяло, влажное от дождя. У изголовья валялся вещевой мешок Виридовикса и шлем кельта с большим обручем, обитым восемью бронзовыми шляпками. Но самого Виридовикса нигде не было видно.

Суматоха и шум в лагере заставили двух пропавших часовых подойти ближе, чтобы узнать, что случилось. Оба солдата нехотя признались, что они заснули на посту.

– Не стоит тревожиться, – важно произнес Пикридий Гуделин. – Ваша небрежность не принесла никакого вреда.

Агафий Псой рвал и метал – как всякий офицер, узнавший, что его солдаты спят на посту.

– Никакого вреда? – выкрикнул Горгид. – А Виридовикс?..

– На этот вопрос я, к моему великому сожалению, не могу дать ответа. Он твой друг и принадлежит твоему народу. Какие соображения вынудили его отправиться побродить?

Горгид открыл было рот, но тут же захлопнул его. У него не было ни малейшего представления о том, почему Виридовикс ушел «побродить». Знал он также, как бесполезно сейчас объяснять видессианину, что они с кельтом принадлежат к одному народу не больше, чем Гуделин и хаморы.

Остаток ночи был сырым и печальным. Никто не мог заснуть. Мешал не только моросящий дождь. Все держались настороженно. Что разбудило их среди ночи? Откуда эта головная боль, не дающая сомкнуть глаз? Разговоры вертелись вокруг этой темы.

– Я и раньше бывал пьян без похмелья, – заметил Ариг. – Но никогда у меня не случалось похмелья без доброй выпивки.

Как бы желая исправить это упущение, аршаум сделал добрый глоток из бурдюка с кумысом – своим неразлучным спутником.

Ближе к утру облака немного рассеялись. На востоке показался тонкий серп луны. Слишком тонкий, слишком низкий…

– Мы потеряли целый день! – воскликнул Горгид.

– Фос! Ты прав, – согласился Скилицез и обвел круг вокруг сердца. Он поднял руки к небу и пробормотал слова молитвы.

Молился не один Скилицез – Псой и видессиане в его отряде тоже обратились к Богу. Солдаты-хаморы плеснули на землю кумыса, чтобы отогнать злых духов. Даже Гуделин, которого куда больше религиозных проблем занимали вопросы могущества Империи, – и тот молился вместе со всеми.

– Злые духи коснулись нас. Мы должны принести в жертву лошадь, – заявил Ариг. Хаморы что-то прокричали в знак согласия.

Горгид слушал своих спутников с возрастающим раздражением. Пока те мямлили что-то о богах и духах, логический ум грека сразу нашел ясный ответ на все вопросы,

– Нас усыпили магией, чтобы похитить Виридовикса, – сказал он и через мгновение, следуя за нитью своих размышлений, добавил: – Авшар!

– Нет, – тут же отозвался Скилицез. – Если бы это был сам Авшар, мы проснулись бы в загробном мире.

– Что ж, тогда его подручные, – настаивал грек.

Он вспомнил о магическом мече кельта, но не стал упоминать об этом: чем меньше людей знает о друидах, тем меньше вероятности, что слух о чудесном оружии достигнет ушей колдуна… Если только каким-то чудом Горгид ошибался в своих умозаключениях. Но он не думал, что ошибался.

Постепенно становилось светлее. Горгид подошел ближе, чтобы осмотреть постель Виридовикса. Дыхание грека участилось, когда он заметил на одеяле пятна крови.

– Его похитили, пока мы были погружены в колдовской сон.

– Если и так, то что с того? – спросил Гуделин.

Чиновник был раздражен. Он привык к комфорту. Ему не доставляло никакого удовольствия сидеть без навеса под дождем в грязи, в этой бескрайней степи. – Положи на одну чашу весов нашу великую миссию, а на другую – жизнь одного наемника-варвара. Что, по-твоему, перевесит? Как только наше посольство добьется успеха (да поможет нам Фос!), мы сможем отправиться на поиски. Нам будут помогать отряды аршаумов. Но пока что судьба Виридовикса останется для нас задачей второстепенной.

Не веря собственным ушам, Горгид раскрыл рот.

– Но он ранен… Может, лежит где-то умирающий: Конечно же, он страдает, – сказал грек, коснувшись бурых пятен на одеяле. – Неужели вы оставите его в руках врагов?

Если Гуделин и был смущен, то никак не показал этого.

– В любом случае я не собираюсь лезть к ним в лапы и бросить на произвол судьбы миссию, ради которой меня сюда послали.

– Чернильная душа прав, – сказал Скилицез. Вид у него был такой, словно это признание оставило во рту горький привкус. – Безопасность Империи выше жизни одного человека. Любого человека. Твой соотечественник – отличный боец. Но он только один. А нам нужны сотни.

Никто из видессиан не был близко знаком с Виридовиксом. Горгид повернулся к Аригу. Аршаум был дружен с галлом – они провели вместе почти два года.

– Но ведь Виридовикс – твой друг!

Ариг потянул себя за ус. Он был явно смущен прямой просьбой. Личные узы значили для кочевника больше, чем для имперцев. Но Ариг был сыном кагана и понимал, что такое нужды государства.

– Это печалит меня… Боюсь, я не смогу помочь. Крестьянин говорит правду. Я должен думать о клане – сначала, а о себе – потом. Вридриш – не такая простая добыча. Он еще может освободиться сам.

– Будьте вы все прокляты, – сказал Горгид. – Если вам плевать на вашего товарища, то пустите меня. Мне он все еще дорог. Я сам пойду на поиски.

– Хорошо сказано, – тихо проговорил Ариг.

Несколько солдат Псоя эхом повторили слова аршаума. Взбешенный, Горгид даже не расслышал. Он бросал свои вещи в мешок.

К Горгиду подошел Скилицез. Положил ему на плечо свою сильную руку. Тот выругался и попытался высвободиться, но видессианский офицер был куда сильнее грека.

– Дай мне уйти, ты, проклятый богами олух!.. Какое тебе дело до меня? Я ухожу на поиски моего друга. Я нужен вам не больше, чем он.

– Ты же мужчина, а не ребенок, – мягко произнес Скилицез. Упрек был сделано умело и сильно задел грека – тот всегда гордился своей логикой.

Скилицез обвел рукой всю линию горизонта.

– Иди на поиски Виридовикса. Иди. – Как и Гуделин, Скилицез произносил имя галла очень тщательно. – Если хочешь, уходи. Но только куда ты пойдешь?

– Почему?.. – начал было грек и остановился в замешательстве. Почесал подбородок. Борода, оказывается, была весьма ценным подспорьем в затруднительных размышлениях. – Что говорят ваши донесения? Где сейчас Авшар? – спросил он наконец.

– Был к северо-западу от нас. Но эти новости уже могли устареть. Им несколько недель. Сейчас они, вероятно, ничего не стоят. Ты видел, как быстро передвигаются кочевники. Ни один закон не позволит проклятому князю-колдуну остаться с каким-либо кланом надолго.

– На северо-западе? Что ж, этого достаточно.

– Так ли? Я видел тебя в деле. У тебя нет опыта. Ты не умеешь находить следы и тропы. Да и дождь оставит тебе не слишком много примет, – безжалостно сказал Скилицез. – Даже если ты каким-то чудом догонишь своих врагов… Ты что, такой могучий воин и одолеешь их всех в одиночку? Разве этот меч поможет тебе? Ты вообще носишь его в мешке, а не на поясе!

Горгид остановился. Скилицез прав. Он и не подумал о гладии, который дал ему Гай Филипп. Засунул оружие в мешок между свитками. Впервые за много лет грек хотел бы владеть оружием. Было унизительно даже подумать о том, что он не сможет остановить какого-нибудь грязного варвара, который захочет насладиться его мучениями и смертью.

Горгид перерыл мешок и сердито бросил на землю гладий. Логика Панкина Скилицеза была несокрушимой.

– Что ж, тогда на запад, – произнес грек, испытывая ненависть к самой горькой необходимости этих слов. Ананке, подумал он. Жизнь – самый жестокий повелитель.

Скилицез протянул ему руку, сочувствуя, но грек не ответил на пожатие. Вместо этого он сказал:

– Продолжай учить меня рубке на мечах, хорошо?

Офицер кивнул в знак согласия.

В мыслях Горгид издевался над собой, как только мог. Он оставил Видесс и отправился в степи, чтобы стать историком. Он хотел резко изменить свою жизнь. Да, вот уж что ему удалось. Да так, как он даже и не ожидал. Все то, что он выбросил из своей жизни давным-давно – женщины, оружие, – все они поджидали его в степи. И он нашел их в изобилии. Да, все, что угодно. Только не история, ради которой он, собственно, и предпринял путешествие. Смешно, но сейчас Горгида это не особенно беспокоило.

Дождь все лил и лил с равнодушного неба.

Глава пятая

Отступление проходило лучше, чем Марк мог даже надеяться. Одержав победу, намдалени предпочитали преследовать разрозненные группы беглецов. Они вовсе не рвались дразнить большой, хорошо вооруженный и организованный отряд римлян. Несколько раз конники пытались было одолеть легионеров наскоком, но быстро отказывались от своей затеи и отправлялись на поиски более легкой добычи.

– Трусы получают по заслугам, – заметила Неврат, проходя мимо тела видессианина, лежащего с копьем в спине. В ее голосе звенело презрение. Неврат билась плечом к плечу со своим мужем. Колчан ее был почти пуст, сабля окровавлена. На лбу краснела ссадина от камня, задевшего ее, к счастью, только рикошетом.

– Да, такова награда за бегство без всякого порядка, – согласился Гай Филипп. Поражение не слишком огорчило старшего центуриона. В своей долгой жизни он не раз уже переживал и победы, и разгромы. – У поражения есть свои пути, как есть они и у победы. Мои ребятки неплохо бились у Сукрона, хотя тогда нас побили. Да и в битве под Тусцией – тоже. Разбили бы мы этого мальчишку наголову и отослали бы в Рим, не появись старуха так не вовремя… – Гай Филипп улыбнулся при этом воспоминании.

– Старуха?.. Мальчишка?.. – Неврат недоуменно посмотрела на него.

– А, девочка, все это было много лет назад, в той земле, откуда мы все родом… Видессиане, знаешь ли, не единственные любители помахать мечами и затеять гражданскую войну… Что ж, тогда я выбрал проигравших.

– Так ты был с Серторием? – спросил Марк. Он знал, что старший центурион принадлежал к партии Мария. После того как Сулла разгромил последних приверженцев Мария в Италии, Квинт Серторий отказался уступить победителю Испанию. Местные жители и иберийские племена присоединились к -%,c. Серторий вел жестокую партизанскую войну целых восемь лет, пока не был предательски убит одним из своих офицеров.

– Ну да. Что с того? – вызывающе спросил Гай Филипп. Раз приняв чьюлибо сторону, он сохранял ей преданность навсегда.

– Да нет, ничего, – отозвался трибун. – Должно быть, хороший был солдат, раз выстоял против Помпея Великого.

– «Великого»? – Гай Филипп сплюнул в дорожную пыль. – Великого по сравнению с кем? Я уже говорил: если бы Метеллий не спас свое сало под Тусцией, то Помпей до сих пор бегал бы от нас. Если бы смог, конечно. Ты знаешь, что мы его там ранили?

– Нет. Я был тогда совсем мальчишкой.

– Да, пожалуй. Я в те годы был моложе, чем ты сейчас. – Гай Филипп обтер лицо ладонью. Волосы на его покрытой шрамами руке были седыми. – Неважно, кто кого разбил в этой битве. В любом случае, любую войну выигрывает время.

Солнце склонилось к западу, когда легионеры увидели наконец свой лагерь. У палисада громоздились убитые всадники и павшие лошади. Вдали, на почтительном расстоянии, небольшой отряд намдалени внимательно изучал римский лагерь. Увидев приближающихся легионеров, островитяне умчались.

Муниций встретил Скавра у ворот. По тому, как он отдал салют, Марк увидел: молодой офицер испытывает огромное облегчение при виде старшего командира.

– Рад видеть тебя, – проговорил Муниций неуверенно.

– А я рад видеть тебя, – ответил Марк. И повысил голос, чтобы его могли слышать все: – Полчаса на сборы! Свернуть палатки, собрать женщин и детей! Мы выступаем. Опоздавшие могут потом извиняться перед намдалени, потому что нас к тому времени уже не будет, чтобы выслушивать ваши оправдания.

– Я знал, что что-то случилось, – говорил Муниций трибуну, пока в лагере кипела работа. – Сначала побежали кочевники. Потом показались видессиане и солдаты Дракса – те наступали имперцам на пятки. Значит, Аптранд предал?..

– Нет. Это сделали его люди. Аптранд убит.

– Вот оно что… – Муниций заскрипел зубами. Его широкие ладони сжались в кулаки. – Я так и подумал. То-то мне показалось, будто я узнаю кое-кого из этих бездельников, которые пытались перебраться через палисад. Ты уже видел, как горячо мы их встретили. Они отскочили, будто ошпаренные. Удрали охотиться за менее боевыми пташками. Вроде тех имперцев, что пробежали мимо деревьев. – Муниций замялся. Неуверенное выражение снова проступило на его крепком лице. – Надеюсь, мы поступили правильно. Тут были… э-э… некоторые… хотели, чтобы мы открыли ворота и присоединились к намдалени.

– Некоторые? – переспросил трибун, сразу поняв, что имеет в виду Муниций. – С этим я разберусь, не беспокойся. – Он хлопнул офицера по спине. – Все правильно, Секст. Ну, иди, забери Ирэн и детей. Я хочу, чтобы между нами и Драксом было хотя бы небольшое расстояние, прежде чем он решит отдать своим приятелям приказ остановить грабежи и организованно покончить с нами.

«А Дракс может сделать это в любой момент», – подумал Марк, когда Муниций ушел. Возможно, он уже сейчас готовится уничтожить легион. А может, отложит до утра. Если бы трибун был на месте барона, он атаковал бы легион немедленно. Но Дракс прослужил наемником куда дольше, чем Скавр. Когда перед намдалени было столько трофеев, их командир просто не осмеливался приказать им снова броситься в бой.

Мог бы, мог бы, мог бы… Хорошо бы еще Дракс не был таким непредсказуемым.

Лагерь бурлил, как известь в уксусе. Солдаты и их семьи перекрикивались, бегая взад-вперед.

– Олухи… – пробормотал Гай Филипп. – Если бы эти глупые курицы оставались в палатках своих орлов, их было бы куда проще собрать.

– Да, если только орлы еще целы, чтобы их разыскать, – сказал Марк.

Старший центурион нехотя кивнул. По сравнению с другими, эта битва не была такой страшной и не стоила легиону многих жертв. Самый тяжелый c$ ` принял на себя видессианский центр. И все же, как в любом бою, солдаты погибали. Слишком много их было, убитых. Слишком много. Кто знает, как скоро наступит время, когда у Марка больше не останется римлян?..

На центральной площади лагеря трудился Стипий. Он делал все, что мог, чтобы только облегчить страдания раненых в этот проклятый день. Скавр невольно отдал жрецу дань уважения. Лицо целителя было бледным, как мел, – тяжкая работа вымотала его. Стипий торопился от одного стонущего раненого к другому. Он не залечивал раны до конца, довольствуясь тем, что давал солдату возможность выжить и долечиться потом. Время от времени Стипий вливал в себя вино. Видя, как напряженно он работает, Марк решил закрыть глаза на пьянство.

Хелвис стояла у палатки трибуна. Они торопливо обнялись. Скавр принялся сворачивать палатку. Мальрик помогал ему – вернее, думал, что помогает. Марк рявкнул на мальчика, чтобы тот отошел в сторону и не путался под ногами. Мысли трибуна были заняты случившимся; руки машинально сворачивали тент.

– Даже теперь, когда мы победили, ты не хочешь присоединиться к нам? – спросила его Хелвис.

– Оглянись по сторонам, – посоветовал Скавр. – Видишь? Вот это – единственное «мы», которое я знаю. Мне кажется, ты давно уже могла понять это.

За палисадом что-то выкрикнули на диалекте намдалени. Марк не разобрал слов из-за поднятого вокруг шума. Но выговор был восточный, с Островов.

– Только это «мы»? – спросила Хелвис. В ее голосе прозвучали опасные нотки. – А если бы там, за палисадом, был Сотэрик? Что бы сделал?

Марк выдавил воздух из свернутого тента и связал его кожаной тесьмой. Интересно, какую роль сыграл шурин в сегодняшней катастрофе?

– Сотэрик? Сейчас, думаю, я убил бы его.

Неизвестно, какой ответ она приготовила заранее. Слова застыли у нее на губах.

Трибун устало проговорил.

– На тебе нет никаких цепей, дорогая. Но если ты собираешься идти со мной, тебе лучше бы называть «мы» людей в нашем лагере, и никого другого. Решай сама. У меня нет времени спорить.

Не слишком ли он жесток с ней? Вынесет ли она еще и это?..

Но Дости так уютно свернулся у нее на руках. Он захныкал было, но Хелвис успокоила малыша, сперва по привычке, потом – с нежностью.

Малыш. Скавр. Хелвис поглядела на сына, на мужа, тронула свой живот.

– Я с тобой, – сказала она наконец.

Марк ограничился коротким кивком. В это время он засовывал палатку в мешок. Мешок был тесным, он заглатывал тент, как удав кролика. Но самое удивительное – маленький походный сундучок вместился туда тоже. Стол и складной стул придется бросить – нет времени складывать их и привязывать к мулу. Марк взвалил мешок себе на спину. Римляне были сами себе лучшими вьючными мулами.

На лице Хелвис появилось странное выжидательное выражение. Марк нетерпеливо зашагал к воротам, когда ее слова заставили его остановиться.

– Бывает так, дорогой, что ты заставляешь меня вспоминать Хемонда.

– Что?..

Он замер, ошеломленный. Она редко говорила о покойном отце Мальрика. Упоминание о Хемонде причиняло трибуну беспокойство. Когда она по ошибке называла его именем своего первого мужа, Марк становился раздражительным.

– Клянусь Игроком! – Она что-то вспомнила и улыбнулась, ее глаза потеплели. – Когда Хемонд хотел, чтобы я что-то сделала, он смеялся, шутил, подталкивал меня… А ты… Бросаешь кусок прямо на стол, как мясник: лопай или убирайся под лед.

Уши Марка запылали

– Где же сходство?

– Ты знал Хемонда. Он всегда добивался своего, будь вокруг хоть пожар, хоть потоп. И ты – ты тоже. Вот и сейчас тебе это удалось. – Она вздохнула. – Что ж, я готова…

Легионеры построились в каре. Посередине оставили пустое пространство, предназначенное для раненых солдат и женщин с детьми.

Как и предполагал Марк, намдалени наступали им на пятки. Без кавалерийского прикрытия легионеры ничего не могли с этим поделать. Но пока что Скавр считал себя счастливчиком – островитяне только наблюдали. Судя по веселому шуму голосов, раздающемуся из брошенного лагеря, Дракс позволил своим людям пограбить вволю.

Видессиане – беглецы из разбитой армии – присоединялись к отряду Скавра, по одному, по двое. Некоторые были пешими, другие – конными. Марк позволял им оставаться с отрядом. Иные были неплохими солдатами. Что до конников, то они были вдвойне полезны, хотя бы в качестве разведчиков.

Один из них принес весть о судьбе Зигабена. Намдалени захватили его в плен. Что ж, еще одна плохая новость в череде других. Марк был огорчен, но вовсе не удивлен. Именно это он и ожидал услышать.

– Откуда ты это знаешь? – спросил трибун видессианского солдата.

– Я был там. Видел своими глазами. – Деревенский выговор солдата напомнил Скавру о Фостии Апокавке.

Имперец дерзко уставился на трибуна. Самоуверенный и наглый, как любой столичный житель. И очень не любит вопросы, особенно – обвиняющие.

– Они стащили его с лошади! Лед Скотоса!.. Не будь он ранен, им бы это никогда не удалось. Чума на всех намдалени!..

– Так ты видел, как его захватывали в плен, и ничего не сделал? – угрожающе спросил Зеприн Красный.

Великан-халогай, ветеран императорской гвардии, он до сих пор не избыл позора Марагхи: тогда ему не довелось пасть вместе со своими соотечественниками, защищая Маврикия. В том не было вины Зеприна: император послал его принять командование левым крылом армии. Но халогай все равно не переставал винить себя. Теперь, держа в руке двойной топор, он яростно глядел на усталого видессианского солдата.

– Какой же, проклятье, после этого из тебя воин?

Видессианин нагло ухмыльнулся и сплюнул.

– Живой, вот какой, – парировал он. – И это намного лучше, чем мертвый.

Он в упор поглядел на пыхтящего от злости халогая.

Красное лицо Зеприна побагровело от гнева. Он прорычал что-то на своем языке. Прежде, чем Марк или злосчастный видессианин успели двинуться с места, двойной топор взметнулся молнией и обрушился на голову дезертира. Удар был так силен, что пробил и шлем, и череп, разрубив голову до зубов. Солдат рухнул на землю. Он был мертв еще до того, как топор остановился.

Халогай выдернул оружие из тела.

– Трусливый ублюдок, – прорычал он, вытирая лезвие об одежду убитого. – Солдат, который не защищает своего повелителя, не заслуживает иной участи.

– Мы могли бы узнать от него новости, – напомнил Марк.

Однако на этом дело и закончилось. Если бы дрогнули и побежали легионеры, их могли бы подвергнуть децимации: каждый десятый был бы казнен за трусость. До того как поступить на военную службу, Скавр считал это наказание ужасным, варварским. Теперь же он даже не содрогался, думая об этом. Такая перемена вызвала в его душе стыд. Война, подумал Марк, калечит всех, кто к ней прикасается.

Аранд был широким мутным потоком; один берег от другого отделяли почти двести метров. Мостов через реку имелось достаточно, однако солдаты Дракса установили у каждого сторожевые вышки. Кроме того, переправы охранялись отрядами всадников. Возможно, легионерам удалось бы пробиться к переправам, но это заняло бы немало времени. А как раз времени у Скавра не было.

К счастью, Драксу было за кем охотиться. В противном случае он ни за что не дал бы римлянам трех дней относительной передышки. Барон теперь уподобился псу, вокруг которого разбросано такое количество костей, что он просто теряется – за какую сперва ухватиться. Скавр, в свою очередь, ощущал себя зайцем: ловушки захлопывались вокруг него одна за другой.

Надеясь на чудо, на невозможное, он послал несколько видессиан из своего отряда, чтобы те расспросили крестьян: нет ли поблизости брода. Трибун не без основания полагал, что местные крестьяне будут куда откровеннее со своими соотечественниками, нежели с чужаками, вроде римлян.

Марк едва сдержал крик радости, когда Апокавк привел невысокого, коренастого, на диво ушастого крестьянина, который напрямую спросил, сколько ему заплатят за брод. Еще один жулик, подумалось трибуну. Однако Марк ответил:

– Десять золотых, но только на другом берегу реки.

– Будешь распят, если врешь, – добавил Гай Филипп.

Крестьянин недоуменно почесал голову. Видессиане понятия не имели о распятии. Но угроза в голосе старшего центуриона была ему вполне внятна.

Крестьянин повел легионеров на восток, вдоль Аранда, пока они не ушли так далеко, что их нельзя было увидеть ни с одного моста. Затем остановился, выискивая какую-то ему одному известную примету.

– Здесь, – сказал он наконец, указывая на реку и удовлетворенно кивая.

– Где?

Для Скавра эта полоса воды не отличалась от любой другой.

– Распять этого лживого ублюдка, – снова встрял Гай Филипп, но полатыни.

Крестьянин, не поняв, о чем он говорит, подошел к воде, снял тунику и ступил в воду. Вскоре вода добралась до его больших ушей. Скавр уже серьезно задумывался над тем, как же поступить с этим прохвостом. Придется ведь что-то с ним делать… Крестьянин, однако, ничуть не смутился. Мокрый, он расплылся в улыбке.

– Весеннее половодье еще не спало, как я надеялся. Идите смело за мной. Глубже уже не будет.

Удерживая меч над головой, трибун последовал за проводником. Высокий рост имел свои преимущества – вода достигала лишь подбородка. По двое, по трое легионеры следовали за своим командиром.

– По три человека, не больше, – предупредил проводник. – Брод не очень-то широкий.

Крестьянин неуклюже брел вперед, расплескивая вокруг себя воду, – два шага влево, шаг вправо. Иногда он останавливался, прощупывая дно.

– Пусть смилостивятся над нами боги, если проклятые намдалени сейчас обрушатся на нас, – пробормотал Гай Филипп, тревожно озираясь по сторонам. Он случайно сделал неловкий шаг в сторону и погрузился с головой. Через мгновение старший центурион вынырнул, отплевываясь и ругаясь.

Марк порадовался тому, что его солдат обучали плавать. Даже оступившись на узком броде, они могли спастись. К счастью, течение Аранда было здесь не слишком сильным. Легион потерял только одного человека, васпураканина. Бедняга захлебнулся прежде, чем его успели вытащить. Горцы плавать не умели. Реки их родины были мелкими. Летом они почти пересыхали, весной бурлили по камням, а зимой промерзали до камней.

Когда трибун выбрался на южный берег реки, видессианский крестьянин встретил его с протянутой рукой. Скавр внимательно посмотрел на него и полез в мокрый кошель.

– А что, если ты продашь эту тайну первому же намдалени, который проедет мимо?

Он ожидал оправданий, но был разочарован. С прямотой наемника парень ответил:

– Я сделал бы это, да только зачем намдалени броды? Они держат все мосты.

– Нет, вы только послушайте его! – воскликнул Сенпат Свиодо. Он был занят своей лютней, не промокла ли драгоценная певучая подруга. – Что ж удивляться тому, что эти видессиане постоянно грызутся между собой?

– Пожалуй, ты прав.

Марк заплатил проводнику десять золотых. Крестьянин внимательно осмотрел каждую монету, попробовал на зуб, чтобы убедиться, что они сделаны из настоящего мягкого золота.

– Недурно, – заметил наконец крестьянин. – Я мог бы сломать зуб на одной из монет Ортайяса, которую ты дал мне, да только это была лишь одна монета. Остальные девять – настоящие.

Кошеля у крестьянина не было, поэтому он сунул деньги в рот. Щека отвисла под их тяжестью.

– Премного благодарен, господин, – невнятно молвил он.

– Прими и нашу благодарность, – ответил Скавр.

Детишки пищали и плескали друг в друга водой, когда легионеры и женщины переносили их через реку. Некоторых женщин тоже пришлось нести на руках – иные были слишком малы ростом.

Хелвис, высокая и сильная, перешла брод сама и перенесла Дости. С Мальриком ей помог один из легионеров. Льняная блуза и длинная, тяжелая шерстяная юбка плотно облепили ее прекрасную фигуру, когда Хелвис выходила из воды.

Трибун нехотя отвел от нее глаза.

На берегу кружком мрачно сидели солдаты Гагика Багратони, оплакивая своего утонувшего товарища. Это печальное зрелище заставило Марка спросить у крестьянина:

– Почему бы не отметить брод длинными шестами? Так он был бы безопаснее.

– Ага. И пусть все знают, где он находится. – Местный житель покачал головой. – Нет уж, благодарю покорно.

– А тебе-то какая польза от этой тайны? – начал было Марк, однако, увидев, что видессианин снова тянет к нему раскрытую ладонь, сказал: – Ладно. У меня не хватит денег заплатить тебе за каждое слово.

– Наверное, – согласился крестьянин. Он подождал, пока последний легионер выйдет на берег, а затем стал переходить реку в обратном направлении. Добравшись до берега, крестьянин обнаружил, что кто-то успел спереть его тунику. Марк ожидал, что крестьянин вспыхнет от злости, но этого не произошло. Голый, в чем мать родила, видессианин забрался в кусты и исчез из виду.

– Больно ему надо переживать из-за такой ерунды, – сказал Сенпат Свиодо и, смеясь, надул левую щеку. – Он получил десять золотых. Неплохой навар за старую рухлядь.

На южном берегу Аранда тоже были намдалени. Легионеры шли уже второй день, когда вдруг наткнулись на двух островитян. Намдалени восседали на лошадях со спокойной самоуверенностью людей, чувствующих себя повелителями. Эта наглая самоуверенность растворилась как дым, едва они вышли из дубовой рощицы и вдруг оказались перед колонной солдат Скавра. Марк увидел, как всадники обменялись испуганными взглядами. Замешательство длилось лишь мгновение. После этого намдалени как сумасшедшие поскакали через пшеничное поле к реке, жестоко ударяя шпорами лошадей.

На секунду Марк, увидев перед собой солдат Княжества, тоже замешкался. Затем он вспомнил о том, что у него имеется конный отряд – наследство Зигабена.

– В погоню! – крикнул он.

Сначала видессиане заколебались, словно им и на ум не приходило схватиться с намдалени. Но ободряющие крики пехотинцев придали им мужества – как и вид удирающих в панике врагов. Островитяне были всего в нескольких сотнях метров от преследователей, когда вдруг исчезли за небольшим холмом.

Имперцы вернулись, гордо гарцуя. Одну лошадь они вели в поводу, а в руках несли две хорошие кольчуги и два конических шлема с пластиной для носа и щелями для глаз.

– А где другой конь? – спросил их кто-то.

– Пришлось прикончить.

– Идиоты! Растяпы! Олухи! Коновалы!

Шутливые ругательства видессиане приняли как похвалу. Да, собственно, так оно и было.

– Что ж, все к лучшему, – философски заметил Гаи Филипп. – Они снова почувствуют себя мужчинами. Нам от этого только польза.

– Ты прав, – отозвался Марк. – Но сколько же солдат у Дракса? Я надеялся, что он только держит оборону по Аранду против тех сил, которые смогли наскрести видессиане. Но похоже, он двинулся прямо на них. Широко шагает, а?

– Хм… – Старший центурион подумал с минуту. – Если он слишком растянет свои силы, йезды отрезвят его быстро, не знаю уж, что он там о них думает.

– Верно, – признал Марк. Он не видел ни одного кочевника почти полтора года. Так легко было забыть о йездах в безумном клубке гражданских войн. С другой стороны, без йездов этих войн и не случилось бы. Иезды проходили по далеким холмам, как раскаты отдаленного грома.

– Не такие уж отдаленные, – фыркнул Гай Филипп, когда Скавр поделился с ним своими мыслями.

Дубовая рощица оказалась больше, чем предположил поначалу Скавр. Она растянулась на несколько километров. Быть может, это часть богатого поместья. Под порывами ветра шелестели листья и покачивались наполовину созревшие желуди. Между деревьями слышалось хрюканье кабана. Все свиньи любят желуди.

Легионеры шли по траве, наступая на палую листву, лежавшую еще с прошлой осени. Шуршание листьев успокаивало, как глухой шум прибоя.

Затем послышались отдаленные шаги. Вскоре с легионерами столкнулся раненый солдат. Его грудь тяжело вздымалась. Кровь стекала из глубокой ссадины на лбу прямо на тунику. Ужас на его лице сменился недоверчивой радостью, когда он узнал среди легионеров видессианских всадников.

– Хвала Фосу! – выдохнул он и заговорил так торопливо, что слова, казалось, набегали друг на друга. – Спасите! Скорее, мой господин! Эти чужеземные дьяволы! Они убивают! Там!..

– Намдалени? – спросил Марк.

Боги, неужели им не будет предела?..

Раненый кивнул. Марк резко спросил:

– Сколько?

Раненый развел руками.

– Сотня. Больше. – Он нетерпеливо подпрыгивал на месте, забыв даже о своей ране. – Во имя милосердия Фоса! Скорее!

– Две манипулы, – решил трибун.

Гай Филипп мрачно кивнул в знак согласия. Солдаты Княжества были сильными воинами.

Тем же отрывистым тоном трибун продолжал:

– Блез, ты!.. И ты, Гагик!

Багратони понял приказ, хотя Скавр говорил по-латыни. Накхарар чтото крикнул на своем гортанном языке; в ответ васпуракане качнулись назад, ударяя копьями о щиты. Отряд накхарара был слишком велик для манипулы. Сотня намдалени будет окружена силами, превосходящими ее по численности, по крайней мере, в три раза.

Гай Филипп встряхнул раненого видессианина, который вдруг ослабел. Теперь он оседал на землю, дрожа от пережитого. Смерть задела его совсем близко, лишь чудом выпустив из своих когтей.

– Куда идти, ты?.. – требовательно спросил ветеран.

– На первой развилке – налево, на второй – направо, – был ответ. Раненый отер лоб рукавом, недоверчиво посмотрел на кровь, потом перегнулся пополам, и его стошнило.

Гай Филипп с отвращением хмыкнул и громко повторил услышанное от видессианина.

Марк выдернул меч из ножен.

– Бегом! Боевой клич – «Гавр»!

Легионеры затопали следом за трибуном. Первая развилка оказалась в двух шагах, но вторая была не так уж близко. Чувствуя, как пот струится /.$ кирасой, Скавр вдруг засомневался: не пропустили ли в спешке поворот. Но кровавые следы, оставленные раненым, указывали верный путь. Кровь у обочины была еще свежей; раненый мчался так, словно дикие фурии наступали ему на пятки.

Римляне бежали не так уж быстро, и все же васпураканам пришлось напрягать все свои силы, чтобы не отстать. Горцы были крупными людьми, но у многих были короткие ноги.

– Она впереди, за тем гнилым пнем, – указал Гай Филипп. Судя по голосу старшего центуриона, он даже не запыхался. Гай Филипп мог бы пробежать и большее расстояние и все равно остаться в отличной форме.

Впереди действительно оказалась развилка. Теперь уже слышны были отчаянные крики и звон клинков, ударяющихся о мечи и щиты. Шум битвы становился все громче.

– Гавр!.. – выкрикнул Марк. Легионеры эхом отозвались ему.

Впереди на миг все замерло, затем видессиане взорвались радостью, а намдалени испустили вопль злобы и разочарования. Легионеры бросились на поляну.

Около тридцати видессиан, четверо на лошадях, остальные пешие, были окружены всадниками-намдалени. Островитяне все теснее сжимали железное кольцо. С обеих сторон бойцы выглядели усталыми. Намдалени уже приготовились к последней схватке с внезапно возникшим перед ними врагом. Теперь им предстояло защищаться, а не нападать.

Пока манипула становилась в боевую линию и готовила копья для броска, даже невозмутимый Юний Блез расхохотался.

– «Сотня солдат», – усмехнувшись, сказал он Скавру. – Мне кажется, мы принесли гору, чтобы обрушить ее на муху.

Да уж. Вряд ли удалось бы наскрести на этой поляне хотя бы тридцать намдалени.

При виде легионеров, высыпавших из дубовой рощи, воины Княжества разинули в изумлении рты. В конце концов здоровенный воин, который, как понял Марк, был командиром – великолепное седло под ним было украшено золотым шитьем, а на шлеме сверкала золотая и серебряная насечка, – откинул голову назад и рассмеялся еще громче, чем Блез.

– Опустите копья, ребята, – сказал он своим латникам. – Кажется, нас словили…

Намдалени опустили оружие, некоторые – с явной неохотой. Видессиане, удивленные появлением спасителей не меньше, чем намдалени, оперлись на мечи и копья, жадно глотая воздух. Они были так измучены, что вряд ли смогли бы отразить последнюю атаку.

Командир намдалени медленно подъехал к Скавру. Римляне, стоявшие рядом с трибуном, угрожающе шевельнули копьями, но намдалени не обратил на них никакого внимания. Он протянул Скавру свой щит.

– Ударь мечом, согласно законам чести.

Марк несколько раз легонько стукнул мечом по щиту.

– Хороший удар! – воскликнул намдалени. – Я сдаюсь победителю!

В знак поражения он снял шлем. Другие намдалени последовали примеру своего командира. Под шлемом обнаружилось веселое веснушчатое лицо и густая светло-каштановая борода. Затылок у островитянина, как у большинства его соотечественников, был гладко выбрит.

Как и в замке, что был взят к северу от Сангария, островитяне вовсе не опечалились поражением. Проигрыш был вещью неизбежной и часто сопутствовал жизни профессионала. И командир, и его солдаты держались совершенно спокойно. Один намдалени заговорил с имперцами, с которыми только что сражался, и в его голосе совершенно не было вражды:

– Не подоспей эти ублюдки-римляне, вам бы точно уж не видать завтра рассвета.

Намдалени, служившие в столице вместе с легионерами, знали о римлянах куда больше, чем спасенные ими видессиане

Скавр послал людей разоружить островитян, а сам подошел к видессианскому офицеру, желая отдать ему честь. Породистый жеребец, властность, исходившая от всадника, делали этого человека заметной фигурой. Марк без труда определил предводителя.

Видессианину было не меньше шестидесяти лет. И, судя по всему, это !k+( бурные шестьдесят лет. Его волосы и тщательно подстриженная борода были почти седыми. Несмотря на довольно увесистое брюшко, плечи видессианина не сгибались под тяжестью доспехов и оружия. В глазах мелькнули иронические искорки, когда он отвечал на салют Марка.

– Слишком много чести для меня. Это слабейшему надлежит склониться в поклоне. Можно даже поползать по земле. А сильному незачем кланяться… Ситта Зонар, к твоим услугам. – Он поклонился Марку, сидя в седле. – Мое звание – спафарий, если тебе это что-нибудь говорит.

Трибуну сразу же понравился этот Зонар. В сложнейшей системе видессианских титулов и званий должность спафария была, пожалуй, самой расплывчатой и неопределенной. Тем не менее очень немного найдется имперцев, способных посмеяться над этим – пусть даже ничего не значащим – званием.

– Я слыхал о тебе, молодой человек, – заметил Зонар. Последние слова он добавил явно для того, чтобы посмотреть, как отреагирует на них Скавр. Не дождавшись ответа, Зонар копнул глубже: – Баан Ономагул говорил о тебе такие вещи, что повторить их тебе в лицо я, право же, не решаюсь.

Один из видессиан бросил на своего командира тревожный взгляд.

– Неужели? – протянул Марк, скрывая за непринужденностью настороженность. Ничего удивительного в том, что Зонар знал покойного мятежника, не было. Неподалеку отсюда располагаются владения Ономагула. А вот то, что он с ходу признался в близком знакомстве с Бааном, – дело иное. Невероятный жест доверия по отношению к врагу Ономагула?..

– Ономагул вообще редко говорил о ком-либо хорошее, – осторожно отозвался трибун.

Зонар кивнул. Теперь лицо его было неподвижным. Видессианин как бы раздумывал, не совершил ли он ошибку, заговорив столь откровенно.

– Мне кажется, – добавил Марк, – это хромота сделала его жизнь такой горькой. До Марагхи Ономагул не был таким злобным и нелюдимым.

Глаза Зонара просветлели.

– Это так, – кратко промолвил он. Радуясь тому, что можно уйти от опасной темы, Зонар бросил взгляд на людей Княжества: – А с ними что делать? Они вообразили, будто эти земли принадлежат теперь им. Так, видите ли, утверждает их бандитский вожак.

После Сангария, мрачно подумал Марк, у намдалени вполне могут возникнуть подобные мысли.

Поразмыслив несколько секунд, трибун сказал:

– Возможно, Дракс захочет обменять их на Метрикия Зигабена.

Должно быть, вести о битве еще не дошли до Зонара. Видессианин изумленно моргнул, а остальные его люди тревожно загомонили.

– Дракс держит в плену главнокомандующего? – переспросил Зонар. – Ужасно. Расскажи мне новости.

Скавр начал рассказывать о том, что произошло у Сангария. Зонар слушал спокойно, пока речь не зашла о предательстве отряда намдалени в составе имперских войск. Тогда он взорвался черным гневом.

– Чтоб Скотос заморозил предателей!.. – зарычал он. С этого мгновения трибуну стало ясно, что Зонар не принимал никакого участия в мятеже Ономагула.

Когда Марк закончил рассказ, Зонар долго молчал. Наконец спросил:

– Что ты собираешься делать?

– Что смогу, – ответил трибун. – Как много я смогу – вот этого я не знаю.

Он ждал, что Зонар презрительно фыркнет. Но видессианин только серьезно и невесело кивнул:

– Должно быть, ты носишь на молодых плечах старую голову. Ты смело сражаешься за святое солнце Фоса, хотя и не носишь его изображение на бляхе пояса. И при этом у тебя хватает ума не хвастаться. – Зонар почесал колено, не сводя со Скавра внимательных глаз. – Знаешь что, чужеземец, ты вгоняешь меня в краску стыда… – проговорил он медленно. – Редко случается так, что наемные солдаты хотят спасти Видесс больше, чем граждане Империи…

Марк думал об этом еще с первых месяцев своей жизни в Видессе. Очень немногие видессиане были готовы разделить с ним это мнение. Давно привыкшие к могуществу державы, имперцы принимали его как само собой разумеющееся. Так было вплоть до самого поражения при Марагхе. Римлянин, чья родина стала великой державой всего за полтора столетия до его рождения, не был столь тщеславен и слеп.

Зонар прервал его размышления, протянув ему руку.

– Я и мои люди – мы сделаем для тебя все, что в наших силах, – поклялся он, горячо пожимая руку трибуну.

Скавр крепко стиснул его ладонь. Знать бы еще, какую помощь может оказать ему мелкий землевладелец из глухого уголка Империи…

Следующий день принес трибуну настоящее откровение. И не в последнюю очередь – потому, что путь легиона лежал теперь через земли Ситты Зонара. Когда наступили сумерки, легионеры разбили лагерь позади большой усадьбы, которая располагалась в узкой долине.

– Мы тут неплохо поработали, – сказал Зонар с гордостью.

– Вот уж точно, – согласился Гай Филипп и добавил: – И кусочек здесь жирный…

Марку и раньше доводилось слышать об огромных поместьях и богатых сельских усадьбах, которые находились во владениях видессианской знати. Но только сейчас он начал понимать, сколь велико было могущество провинциальных магнатов. Бурлящая жизнь столичных пригородов заменяла сельский быт тем аристократам, которые жили в столице. На центральном плато западных провинций почва была слишком бедной, чтобы землевладелец мог сосредоточить в своих руках богатство подобное тому, что имел Ситта Зонар.

Имение включало в себя великолепные виноградники, большие сады, плантацию ивовых деревьев у реки, протекающей у самого дома Зонара; на лугах, обильных густой травой и клевером, паслись лошади, мулы, коровы, козы, овцы. Виноградные лозы и плющ обвивали деревья на холмах. Часть земель была под лесами – из деревьев строили дома, телеги, сельский инвентарь. В дубовой роще, где Зонар столкнулся с намдалени, желудями лакомились не только дикие кабаны (на кабанов здесь охотились), но и домашние свиньи.

Пока легион шел по долине, трибун заметил не меньше пяти больших прессов для давления оливок. Пастухи следили за большими стадами.

Старший пастух, высокий крепкий мужчина среднего возраста, со взглядом, полным глубокого достоинства, устало подошел к ним, чтобы поздороваться с Зонаром. В том, как он разговаривал с хозяином огромного имения, где служил, Скавр не заметил и следа подобострастия или рабской покорности.

Магнат заверил старшего пастуха в том, что колонна легионеров – отряд дружественный.

– Рад это слышать, – отозвался пастух. – А то я уж собирался было поднимать на них округу.

Он разорвал клочок пергамента с какими-то цифрами. Вероятно, численность отряда легионеров и примерное направление, в котором они двигались, подумал Марк. В том, что пастух умел читать и считать, не было ничего удивительного. В Риме такую ответственную работу тоже поручили бы человеку грамотному. И хотя легионеры, заслышав реплику пастуха, насмешливо фыркнули, Скавр подумал, что к подобному замечанию следовало бы отнестись как можно серьезнее.

Гай Филипп тоже не улыбался. В отличие от большинства римских солдат, старший центурион хорошо знал, что такое партизанская война.

– Все местные крестьяне относятся к Зонару с большим уважением, – сказал он трибуну. – Вот настало бы для нас веселое времечко, если бы эти ребятки нападали на нас из кустов и с деревьев и исчезали бы прежде, чем мы могли пуститься за ними в погоню.

Он говорил по-латыни, так что Зонар уловил только свое имя.

Логика старшего центуриона была понятна Марку. Внезапно ему до конца стало ясно, почему столичные бюрократы так ненавидят провинциальную знать и так боятся ее. Для того чтобы заставить Зонара делать то, чего он делать не хочет, понадобится целая армия.

А ведь в этой округе – десятки таких зонаров. И, если уж на то /.h+., даже армия бессильна принудить Зонара повиноваться. Он мог поднять на борьбу и вооружить крестьян…

И не только крестьян, как вскоре обнаружили римляне. В усадьбе сельский магнат держал отряд из шестидесяти хорошо вооруженных солдат. Это не были безупречные воины-профессионалы. Они кормились преимущественно со своих полей и садов. Но отсутствие солдатской науки, дисциплины регулярного войска и постоянных тренировок эти люди возмещали несравненным знанием местности и той же преданностью своему господину, которую выказал и старший пастух.

Прежде, как знал Скавр, такие солдаты-крестьяне были готовы защищать всю Империю. Но годы, прожитые под бременем жесточайших налогов, заставили их искать защиты от жадности имперских чиновников у местной знати. Землевладельцы, могущественные и амбициозные, были только рады возможности использовать разорившихся крестьян, чтобы раз и навсегда сбросить со своей шеи ярмо бюрократии. Чернильные души в ответ нанимали солдат и таким образом удерживали мятежных магнатов в повиновении…

Пока легионеры устанавливали на насыпи колья, Марк думал о том, что следствием такой «гонки вооружений» стали бесконечные гражданские войны: сначала мятеж Ономагула, затем бунт Дракса… Трибун недовольно хмыкнул. Если бы внутренние противоречия и усобицы не ослабили Видесс, йезды сидели бы, не шелохнувшись, далеко от границ Васпуракана. А не торчали бы, как грифы, под самыми стенами Гарсавры.

– Что из этого? – заметила Хелвис, когда он поделился с ней своими мыслями. – Если бы Видессу не нужны были наемники, мы с тобой никогда бы не встретились. Или, может быть, ты считаешь, что это было бы и к лучшему?..

В ее голосе звучали печаль и вызов одновременно.

– Нет, моя любовь, – ответил Марк, коснувшись ее руки. – Одни боги знают, насколько мы далеки от совершенства. Или Фос, если ты так считаешь, – быстро добавил он, увидев, что она плотно сжала губы. В который раз уже трибун проклял свою неуклюжую речь. Он не слишком верил в римских богов и упоминал о них просто по привычке.

Гай Филипп также услышал первую фразу трибуна.

– Гм, – промолвил он. – Если бы видессиане не нанимали солдат, они прикончили бы нас всех, едва только мы попали в этот сумасшедший мир.

– Это правда, – признал Скавр.

Гай Филипп кивнул и тут же поспешил обругать какого-то несчастного васпураканина, который оказался достаточно глуп, чтобы облегчиться прямо у реки. Бедняга тут же огреб на свою шею град ругательств. И неделю нарядов по уборке нечистот вдобавок.

Марк погрузился в раздумья. Гай Филипп очень редко вмешивался в разговоры трибуна с Хелвис. Было ли его замечание грубоватой попыткой сгладить острые углы в нелегких отношениях Скавра с женой? Если вспомнить о неприязни Гая Филиппа к женщинам вообще, то подобная попытка с его стороны была более чем необычна… Но трибун не мог найти другого объяснения.

Он пробормотал ритмичную фразу на старом греческом языке. Хелвис странно посмотрела на него.

– «Мой друг, что ни сказал бы ты, ты говоришь, не ошибаясь», – перевел Марк. Кажется, у старика Гомера были ответы на все вопросы. Как жаль, что все эти ответы остались так далеко…

x x x

Супругу Зонара, умную седовласую женщину, звали Фекла. Овдовевшая сестра Зонара, Эритро, жила с ними в одном доме. Эритро была на несколько лет моложе Ситты и отличалась довольно легкомысленным характером: любила поболтать и помечтать. У нее был истинный дар нарушать покой и уют, столь ценимые ее старшим братом.

Эритро была бездетной, но у Ситты и Феклы имелись взрослые дети: дочь и трое сыновей. Ипатия Зонара немного напоминала Марку Алипию Гавру с ее тихим, ненавязчивым умом. Ипатия была замужем за одним из '%,+%"+ $%+lf%" – его имение располагалось на холмах к югу от усадьбы Зонара.

Муж Ипатии, судя по всему, и должен был унаследовать имение Зонара, поскольку единственный сын Ситты – последний из сыновей, оставшийся в живых, – Тарасий, был слабым, болезненным юношей. Тарасий переносил свое недомогание мужественно и смеялся над приступами кашля, которые то и дело сотрясали исхудавшее тело. Его молодое лицо было уже отмечено смертной печатью.

Двое его старших братьев вместе со многими крестьянами из поместья Зонара пали в битве при Марагхе, сражаясь под знаменами Ономагула. Несмотря на это, Зонар не поддержал мятежа своего соседа против Туризина Гавра.

– Как писал Калокир: «Когда бурлит гражданская война – надежно усидит на месте лишь толковый, неторопливый и практический; судьба же прочих – туман…»

Скавр подавил улыбку, услышав цитату. Видессианского военного историка в последний раз обильно цитировал Ортайяс Сфранцез – самая жалкая пародия на солдата из всех, что встречались трибуну.

В столовой на стене висели в черной рамке портреты погибших сыновей Зонара.

– Довольно топорная работа, – сказала Марку Эритро. – Я хочу, чтобы ты знал: мои племянники были очень красивы…

– У тебя нет вкуса, милая сестричка, – проворчал Ситта Зонар.

Они с Эритро постоянно спорили, получая от этого огромное удовольствие. Если сестра рассуждала о хорошем вине, брат на другой день принимался хлебать пиво – только чтобы досадить ей. Она грозила утопить всех кошек в поместье и нежно гладила их по шерстке, как только брата не оказывалось рядом.

Но в данном случае Скавр был склонен согласиться с Эритро. Картины были работой недоучки – вне всякого сомнения, какого-то местного мазилы. Вместе с тем разговор о живописи натолкнул Марка на одну удачную мысль.

Два дня спустя после того, как легионеры разбили лагерь у поместья Зонара, трибун подошел к Стипию.

– Я хотел бы попросить тебя об одном одолжении.

– Ну, – милостиво позволил Стипий, не утруждая себя, впрочем, сугубой вежливостью.

Что ж, подумал трибун со вздохом, по крайней мере, сейчас он трезв.

– Будь добр, напиши для меня икону.

– Икону? Для тебя?.. – Стипий подозрительно сузил глаза. – Зачем это безбожнику понадобилось изображение святого?

– Я хочу сделать подарок Хелвис, моей жене…

– А, закоренелой еретичке!..

Жрец-целитель говорил неприязненно, но Скавр заранее заготовил некоторое количество аргументов. Ему уже доводилось играть в эту игру с видессианами. Диалог занял некоторое время, однако Стипий был вынужден признать – неохотно и угрюмо, – что настоящее произведение искусства может наставить на путь истинный даже закоренелого еретика. То есть обратить последнего к вере самого Стипия.

– Ну, и какого святого тебе изобразить?

Трибун вспомнил маленький храм в столице, куда Хелвис направилась в тот день, когда Видесс поднялся на еретиков-намдалени.

– Я не помню его имени, – начал он. Стипий поджал губы. Трибун быстро добавил: – Я знаю, что он жил в Намдалене еще до того, как Княжество было потеряно для Империи. Кажется, в Калаврии… В столице есть святыня, посвященная ему. Недалеко от порта Контоскалион.

– А… – протянул жрец, удивившись тому, что Скавр хотя бы приблизительно знает, о ком говорит. – Святой Несторий. Он изображается в виде лысого старика с раздвоенной бородой. Значит, еретики Княжества все еще поклоняются ему?.. Ну что ж, хорошо. Считай, икона твоя.

– Спасибо. – Марк выдержал паузу и решил добавить: – Услуга за услугу. Когда у меня будет свободное время, я смогу позировать для твоей картины… Как ты назвал этого святого?.. Ах да, вспомнил. Кведульф.

– Да, да, очень любезно с твоей стороны, – рассеянно промолвил Qтипий. Трибун решил было, что жрец уже обдумывает, как начать работу над иконой, но когда Марк уже уходил, жрец пробормотал себе под нос: – Фос, как я страдаю от жажды…

Не в первый раз уже трибун пожалел о том, что веселый, умный и добрый Нейп предпочел профессорскую должность на отделении теоретической тавматургии Видессианской Академии превратностям полевой жизни.

Следующие дни с их заботами заставили Скавра забыть об иконе и Стипий. Поместье Зонара с его маленькой армией могло бы какое-то время продержаться против местного барона. Но Скавр отнюдь не питал иллюзий по поводу того, что они сумеют выдержать настоящий бой с ветеранами Дракса.

Легионеры рыли землю, как кроты, укрепляя поместье. Однако тревога Марка все росла. Самое лучшее – все равно ничто перед идеальным. Трибуну катастрофически не хватало людей.

За намдалени следили солдаты из дружины Зонара и видессианские кавалеристы Скавра. Каждый день они приносили известия о том, что все больше и больше намдалени собираются к югу от Аранда. Однако большого отряда латников, которого опасался трибун, пока не появлялось. Всего в двух часах езды на лошади к северу от дубовой рощицы солдаты Княжества начали строить укрепленный замок.

– Дракс занят где-то в другом месте и не хочет, чтобы мы ему мешали, – сказал Гай Филипп.

Марк, недоумевая, развел руками. Далеко не всегда поступки намдаленского мятежника казались трибуну осмысленными.

– Да нет, просто они решили занять себя хорошей работой, – заявил старший центурион. Истинный римлянин, он ценил результат, а не метод.

Трибун отвез к краю дубовой рощицы одного из пленных намдалени, освободил его и отправил послом к Драксу с предложением обменять всех пленных на Метрикия Зигабена. Прощаясь с парламентером, его командир – веснушчатый Перик Рыболовный Крючок (прозвище ему дали из-за кривого шрама на руке) – сказал уверенно:

– Все будет в порядке. Через неделю мы будем свободны. Тридцать намдалени стоят одного видессианского полководца.

В ожидании обмена пленные островитяне весело помогали легионерам. Оказавшись в плену, они, тем не менее, по-прежнему неплохо ладили с римлянами.

Когда Марк вернулся в усадьбу Зонара, его глазам предстало необычное зрелище: Стипий на четвереньках в огороде водит носом по листьям капусты и латука.

– Что ты ищешь? – спросил Скавр у жреца-целителя. Какие же целебные травы растут на огороде?

Стипий ответил:

– Мне нужна пара жирных улиток… А, вот!..

Жрец бросил свою добычу в маленький мешочек у пояса.

– Понимаю, – засмеялся трибун. – Улитки и салат – хороший ужин. А как насчет пары яиц?

Раздраженно фыркнув, Стипий поднялся на ноги, стряхивая грязь с голубого плаща.

– Нет же, глупая башка. Улитки нужны мне, чтобы завершить последние мазки на изображении святого Нестория.

Жрец обвел знак Солнца на груди.

– Улитки?.. – переспросил Скавр недоверчиво.

– Ну ладно же. Идем, насмешник.

Всерьез считая, что Стипий валяет дурака, римлянин последовал за жрецом в палатку. Они опустились на земляной пол. Стипий зажег толстую свечу, которая наполнила маленькую палатку густым духом горящего сала. Порывшись в мешке, жрец вытащил большую устричную раковину.

– Хорошо… – пробормотал он.

Взяв одну из улиток, Стипий подержал ее над пламенем свечи. Незадачливый моллюск зашипел, из него вытекла струйка слизи. Стипий подставил раковину. Та же участь постигла и вторую улитку.

– Ну, видишь? – спросил жрец, поднося раковину к самому носу Скавра.

– М-м… Нет, – ответил трибун. Пытка, которой подверглись улитки, -%. amp;($ -. подействовала на него сильнее, чем вид иных сражений.

– Сейчас поймешь.

Стипий нацедил слизь в маленькую ступку и добавил туда порошок золотой краски.

– Ты должен заплатить мне за эту работу. И не монетами Ортайяса, – предупредил он Скавра.

Затем, добавив в краску белую пудру и какую-то вязкую массу, Стипий принялся растирать смесь бронзовым пестиком.

– Ну, вот и все. Ты будешь восхищен, – заявил жрец.

Стипий взял несколько кистей из меха енотов. Одна была такой тонкой, что ее волоски сохранялись в полости гусиного пера, другая – потолще, с деревянной ручкой.

При виде иконы Марк не сдержал изумленного вздоха. Судя по наброскам, Стипий был одаренным художником. Марк знал это и раньше. Но тогда он видел всего лишь наброски…

Мягкие краски и изящные тонкие линии, аскетическое и в то же время доброе лицо святого Нестория, плавные переходы теней его голубого плаща, тонкие руки, поднятые в благословляющем жесте, – все это напомнило трибуну мозаичное изображение Фоса в Соборе столицы…

– Сейчас я почти готов поверить в твоего Бога, – проговорил Марк. Это была наивысшая похвала из его уст.

– Именно этой цели и служит изображение святого. Наставлять равнодушных, направлять безбожников к истинной вере, которую олицетворяет в данном случае святой Несторий, – назидательно отозвался жрец.

Его пухлые руки двигались четко, как руки ювелира. Он опустил тонкую кисточку в золотую краску, растертую в мраморной ступке. Держа икону почти у самого лица, Стипий вывел буквы. Каллиграфическая надпись была тонкой и точной. Еще не подсохшая краска поблескивала в тусклом свете свечи.

– «Святой Несторий», – прочитал Марк.

Стипий взял толстую кисть и обвел вокруг головы святого светящееся золотое кольцо.

– Так мы изображаем солнечный диск Фоса. Это сияние показывает близость святого к Доброму Богу, – пояснил жрец. Но трибун уже сам догадался об аллегорическом значении золотого кольца.

– Можно?.. – спросил он и, когда Стипий кивнул, взял деревянную икону в руки. – Когда она будет окончательно готова? – спросил Марк нетерпеливо.

Впервые за все это время улыбка Стипия не была кислой. Грубое лицо жреца в этот миг как будто осветилось.

– Один день нужен, чтобы высохла позолота. Потом необходимо покрыть икону лаком, чтобы краски не разрушались. – Стипий почесал выбритую голову. – Скажем, дня через четыре.

– Как бы я хотел, чтобы это случилось поскорее, – сказал Марк. Сердцем он еще не мог принять все эти видессианские символы и аллегории. Но результат работы талантливых рук Стипия производил сильное впечатление.

Жрец снова взял икону у Скавра и положил ее на камень у стенки палатки, чтобы она подсохла.

– Куда это я дел улиток? – сказал он, внезапно меняя тему разговора. – Твоя мысль насчет ужина была не такой уж плохой. Кстати, у тебя не найдется чеснока?

Лаон Пакимер возник в лагере легионеров как бог из театральной машины в римской пьесе. Никто не замечал его, пока он внезапно не появился прямо перед носом Скавра. Насладившись произведенным впечатлением, он махнул трибуну рукой (у легкомысленных, но храбрых хатришей этот фамильярный жест заменял военный салют). Когда трибун поинтересовался, как это Лаон ухитрился проскочить не только мимо разъездов Зонара, но и через расположение намдалени, хатриш весело ответил:

– Есть способы.

И приставил палец к губам в знак молчания.

Секст Муниций воскликнул:

– Держу пари – он прошел нашим бродом.

– Ну, ты просто умница, парень! – отозвался Пакимер с мягкой иронией.

– И на какую же сумму этот пес обчистил вас? – осведомился Гай Филипп.

Хатриш безразлично передернул плечами:

– Дюжина золотых.

Старший центурион поперхнулся.

– Волосатая задница Юпитера!.. Вернись и удави этого жулика! Он получил десять золотых за всех нас.

– Возможно, – сказал Пакимер. – С другой стороны, не все же только что вернулись из Кизика.

На его лице появилась хитрая улыбка. Эдакий кот, который разведал, откуда берутся сливки.

– Какая разница, откуда ты… – начал было Марк и вдруг остановился, не скрывая изумления.

Кизик!.. В Кизике находится главный монетный двор Империи. Никто в этом мире не слыхивал о царе Мидасе, но оказавшись в Кизике, хатриши, кажется, сделали эту сказку явью. Трибун даже речи не стал заводить о том, что они украли золото Империи. Он давно уже понял, что наемники в первую очередь заботятся о самих себе.

Марка хватило только на то, чтобы сказать:

– Ну, Дракс не слишком счастлив тем, что вы обчистили его карманы.

– Тем хуже для Дракса. Однако ты прав: он бросил изрядные силы, чтобы выдавить нас оттуда. Правда, он своего добился. А, все равно. Мыто ушли оттуда с битком набитыми карманами. Никогда еще я не видывал столь отменной выплаты жалованья.

Рябое лицо Пакимера было грязным, борода всклокочена, одежда порвана, но хатриш был весел и спокоен, как обычно.

– Ничего удивительного, что намдалени не слишком наседали на нас. Они были заняты золотом Кизика! – сказал Муниций.

– Я так и думал, – заявил Скавру Гай Филипп. – Но Дракс допустил ошибку, хапнув золото казны. Хорошо, Пакимер унес ноги и золотишко попало к намдалени. Однако не слишком умно было забрать деньги и оставить в своем тылу нас. Мы всегда можем найти способ отнять у него добычу.

– Золота там уже нет, – напомнил Пакимер. – Хотя я понимаю твою мысль… Я тут измыслил нечто такое, что заставит старину Дракса попрыгать, вопя от злости.

– Что? – с любопытством спросил Марк. Несмотря на подчас неуклюжие действия, хатриш был умным и гораздым на выдумки воином.

– О, это уже сделано. – Пакимер явно гордился своей хитростью. – Я посеял часть золота из Кизика на той пашне, где оно скорее всего даст богатые всходы. Сейчас эти всходы уже топают к центральному плато. Когда проклятые намдалени погрязнут в драках с йездами, вряд ли у них останется время сражаться с нами в полную силу.

Трибун разинул рот.

– Ты что… подкупил кочевников, чтобы они напали на Дракса?

– Ага. Мы, правда, воевали с ними два года назад. Так что с того? – Пакимер говорил вызывающим тоном, чувствуя необходимость оправдаться. – В прошлом году мы сражались с намдалени. Теперь мы делаем это снова. Сначала одна война, потом другая. С двумя одновременно нам не справиться.

– Есть же большая разница, – настойчиво сказал Марк. – Дракс – наш враг, это правда. Но он просто жаден до власти. Он не предался дьяволу… Кочевники убивают ради убийства, и кровь доставляет им радость. Вспомни о том, что мы видели по пути к Марагхе… Что встречали после нее…

И снова Марк подумал о «подарке» Авшара, который колдун бросил в лагерь легионеров после битвы. Об отрубленной голове Маврикия.

Пакимер залился краской – он тоже вспомнил об этом, – однако упрямо .b"%b(+:

– Любой, кто пытается убить меня, – в моих глазах дьявол. Враги моих врагов – мои друзья. Кстати, следи за своим языком, когда говоришь «кочевник», Скавр: мой народ вышел из тех же степей, что и йезды.

– Прости, – тут же сказал трибун, охотно уступая в малом, чтобы победить в большом. – Запомни однако: как только ты пригласишь… м-м… йездов в долины… даже если они причинят Драксу множество неприятностей… этим приглашением ты развяжешь бесконечную войну за то, чтобы прогнать йездов отсюда.

– Разве это так уж плохо? Если не будет врагов, разве станут видессиане нанимать нас?

Пакимер бросил на трибуна странный взгляд. Несколько раз такими же глазами смотрела на Скавра Хелвис. Он вздохнул. Сам того не зная, хатриш подчеркнул различие между собой и Скавром. Для Лаона Пакимера Империя была лишь нанимателем. Она платила деньги. Ее судьба ничего не значила для хатриша – за исключением тех немногих случаев, когда это задевало его собственные интересы.

Марк же находил, что Видесс (несмотря на все недостатки Империи) стоит того, чтобы защищать его. Столетиями Империя давала людям то, что хотел бы дать своим подданным Рим, – возможность жить внутри своих границ, забыв об угрозе нападения извне. Хаос и разрушения, которые последовали бы за падением Империи, наполняли душу Скавра ужасом. Как он мог объяснить все это Пакимеру? Ради временной победы хатриш, не задумываясь, натравил друг на друга две стаи злобных волков, которые начнут грызть глотки над трупом страны – тон страны, которую Скавр взялся защищать.

Марк снова вздохнул. Выхода не было. Давний спор с Хелвис обернулся страшной реальностью. Хатриш превратит цветущий сад в пустыню и назовет это «миром».

Мрачное настроение трибуна немного улучшилось, когда разговор сменил направление. Пакимер собирался привести свой отряд на земли, расположенные к югу от Аранда. Римляне очень нуждались сейчас в летучих отрядах хатришей, великолепных разведчиков. Если Туризин соберет какуюнибудь армию и удержит Дракса на севере, тогда, возможно, римлянам удастся что-нибудь сделать. Если Гай Филипп сумеет превратить этих полуобученных видессиан в партизан, наподобие иберийцев Сертория, то шанс на победу возрастет. Если, если, если…

x x x

Марк был так глубоко погружен в свои невеселые мысли, что прошел мимо Стипия, как будто того и не существовало.

– Вот это мне нравится, – заметил толстый жрец. – Делаешь человеку одолжение… И вот благодарность!

Лицо Скавра просветлело.

– Она готова? – спросил он, обрадованный тем, что есть вещи и более приятные для размышлений, чем походы намдалени.

– Да. Заметил, наконец.

Марк сдержался и промолчал. Что бы он ни говорил жрецу-целителю, это всегда оказывалось невпопад. Стипий проворчал что-то сквозь зубы и сказал:

– Ладно, забирай.

Когда трибун взял икону в руки, его благодарность была вполне искренней – как и высокая оценка мастерства Стипия. Характер у жреца был, конечно, паршивый, вспыльчивый, да и любовь к крепким напиткам не украшала этого служителя Божьего, но он был наделен великим даром живописца.

Было, однако, заметно, что Стипия почти не тронули горячие слова благодарности. Он тут же начал брюзжать:

– Стоит ли метать бисер перед свиньями? Зачем только я расточаю свой талант на какую-то девку-еретичку, у которой всего и достоинств, что спит с безбожником…

Но Скавр уже ушел, не дожидаясь новой вспышки злобы.

Он нашел Хелвис под персиковым деревом. Она зашивала тунику Мальрика. Увидев, что Марк собирается сесть рядом, она воткнула иглу в ткань и отложила работу в сторону.

– Здравствуй, – произнесла она холодно.

Хелвис все еще была сердита на то, что трибун отказался принять сторону ее соотечественников, и не скрывала своего гнева. Марк, в свою очередь, начал уже уставать от того, что политика постоянно вставала между ними.

– Здравствуй. У меня тут кое-что для тебя…

Слова были пустыми и неловкими. Скавр ощутил внезапный укол стыда. Нечасто он произносил добрые слова. Многое в Хелвис казалось ему само собой разумеющимся. За исключением разве что тех случаев, когда они ссорились.

– Ну, что там у тебя?..

Ее голос ничего не выражал. «Вероятно, она решила, что я принес ей белье для стирки…» – грустно подумал Марк.

– Смотри. – Замешательство сделало голос Марка хриплым, когда он передал ей икону.

Глаза Хелвис расширились от изумления, и Скавр понял, что догадка насчет грязного белья была слишком близка к истине.

– Это для меня? Правда? Где ты ее раздобыл? – Она не стала дожидаться ответа. – О, спасибо, огромное спасибо тебе, милый!..

Она обняла его одной рукой, не желая выпускать икону, затем сделала знак Фоса у левой груди. Ее счастье вызвало у Скавра смешанное чувство радости и вины. Давным-давно следовало бы подумать кое о чем. Не слишкомто добр был он к ней в последнее время. Она же оставалась с ним, несмотря на все их многочисленные расхождения, была все такой же любящей и преданной… Он не считал Хелвис только подругой для постели, удовольствием на ночь. Любовь, подумал он неожиданно, очень странная вещь. Довольно старое открытие.

– Кто же это на иконе? – спросила Хелвис, прерывая его мысли. Затем тем же требовательным тоном добавила: – Нет, не говори. Дай сообразить.

Ее губы зашевелились. Одну за другой разбирала Хелвнс золотые буквы, выведенные Стипием. Меньше чем за три года Марк научился читать и писать по-видессиански куда лучше, чем Хелвис.

– Нес-то-рий, – прочитала она по слогам. – Несторий? Намдаленский святой! Как же ты запомнил его имя?

Трибун пожал плечами, не желая признаваться в том, что с именем святого ему помог Стипий. Он не чувствовал за собой никакой вины: он не разделял этой веры. Было вполне достаточно и того, что он вообще вспомнил о существовании святого.

– Потому что знал, что он тебе дорог, – сказал Марк.

Судя по нежному прикосновению ее руки, это был самый правильный ответ.

Разведчики подвели к Скавру двух намдалени.

– Они пришли под белым флагом, – сказал римский часовой. – Сдались добровольно у наших дальних пикетов возле дубовой рощи.

Солдаты Княжества приветствовали трибуна четким салютом. Один из них явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ничего удивительного. Это был тот намдалени, которого Скавр послал к Драксу с предложением насчет обмена пленных на Зигабена.

– Привет, Дардэл, – сказал Марк. – Я не ожидал снова увидеть тебя.

– Я тоже, – уныло ответил Дардэл.

Второй намдалени снова отсалютовал Марку. Скавр раньше уже встречал этого красивого офицера с широким носом – тогда, на правом фланге армии Дракса в битве у Сангария. Сейчас островитянин выглядел очень изысканно – в шелковой куртке и позолоченном шлеме.

– Баили из Экризи, к твоим услугам, – произнес он на гладком видессианском языке без малейшего акцента. – Позволь внести некоторую ясность. Мой сюзерен, Великий Барон и Защитник Дракс, вынужден отклонить твое щедрое предложение и потому считает справедливым вернуть тебе твоего пленника.

А, так у Дракса появился новый титул. Ладно, это не имеет значения, подумал Марк. Пусть именует себя как угодно.

– Весьма великодушно с его стороны, – сказал трибун и поклонился Баили. Не желая, чтобы Дракс превзошел его в щедрости, Марк добавил: – Разумеется, Дардэл совершенно свободен и может уйти вместе с тобой.

Баили и Дардэл отвесили Марку ответный поклон. Дардэл явно испытывал большое облегчение.

Скавр сказал:

– Почему же Великий Барон отклонил мое предложение? Мы здесь небогаты, но если ему нужен выкуп за Зигабена и если он хочет, чтобы его люди были свободны, – мы сделаем все, что в наших силах.

– Так ты не понял суть поступка Великого Барона и Защитника, – сказал Баили.

Марк недоверчиво смотрел на хитрую улыбку намдалени. Баили знал нечто, неведомое трибуну. Все еще улыбаясь, тот продолжал:

– Главная причина заключается в том, что, будучи преданным офицером моего господина Зигабена, барон Дракс не может заставить последнего принять неугодный ему обмен.

– Что?!.. – выпалил Марк. Невозмутимость слетела с него, как скорлупа с ореха. – Что за фарс?!..

Баили сунул руку за пазуху. Легионеры предупреждающе шевельнулись, но намдалени вытащил всего-навсего свиток, запечатанный воском и скрепленный печатью.

– Это объяснит положение дел лучше, чем я, – сказал Баили, протягивая свиток Скавру.

Трибун взглянул на печати. Одна была ему знакома – солнце в позолоченном воске, символ Империи Видесс. Другая печать была зеленой с изображением двух кубиков в винной кружке. Должно быть, знак Дракса.

Скавр взломал печати и развернул свиток.

Офицер Великого Барона и Защитника все посматривал на необычное вооружение, латы и одежду римлянина. Наконец он не выдержал и сказал:

– Не знаю, умеешь ли ты читать по-видессиански. Если нет, то я был бы счастлив помочь…

– Я умею читать! – резко оборвал Скавр.

Он сразу узнал стиль Дракса. Барон изъяснялся на языке Империи столь же вычурно, как и любой видессианский чиновник. И это тоже делало его смертельно опасным противником. Дракс чересчур хорошо умел подражать имперским обычаям, включая дар к обману, клубкам тайн и двойной игре.

Скавр понимал это все больше и больше по мере того, как углублялся в содержимое свитка. Документ не был слишком длинным – этого и не требовалось. В четырех затейливых фразах Дракс провозглашал Метрикия Зигабена полноправным Автократором Видессиан, именовал барона Дракса «многоуважаемым главнокомандующим войсками и защитником трона», призывал всех подданных «Империи» и солдат (видессиан и иностранных наемников) поддержать вновь объявленный режим, а также угрожал объявить вне закона и подвергнуть казни всех, кто будет ему противиться. Витиеватая подпись Дракса, с крючками, завитушками и кучей пышных титулов, завершала эту прокламацию. Подпись Зигабена подозрительно отсутствовала.

Марк еще раз перечитал воззвание, проклиная барона при каждом слове. Этот человек был гением интриги, если сумел причинить столько бед с помощью маленького клочка пергамента. Действуя через марионеткувидессианина. Дракс одновременно снял с себя клеймо захватчика и навеки скомпрометировал Зигабена в глазах Туризина Гавра. Император никогда не будет уверен в том, что Зигабен сотрудничал с Драксом только по принуждению. Зигабен, сам отнюдь не новичок в интриге, знал это не хуже Дракса. Из страха перед тем, что может произойти с ним в том случае, если мятеж будет подавлен, Метрикий Зигабен действительно мог помочь барону.

Голова трибуна раскалывалась от боли. И чем дольше он размышлял, тем хуже казалось ему положение дел.

Марк свернул пергамент и передал его Баили. Две части печати Дракса плотно примыкали друг к другу. По крайней мере здесь, подумал Скавр, Дракс проявил себя истинным намдалени. Люди Княжества любили кости и $`c#(% азартные игры.

Баили усмехнулся, когда трибун сказал ему об этом.

– Взгляни на печать еще раз.

Трибун швырнул пергамент на пол: костяшки в винной кружке на печати Дракса показывали «солнца Фоса» – самые большие номера при игре в кости.

Часть вторая. ВЫБОР ПУТИ

Глава шестая

– Скажи, – обратился Варатеш к Виридовиксу, помогая пленнику сойти с коня после еще одного долгого дня пути, – зачем ты красишь волосы в такой отвратительный цвет? Почему отрастил усы, а не бороду? Клянусь духами! Из-за этого ты еще больше выделяешься среди кочевников.

– И как тебе не надоест насмехаться над моей внешностью? Сам-то ты тоже далеко не красавец. – Кельт попытался пригладить свои длинные усы – они печально обвисли под дождем. Не слишком-то удобно прихорашиваться, когда руки стянуты сыромятным ремнем.

– Не играй со мной в эти игры, – произнес Варатеш, как всегда, мягким голосом, – если я спрошу еще раз, этот раз будет для тебя последним.

Вождь-изгнанник не стал тратить время на угрозы, как это сделали бы его кочевники. Его жестокость была иной. Кельт мог только догадываться о том, насколько она была изощренной и страшной.

– Чума на тебя, парень. Все, что у меня осталось, – это мое лицо. Стану я размалевывать его, как уличная девка… – Виридовикс яростно посмотрел на хамора, раздраженный и испуганный одновременно. – Как я, потвоему, должен выглядеть?

– Авшар описал тебя иначе, – отозвался Варатеш. При упоминании о князе-колдуне холодок пробежал по спине у Виридовикса. Каждый день пути приближал его к столь – мягко говоря – нежелательной встрече.

– Так что наболтал тебе про меня колдун, ты, крестьянин? Я не обучен читать мысли бандитов. Да и желания такого не имею.

Услышав оскорбление, Кубад зарычал и схватился за нож. Из того небольшого запаса видессианских слов, который у него имелся, подавляющее большинство представляло собой грязные ругательства. В этом отношении Кубад недалеко ушел от Виридовикса – тот тоже умел обложить собеседника по-хаморски, чем и ограничивались познания кельта в языке степняков.

Одним движением руки Варатеш приказал Кубаду остановиться. Когда вождь преследовал определенную цель или выслеживал врага, такие мелочи, как ссоры, были для него чем-то вроде постороннего запаха для охотничьей собаки – запаха, сбивающего со следа. За ненадобностью Варатеш отметал все словопрения.

– Как тебе угодно, – обратился он к кельту. – Рост у тебя такой, как и говорил Авшар. Но Авшар сказал, что волосы у тебя светлые, как солома, а не как грязная медь. Он говорил, ты бреешь лицо. Я знаю, это ничего не значит: волосы отрастают. Но ты не похож на имперца – я видел их, хотя немного. Авшар говорит, ты мог бы смахивать на видессианина, если бы не соломенные волосы и голубые глаза.

– Это уж точно, никогда не быть мне видессианином, мой милый Варатеш, – сказал Виридовикс и рассмеялся в лицо хамору.

– Что смешного? – Голос вождя-изгоя был опасно-спокойным. Как всякий неуверенный в себе человек, он не терпел насмешек.

– Только то, что бедный колдун с разжиженными мозгами послал тебя на поиски рыбьего меха и молока девственницы. Я знаю человека, который тебе нужен. Скавр. Он вовсе не друг Авшару. Смелый и опытный воин, хоть и римлянин.

Чужие имена ничего не говорили Варатешу. Он ждал, злой, нетерпеливый.

А Виридовикс наслаждался – впервые с тех пор, как попал в плен.

– Если уж ты собрался ловить Скавра, то тебе придется проделать куда более далекий путь. Скавр все еще в Империи, и это так же верно, ** и то, что меня зовут Виридовикс.

– Что?!.. – рявкнул Варатеш. Он не сомневался в словах пленника: удовольствие, звучавшее в тоне кельта, открыто насмехавшегося над ним, было откровенным.

Посыпались вопросы. Слегка поникший, вождь перевел своим людям рассказ кельта. Теперь и бандиты потеряют к своему вождю уважение. Это куда хуже насмешек Виридовикса. Что Виридовикс!.. Кому какое дело до того, какие мысли мелькают у врага?..

– Авшару это не понравится, – сказал Кубад. Его замечание повисло в воздухе, как характерный запах, появляющийся после грозы.

Настал черед Денизли вытащить кинжал из ножен. Бандит дьявольски улыбнулся.

– Если этот вшивый сын кобылы – не тот, кто нужен Авшару, мы можем поиграть с ним прямо сейчас.

С улыбкой бандит поднес нож к глазам Виридовикса.

– Освободи мне руки и тогда пробуй, герой! – зарычал кельт.

– Что он сказал? – спросил Денизли. Когда Варатеш перевел ему слова кельта, улыбка Денизли стала еще шире. – Скажи ему: да, я освобожу ему руки. Один палец за другим.

Поиграв ножом, он шагнул к Виридовиксу. Варатеш уже почти было решил позволить своему человеку поразвлечься, как вдруг внезапная мысль заставила его крикнуть:

– Подожди!..

Варатеш отбросил занесенный над пленником нож в сторону.

Уже во второй раз вождь отобрал у Денизли радость убийства. Бунтовщик прыгнул на него с проклятием и занес кинжал. Но как бы ни был он быстр, а все же промахнулся. Кинжал вспорол пустоту.

А Варатеша, казалось, невозможно было застать врасплох. Одним гибким движением он уже отскочил в сторону. Кинжал, словно живое существо, прыгнул в руку хамору. Остальные – Кубад и его товарищи, Кураз, Акез и Бикни – не сделали ни одного движения, чтобы вмешаться. В их жестоком мире командовала сила.

Варатешу не удалось полностью избежать удара, и нож врага полоснул его по руке. Но через мгновение Денизли уже лежал, извиваясь, в грязи. Он кричал от боли, зажимая руками распоротый живот. Варатеш наклонился над ним и перерезал ему горло, как это сделал бы любой милосердный человек.

Виридовикс посмотрел ему прямо в глаза.

– Ты хорошо сражался, – серьезно сказал он. – Хотел бы я побывать сейчас на твоем месте.

Кельт говорил то, что думал. Он не собирался льстить. Хороший воин – это хороший воин. А Варатеш быстр и гибок как кошка.

Хамор лежал плечами.

– Похороните падаль, – велел он остальным четырем бандитам.

Они повиновались без споров. Раздели труп, стали рыть могилу. К счастью, размокшая почва облегчала им работу.

Варатеш повернулся к своему пленнику:

– Объясни загадку. Ты – не тот человек, который нужен моему другу Авшару. Но почему его магия привела меня к тебе? Почему усыпляющее колдовство не коснулось тебя? Почему у тебя был такой же меч, как у этого… Как его там? Скруша?

– Прости, извини, помилосердствуй и все такое прочее. Но если я – не тот человек, которого ищет твой друг, то откуда мне знать ответы на твои дурацкие вопросы?

Улыбка слегка тронула губы Варатеша.

– Просто об этом тебя спросит Авшар. Хорошо, все вопросы – на его усмотрение.

В это мгновение Виридовикс – впервые за несколько дней – благословил падающий с неба дождь. Капли воды скрыли капли пота, выступившие у него на лбу. Этот меч… Виридовикс хотел бы побольше знать о чарах, которые наложили на клинок друиды. Но кельтские жрецы крепко охраняли свои тайны ото всех, кто не принадлежал к их касте. Посвященные тратили по двадцать лет жизни, чтобы запомнить тайные слова ( их смысл, потому что заклинания никогда не записывались… А теперь и друиды остались в навсегда потерянном для Виридовикса мире…

– Дружище! – обратился Виридовикс к Варатешу, когда тот собирался ложиться спать. – Теперь, когда этому свиному рылу Денизли уже не потребуется плащ, можно мне прикрыться сегодня ночью? В такую проклятую сырую погоду так хочется подремать под сухим плащом.

Плащи кочевников из жирной шерсти отталкивали воду, как перья утки. Кельт в своей обычной одежде был постоянно мокрым. К счастью, было тепло.

– Ты как утонувший щенок. Ладно, бери

Варатеш отдал приказание своим людям. Они обменялись удивленными взглядами. Кубад сказал что-то протестующее. Ответ Варатеша успокоил его.

Вождь опять повернулся к Виридовиксу:

– Возьмешь плащ Кубада. В нем есть дыра. А Кубад возьмет плащ Денизли.

– Сойдет. Спасибо.

Хамор развязал руки пленника, чтобы тот мог поесть. Однако, как и прежде, за Виридовиксом внимательно следили и снова связали свежим ремнем, едва тот закончил ужин.

Когда Виридовикс попросился сбегать по малой нужде, бандиты связали его колени. Теперь пленник мог делать только маленькие неуклюжие шажки. Как обычно, его сопровождал лучник со стрелой наготове.

Виридовикс отошел на несколько шагов, поскользнулся и с плеском рухнул в небольшую лужицу – произведение, кстати, не стихии, а человека. Охранник засмеялся, но не сделал ни малейшей попытки помочь ему подняться. Подозревая ловушку, он наблюдал за Виридовиксом с безопасного расстояния. Наконец Виридовикс кое-как встал на ноги. Он и прежде был мокрым, а теперь вымок просто до нитки.

– За медяк я пожурчал бы на тебя, – сказал он кочевнику покельтски. Тот не понял ни слова, но по тону догадался о смысле сказанного и опять рассмеялся.

Виридовикс глянул сердито:

– Ну что ж, черная душа, а ты не так умен, как думаешь.

Его страж засмеялся еще громче.

Виридовикс промок, и овечья шкура не слишком хорошо защищала его от сырости. Тем не менее пленник свернулся под ней калачиком. Четверо из пяти кочевников спали. Варатеш вытянул первую соломинку и стоял на часах. Затем он разбудил Акеза, который мрачно просидел свою вахту, скрестив ноги, под неутихающим дождем, пока не пришло время будить Кубада.

Кубад то и дело бросал взгляды на Виридовикса. Фигура кельта неподвижно темнела во мраке. Однако, несмотря на внешнюю неподвижность, Виридовикс вовсе не спал. Он отчаянно, но тихо и незаметно трудился под овечьей шкурой. Падение в лужу вовсе не было случайным. Виридовикс основательно промочил сыромятные ремни, которыми были связаны его руки. Мокрые, эти ремешки растягивались куда лучше, чем сухие.

Медленно и очень неторопливо, чтобы не вызвать подозрений, пленник выворачивал запястья влево и вправо, вверх и вниз. Наконец – в середине вахты Кубада – ему удалось потихонечку освободить большой палец правой руки…

В конце концов, к своему великому облегчению, Виридовикс почувствовал, что проклятые ремни свалились. Он сжимал и разжимал кулаки, чтобы заставить кровь снова бежать по онемевшим пальцам.

Рядом с Кубадом стоял бурдюк кумыса, который помогал скоротать холодную ночь. Тем лучше, подумал Вирндовикс, улыбаясь под шкурой. Он громко зевнул и попытался сесть, все еще держа руки за спиной, чтобы не вызвать подозрений. Осмотрелся. Сделал вид, будто только что заметил часового. (На самом деле пленник внимательно следил за Кубадом.)

При этом движении Кубад пристально поглядел на него. Хамор хорошо знал, что пленник крепко связан, и поэтому спокойно поднес бурдюк к губам.

– Как насчет глоточка для меня, мой милый хамор? – сказал Bиридовикс. Он говорил очень тихим, низким голосом, потому что совсем не хотел разбудить приятелей Кубада. И меньше всех – Варатеша. Варатеш чуял беду издали, как медведь соты.

Кубад поднялся и подошел к кельту.

– Проснулся? Хочешь пить? – сказал он, поднося бурдюк к губам Виридовикса.

Глотая кумыс, Виридовикс ощутил легкий укол вины за то, что предает кочевника в тот миг, когда тот отнесся к нему по-дружески. Но он мгновенно подавил проснувшуюся совесть. Не очень-то дружелюбны были к нему бандиты, когда похищали его!

– Еще? – спросил Кубад.

Кельт кивнул. Кочевник наклонился еще ниже, чтобы дать ему хлебнуть. В этот момент Виридовикс прыгнул вперед, как кошка, схватив его руками за горло, словно стиснув стальными клещами. Бурдюк с кумысом полетел в сторону. К счастью для Виридовикса, он приземлился на овечьей шкуре и плеск не выдал его.

Кубад был опытным бойцом. Но нападение произошло слишком внезапно, и он допустил ошибку, которая оказалась роковой. Вместо того чтобы схватиться за свой кинжал, он инстинктивно попытался разжать пальцы Виридовикса.

В атаке кельта была сила отчаяния. Его пальцы все сильнее сдавливали горло противника. Слишком поздно кочевник вспомнил о кинжале. Это была его последняя мысль. Руки уже не повиновались ему.

Виридовикс мягко опустил тело в грязь, снял кинжал (длинный кривой нож с квадратной резной рукояткой) и разрезал ремень, стягивающий его колени. Подождал минут пять, чтобы унялась боль, возникшая после того, как возобновилась циркуляция крови. И только тогда встал.

«У тебя только один шанс спастись, так что не стоит упускать его изза поспешности и нетерпения», – прошептал он самому себе.

Дождь лил не переставая. Шум воды заглушал шаги Виридовикса, когда тот подошел к кочевникам. Настал черед мести.

Но, склонившись над первым из них, кельт вдруг остановился. Он не мог заставить себя зарезать спящих людей. Кубад – другое дело, с Кубадом у них была честная схватка…

«Гай Филипп назовет тебя тысячу раз идиотом», – сказал он себе, когда после недолгого колебания сунул кинжал в ножны. Взяв его за клинок, он использовал кинжал как дубинку. Каждому из спящих досталось по отнюдь не нежному удару по голове. Кельт не собирался ждать, пока хоть один из этих хаморов проснется с диким воем.

Оставался Варатеш.

Бандитский вожак проснулся с кинжалом у горла. Как всегда, не утративший присутствия духа, спокойный, он начал потихоньку нащупывать нож у пояса, надеясь, что это движение останется незаметным под толстой накидкой.

– Даже и не пытайся, пес, – посоветовал Виридовикс. Второй кинжал он держал в левой руке за лезвие, готовясь нанести удар рукояткой. – Одно только движение, и я перережу тебе горло, так что ты успокоишься навеки.

Варатеш подумал немного. Расслабился. Но Виридовикса это не обмануло.

– Не знаю, крепки ли черепушки твоих ребят, поэтому прощание с тобой будет кратким, – сказал кельт.

Это ошеломило Варатеша. Даже то, что враг оказался на свободе, казалось, изумило его меньше.

– Ты что… освободился и не убил всех?

– Кубада, – просто сказал Виридовикс. – Остальные проснутся с головной болью, как я по твоей милости два дня назад. И ты, кстати, тоже, – добавил он и ударил Варатеша рукояткой кинжала по голове.

Варатеш обмяк. Подумав, что хамор может только притворяться, Виридовикс отступил, настороженный. Но удар, нанесенный пусть даже левой рукой, был достаточно сильным.

Кельт начал быстро связывать врагов. Один из них ворочался – пришлось ударить еще раз. Кельт забрал оружие – все, какое нашел, – и /.#`c'(+ его в вещевом мешке на лошадь. Надел свой пояс с мечом. Меч приятно отяжелил бедро.

Глаза Варатеша приоткрылись, когда кельт стал привязывать остальных лошадей к передней. Вожак задергал руками, пытаясь освободиться и даже не скрывая этого. Если бы Виридовикс собирался убить его, он сделал бы это гораздо раньше.

– Мы еще встретимся, – обещал он.

– Когда-нибудь. Нескоро. Мне почему-то кажется, тебе потребуется время, чтобы освободиться, – ответил Виридовикс. – У вас, дураков, будет веселое занятие – гоняться за мной по степи пешком, потому что лошадок я забираю.

Варатеш удивленно взглянул на него. В его глазах проступило неохотное одобрение.

– Я надеялся, что ты забудешь об этом. Большинство – лопухи, так бы и поступили.

Он покачал головой, затем моргнул и перестал дергать руками.

– Кроме того, – добавил, улыбаясь, Виридовикс, – теперь твой черед искать следы в таком месиве грязи.

Хамор зарычал, вспомнив, что говорил те же самые слова Кубаду о товарищах Виридовикса. Неприятно. А вскоре еще ноги заболят от ходьбы, подумал он кисло.

Кельт прыгнул в седло.

– Чума на ваши короткие стремена, – проворчал он. Его длинные ноги неуклюже держались в маленьких стременах, колени торчали чуть ли не до подбородка. Виридовикс ударил степную лошадку по бокам и осадил ее, когда она попыталась брыкаться.

– Ну, хватит болтовни. В путь.

Одна за другой, все три дюжины лошадей пошли следом за первой.

Веселая песня, которую радостно насвистывал Виридовикс, была известна всем и каждому в галльских лесах. А здесь, в степи, никого, кроме кельта, не было. Виридовикс хотел быть самим собой, и плевать ему было на то, что галльского языка здесь никто не понимает.

Он засвистал еще громче.

Дождевая капля попала Горгиду в глаз, и на несколько мгновений все вокруг расплылось. Грек пробормотал ругательство.

– Я думал, это проклятое ненастье уже закончилось, – пожаловался он.

– Если тебе хотелось поныть, зачем было ждать так долго? – осведомился Панкин Скилицез. – Мы мокли до нитки почти весь день. А если бы тебя понесло на север, ты бы вообще вымок как губка…

Ариг кивнул:

– Чем дальше на запад, тем суше. В Шаумкииле, в землях моего народа, нечасто бывает, чтобы летний дождь зарядил на неделю. – При одной мысли об этом аршаум вздрогнул. – А, Видесс испортил меня.

– Интересно, почему на западе суше? – заговорил Горгид, забыв про свое плохое настроение. – Возможно, земля находится дальше от моря, и это повлияло на климат. Хотя нет… Почему же тогда у вас такие влажные снежные зимы? – Поразмыслив немного, грек сказал: – Возможно, на севере есть еще одно море, которое приносит влажность в зимнее время года?

– Никогда о таком море не слыхал, – ответил Ариг. Тема разговора его совершенно не занимала. – Между степями и Иездом лежит море Миласа, но оно расположено не на севере. К тому же оно не больше озера.

К удивлению Горгида, Гуделин заметил:

– У тебя хорошая логика и острый ум, чужеземец. На запад от Халогаланда действительно есть северное море. Оно достаточно холодное и суровое. – Бюрократ недовольно поморщился. – Вероятно, оно-то и является причиной холодной зимы, о которой упоминает Ариг.

– Тебе-то откуда это знать, Пикридий? – с вызовом спросил Скилицез. – Насколько мне известно, ты раньше никогда не покидал Видесса.

– А, все очень просто. Как-то раз я наткнулся в архивах на фрагмент поэмы. Она была написала морским офицером. Кажется, его звали Марзофл, это древний и знатный род. Поэма написана во времена Ставракия, когда e +.# ( еще имели понятия о хороших манерах. Довольно приятные стихи. Один отрывок был довольно необычен. Автор как будто описывает какой-то иной мир: камни и скалы, лед и холодный ветер, странные прибрежные птицы с чудным названием – должно быть, позаимствованным у местных варваров… Кажется, их именовали «аукс».

– Ладно, ладно. Чтоб тебя демоны взяли вместе с твоими «аукс», – проговорил Скилицез, побежденный обилием деталей.

Гуделин склонил голову в насмешливом полупоклоне. Горгид готов был поклясться, что Скилицез аж заскрипел зубами.

– Простите, что прерываю, – вмешался Агафий Псой. Иногда видессианский офицер по практичности не уступал римлянам. – Вон там, у ручья, неплохое место для лагеря.

Он махнул рукой – и тут же, будто вспугнутые этим жестом, в серое небо поднялись утки, маленькая стая. Псой улыбнулся как хороший фокусник. Его солдаты уже подняли луки.

При одной только мысли о жареной утке у Горгида заворчало в животе. Но первая подстреленная птица издала громкий крик, и вся стая быстро снялась с места и улетела, избежав тучи стрел.

– Эй, заткнись, – обратился грек к своему желудку. – Похоже, сегодня ты снова получишь только сыр да лепешки.

Тренировки начались еще до ужина. К своему неудовольствию, Горгид обнаружил, что с нетерпением ждет каждого урока. Он ощутил почти животную радость, когда тело запомнило, как правильно парировать колющий удар, прямой вертикальный, горизонтальный, спиральный выпад.

Иногда фехтование напоминало ему видессианскую игру в шахматы – та тоже подражала военным действиям. Правда в новой игре принимали участие не только ум, но и руки, ноги, глаза.

Наконец-то Горгид научился двигаться с мечом в руке, а не просто стоять прямо, сохраняя равновесие. Ноги теперь тоже слушались гораздо лучше, чем прежде.

– Прирожденный рубака, – заметил Скилицез, отскочив от колющего выпада.

– Я не хочу быть рубакой, – настойчиво сказал грек.

Скилицез пропустил это мимо ушей. Вернувшись к изначальной позиции, он еще раз показал, как правильно отбивать удар.

Опытный видессианский офицер оказался неплохим учителем. И уж всяко – лучшим, нежели Виридовикс. Он был куда более терпелив и вел занятия систематически и педантично, в отличие от вояки-кельта. Скилицез никогда не забывал о том, что его ученики не имели никакой военной подготовки. Там, где Виридовикс, обуреваемый отвращением, замахал бы руками, Скилицез до бесконечности повторял один и тот же удар, винт, ложный выпад, пока не убеждался в том, что урок усвоен.

Закончив тренировку, Горгид ушел к ручью сполоснуть лицо. Пикридий Гуделин остался на милость Скилицеза. Скилицез гонял чиновника куда жестче, чем грека. Горгид не знал точно почему: то ли потому, что бюрократ был куда менее одаренным учеником, то ли потому, что Гуделин и Скилицез не слишком ладили друг с другом. Горгид услышал, как Гуделин вскрикнул, когда Скилицез хлопнул его плашмя по коленям – как бы желая отомстить за поэму о севере.

Маленькая коричневато-зеленая лягушка сидела в кустах на самом берегу ручья. Горгид бы не заметил ее, если бы она вдруг не квакнула. Он погрозил ей пальцем.

– Ш-ш… – сурово сказал ей грек. – Смотри, веди себя тихо, не то все хаморы из нашего отряда умчатся прочь, спасая свои жизни.

Тут в желудке у грека заворчало.

– Спасайся же и ты, – добавил он, обращаясь к лягушке.

На следующий день путешественники вышли к большой реке. Псой вспомнил ее название – Куфис.

– Это самая западная точка в Пардрайе, куда я пока что доходил, – сказал он. – Мы на полпути к Аршауму.

Скилицез кивнул в знак согласия. Видессианин не слишком много распространялся о своих странствиях. Но если он владел языком аршаумов так же свободно, как языком хаморов, то, скорее всего, ему доводилось ' e.$(bl куда западнее реки Куфис.

Река текла с севера на юг. Путники двинулись вверх по течению реки, подыскивая брод. Вскоре они подъехали к груде камней, сваленных на другом берегу и словно бы приготовленных для строительства. Горгид в недоумении поскреб затылок. Что делают строительные материалы посреди пустой, гладкой степи?

Двое из солдат Псоя слыхали что-то об этой груде камней, но помощь их историку была невелика – они именовали это «кучей дерьма богов».

Скилицез засмеялся, что случалось с ним нечасто.

– Или «хаморская куча», – сказал он тихо, чтобы солдаты Псоя не слышали. – Это все, что осталось от видессианского форта, который вот уже двести лет лежит в забвении.

– Что?! – воскликнул Горгид. – Империя когда-то простиралась досюда?

– О нет, – пояснил Скилицез. – То был дар Автократора одному могущественному кагану. Но каган умер, его сыновья перегрызлись, и кочевники вновь вернулись к обычаю жить небольшими кланами.

Пикридий Гуделин уставился на обломки и вдруг разразился громким хохотом.

– Вот это?.. Вот эта куча камней – «Глупость Кайросакта»?

– А, так ты тоже знаешь об этом? – вмешался Горгид, явно опережая Ланкина Скилицеза. Офицер, похоже, вообще отказывался верить в то, что Гуделин может знать хоть что-то.

Бюрократ закатил глаза – жеманная гримаса, которая напомнила о столичных ужимках, смешных сейчас, когда великолепные шелковые наряды сменила поношенная дорожная одежда.

– Знаю ли я об этом? О, мой образованный друг! В бухгалтерских школах Видесса это – ходячий пример никому не нужного результата при гигантских расходах. Тысячи золотых были выброшены на искусных ремесленников и камнерезов, собранных со всей Империи! И ради чего? Результат у тебя перед глазами. – Бюрократ покачал головой. – Я уж не говорю о слоне…

– О слоне?!.. – в один голос переспросили Горгид и Скилицез. В Видессе, как и в Риме, слоны были редкими, экзотическими животными. В столицу Империи их доставляли из далеких, почти не известных стран, расположенных к югу от Моря Моряков.

– Ну да, слон. Один из послов кагана увидел слона – надо полагать, на ярмарке, – и поведал своему повелителю о диве. Кагану тоже захотелось взглянуть на диковинного зверя. И Автократор Кайросакт, который, боюсь, выпил в тот день лишку, взял и отправил слона кагану в подарок. О, сколько золота на это ушло!..

Гуделин был расстроен до глубины своей чиновничьей души.

– А дальше-то что?.. – воскликнул Горгид. – Что каган сделал со слоном?

– Разок взглянул и отправил обратно. А что бы сделал ты на его месте?

x x x

– Чтоб мне пусто было. Зачем я так поспешил с бегством? – сказал Виридовикс, подбоченясь. Темная ночь сменилась наконец серой пеленой еще одного облачного утра. Кельт, к своему ужасу, обнаружил, что все это время ехал на восток.

Однако почти сразу же его лицо расплылось в улыбке.

– Что ж, во всем можно найти хорошую сторону, – сказал он сам себе. – Этот дурень ни за что бы не подумал, что я двинусь на восток. Разве что он догадается, что я рехнулся.

При этой мысли Виридовикс прикусил ус, а затем резко повернул на юг, собираясь описать большую дугу вокруг лагеря Варатеша. К вождю бандитов кельт испытывал большое уважение.

– Надо было отплатить ему за это похищение, хотя он и пощадил моих друзей, этот сын вонючего козла, – произнес Виридовикс громко, только чтобы еще раз услышать добрую кельтскую речь. – В один прекрасный день .– еще причинит мне немало зла, вот уж точно.

Лошадь заупрямилась и резко дернула головой, когда Виридовикс стал поворачивать ее. Кельт потянул веревку, служившую поводом.

– И не вздумай говорить мне «нет», милая, – обратился к лошадке кельт, все еще разочарованный своей ошибкой. – Слишком поздно горевать нам с тобой.

Солнце потихоньку пробивалось сквозь густые облака. Дождь начал стихать и вскоре совсем прекратился.

– Наконец-то, хвала богам, – молвил Виридовикс и поглядел по сторонам в поисках радуги. Но ее не было. – Небось Варатеш ее спер, – пробормотал кельт, шутя только наполовину.

Дождь и облака сокращали пределы видимости, и кельту не приходилось так страдать от безбрежности окружающей его степи и собственного одиночества. Но по мере того как погода улучшалась, горизонт все расширялся и расширялся. И вот, как и в первые дни в степи, Виридовикс почувствовал себя ничтожной точкой, двигающейся сквозь бесконечность. Если бы в небе была только одна звездочка – и та не была бы более одинока. Виридовикс пел одну за другой бесконечные песни, только чтобы отогнать гнетущее чувство заброшенности.

Увидев далеко на юге стадо коров, он испустил такой дикий крик радости, что лошади навострили уши. Но спустя мгновение Виридовикс подавил эту радость. Лучше уж быть одному, нежели встретиться с врагами.

– Если я их вижу, то и они, без сомнения, меня видят. Жаль, здесь нет этого маленького грека, посмотрел бы он на меня. Сейчас я хороший пример для его игр в логику.

Через несколько минут это рассуждение было полностью вознаграждено. От стада отделилась горстка хаморов. Всадники быстро приближались.

– И что же они сделают, увидев чужака со всеми этими гладкими лошадьми? – спросил Виридовикс сам себя, но дожидаться ответа не стал.

Заметив тяжелые луки кочевников, кельт омрачился еще больше. Хорошо бы сейчас иметь на голове шлем, на плечах плащ из рыжих лисиц. Это произвело бы на нападающих внушительное впечатление. Одежда Виридовикса была грязной и мокрой, и кельтский вождь оглядел себя с отвращением.

– Кусок мокрого навоза, вот я что такое, – горестно сказал он, в который раз уже посылая проклятие Варатешу. Бандит, опытный вор, на этот раз он украл только самого кельта и его меч.

При этой мысли Виридовикс разразился громким хохотом. Живой нрав не позволял ему долго предаваться унынию. Кельт соскочил с лошади, сдернул через голову грязную тунику, скинул штаны и бросил их на спину лошади.

Обнаженный, с мечом в руке, он стал ждать приближения кочевников.

– Теперь им будет о чем поразмыслить, – сказал он, широко улыбнувшись.

Легкий ветерок мягкими пальцами коснулся его кожи. Приготовившись сражаться обнаженным, Виридовикс не чувствовал ни малейшей неловкости. Песни бардов воспевали кельтских воинов, которые бросались в битву, не желая никаких доспехов, кроме ярости.

Виридовикс заревел свой боевой клич и поскакал навстречу кочевникам. Улыбка его погасла, когда он увидел изогнутые двойные луки и наставленные на него стрелы. Но пока что никто не стрелял.

Изумленные хаморы разинули рты. Что это за сумасшедший бледный, медноволосый гигант бросился на них? Они быстро загомонили на своем языке. Один указал на пах Виридовикса и сказал что-то, вероятно, очень грубое. Все засмеялись.

Но любопытство не могло слишком долго держать их на расстоянии. Стрелы снова нацелились на Виридовикса.

Он спрыгнул с лошади и сделал большой шаг вперед. Кочевники угрожающе подняли луки.

– Ну, кто из вас, вшивых олухов, хочет подраться с видессианином? – крикнул Виридовикс, бросая им вызов всем своим видом. Кельт, конечно, не имел с видессианами ничего общего, но времени объяснять это хаморам у него не было.

Никто из кочевников не говорил на языке Империи. Однако короткие переговоры между кочевниками помогли Виридовиксу догадаться, кто из них ". amp;$l. Это был худой варвар с крепким лицом и густой бородой, закрывающей грудь до середины.

– Ты!.. – выкрикнул кельт, направляя на него свой меч. Кочевник с каменным выражением лица посмотрел на него.

– Да, ты, дурень, спящий с козами и овцами! – добавил Виридовикс, пустив в ход одно из хаморских выражений

Кочевник покраснел. Кельт присовокупил несколько грязных жестов. Он хотел вызвать вождя на поединок лицом к лицу. Он знал, что идет на большой риск. Если власть хамора была достаточно велика, он мог просто приказать убить наглеца стрелами. Но если нет…

Кочевники впились взглядами в лицо своего вождя. В воздухе повисло напряженное молчание. Наконец кочевник прорычал что-то. Он здорово разозлился, но ничуть не был испуган.

Когда он соскакивал с лошади, его движения напомнили Виридовиксу о гибком барсе. Это сразу же предостерегло кельта: перед ним был опытный противник. Кривой меч кочевника вылетел из кожаных ножен, украшенных изображением хищных животных красного и зеленого цвета.

Хамор прыгнул вперед, внимательно следя за каждым движением врага.

Кривая сабля встретила прямой меч. При этом первом ударе Виридовикс отступил назад. Да, быстр как куница, подумал он, парируя удар в левое бедро, в голову.

С улыбкой наслаждаясь игрой, кочевник подступил ближе, чтобы покончить с противником, но его остановил прямой колющий выпад (не впустую же провел Виридовикс с римлянами столько лет). Острие его меча, в отличие от меча Скавра, не было заточено, и куртка кочевника из толстой дубленой кожи защитила своего владельца от тяжелой раны. Застонав, хамор отступил на шаг.

Удивив друг друга опытом, соперники некоторое время обменивались осторожными ударами, выискивая ошибки в защите.

Виридовикс зашипел, когда кончик сабли прочертил тонкую красную линию на его груди, а потом и гневно зарычал, сердясь на собственную неуклюжесть, – враг уколол его в левую руку. Древние кельты, решил Виридовикс, были большими дураками, коли решались воевать обнаженными. Слишком уж много уязвимых мест нужно защищать. А кочевник не получил ни царапины.

Виридовикс был сильнее хамора, кельтский меч был длиннее сабли, но в долгом поединке скорость давала хамору куда больше преимуществ.

– Что ж, тогда надо сделать поединок короче, – сказал Виридовикс сам себе и прыгнул на врага, осыпая его дождем ударов со всех сторон и пытаясь задавить силой.

Его противник гибко отскочил в сторону, но оступился в липкой грязи. Он отчаянно попытался блокировать рубящий удар Виридовикса. Это ему удалось, однако дорогой ценой: кривая сабля вылетела из его руки, пролетела по воздуху и воткнулась острием в землю.

– О-ох, – донесся вздох хаморов, наблюдавших за поединком.

Хотя вождь этих кочевников был сейчас в руках Виридовикса, кельт вовсе не собирался добивать его. Кто знает, что потом сделают с ним за это остальные хаморы?

Но когда Виридовикс остановился, уверенный в себе, чтобы снять с пояса кочевника нож в знак своей победы, хамор ухватил его за запястье. Меч выпал из руки кельта, стиснутой с нечеловеческой силой.

– Даже и не думай об этом! – вскричал кельт, когда кочевник схватился за кинжал. Медведем кельт обхватил своего противника. Хамор боднул его головой в подбородок. Из глаз кельта посыпались искры, кровь потекла из прикушенного языка, но все же он не дал врагу нанести удар кинжалом. Виридовикс стукнул кочевника кулаками в затылок. Может быть, не очень честно, зато весьма эффективно. С коротким вскриком хамор осел в грязь.

Грудь кельта высоко вздымалась, тело лоснилось от пота. Виридовикс поднял свой меч и выпрямился, поджидая новых врагов. Они ошеломленно смотрели на него, не зная, что делать дальше. Виридовикс, впрочем, тоже был немного растерян.

– Я его не убил, ребята, – сказал кельт, махнув рукой в сторону /.!% amp;$%-.#.. – Хотя пару дней он, наверное, будет жалеть об этом.

Виридовикс и сам еще мучился страшной головной болью, которой наградил его Варатеш. Кельт наклонился над кочевником, который уже начал приходить в себя. Остальные снова угрожающе подняли луки.

– Я не причиню ему вреда, – повторил Виридовикс. Кочевники не поняли его, как не понимали и раньше, но немного успокоились, когда он помог их товарищу сесть. Варвар застонал и обхватил голову руками. Он еще не вполне пришел в себя.

Один из хаморов передал лук своему товарищу, спрыгнул с коня и подошел к Виридовиксу, разводя перед ним пустые руки.

– Ты! – сказал он, указывая на кельта.

Кельт кивнул. Это слово он знал. Кочевник показал рукой на степных лошадок, которых привел Виридовикс.

– Откуда? – спросил он. Он повторил это слово несколько раз, сопровождая вопрос жестами и мимикой, пока наконец Виридовикс его не понял.

– А, так ты знаешь этих красавцев? Я их украл у Варатеша, вот такто, – произнес кельт, гордясь своей смелостью. Он не только сумел вырваться на свободу, он еще и прихватил попутно кое-что для себя, В Галлии, среди его соотечественников, как и среди кочевников, конокрадство было знатным развлечением, почти искусством.

– Варатеш? – Все три хамора произнесли это имя одновременно. Похоже, это было единственное слово, которое они уловили из речи Виридовикса. Даже их вождь резко поднял голову, но тут же опустил ее со стоном.

Кочевники осыпали Виридовикса дождем возбужденных вопросов. Кельт только беспомощно развел руками. Он не понимал. Тот, который спрыгнул с коня, что-то крикнул своим товарищам.

– Ты и Варатеш? – спросил он Виридовикса с широкой фальшивой улыбкой. Затем повторил этот вопрос, на сей раз с мрачным, свирепым оскалом.

– Да ты, парень, вовсе не дурак! – воскликнул Виридовикс. – Я и Варатеш! – Он скривил лицо в самую отвратительную гримасу, какую только мог изобразить, рубанув рукой с мечом по воздуху для пущей убедительности. Что ж, была не была, ложь могла причинить ему столько же вреда, сколько и правда.

Ответ оказался удачным. В первый раз с момента их встречи лица кочевников расплылись в улыбке. Ближайший из них предложил Виридовиксу руку. Кельт осторожно пожал ее, переложив меч в другую. Дружелюбие хамора было искренним.

– Ярамна, – сказал кочевник, ударив себя в грудь. Затем показал на своих товарищей. – Нерсеф, Замасп, Валаш. – И, наконец, на вождя: – Рамбехишт.

– Опять эти чихающие и кашляющие имена, – вздохнул Виридовикс, называя себя.

Потом ему пришли в голову сразу две дельные мысли. Для начала он вытащил из грязи саблю Рамбехишта и передал ее вождю. Рамбехишт еле держался на ногах, так что ему было не до слов благодарности, но его товарищи одобрительно загомонили и закивали.

Затем кельт вернулся к своим лошадям и оделся. Мечом он перерезал веревки, которыми лошади были привязаны друг к другу, и широким жестом предложил каждому кочевнику по шесть лошадей. Конь, на котором ехал сам Виридовикс, принадлежал Варатешу. В таких вопросах кельт больше доверял знаниям бандита.

Из всех сокровищ мира он не смог бы выбрать лучшего подарка в знак дружбы. Все хаморы, за исключением Рамбехишта, сгрудились вокруг Виридовикса, пожимая ему руку, дружелюбно хлопая его по спине и выкрикивая что-то. Даже их вождь сумел изобразить слабую улыбку, хотя было видно, что каждое движение дается ему нелегко. Виридовикс подарил ему самых лучших коней, не желая наживать себе на будущее врага.

Ловко орудуя несколькими знакомыми Виридовиксу словами и бурно жестикулируя, Ярамна объяснил, что они должны возвращаться в свой клан.

– Я надеялся услышать это, – ответил Виридовикс.

Хамор скорчил гримасу – его не поняли. В конце концов, он сумел втолковать Виридовиксу, что в клане есть несколько человек, знающих немного по-видессиански.

– Мы как-нибудь поймем друг друга.

Виридовикс давно уже решил научиться говорить на языке степей. Внезапно он рассмеялся. Ярамна и остальные недоуменно посмотрели на него.

– Нет, к вам это не имеет никакого отношения, – заверил их Виридовикс. Он просто никогда не думал, что наступит такой день, когда он начнет рассуждать точь-в-точь как Скавр.

Руки Варатеша покраснели и распухли от ремней, которыми связал его Виридовикс. Красные тонкие полоски остались на запястьях. Если бы кельт в спешке не упустил маленького ножа, который Варатеш носил в узком кармашке у правого сапога, бандит все еще оставался бы связанным. Но Кураз сумел зубами вытащить нож, и потом долго, пыхтя, они перерезали путы.

Бандитский вожак несколько раз сжал в кулаки гудящие от боли руки и попытался забыть о пульсирующей боли в голове. Он не любил проигрывать. Тем более – людям, которым была отведена роль беспомощных пленников. Предстоящая неделя хождения пешком в обществе приятелей-бандитов также не приводила Варатеша в восторг. Если им только не удастся украсть гденибудь лошадей…

Но меньше всего хотелось Варатешу объяснять Авшару, каким образом куропатка выскользнула из сетей. Гнев Авшара сам по себе был достаточно ужасен. Но вот если князь-колдун начнет считать Варатеша просто пустым, глупым, неуклюжим варваром… Варатеш прикусил губу, терзаемый яростью и унижением.

Когда волна черной ярости откатила, он обнаружил, что, несмотря на боль в голове, снова обрел способность соображать. Сунув руку за пазуху, Варатеш достал кристалл – подарок Авшара. Осторожно держа камень в негнущихся пальцах, он вгляделся в оранжевый туман, клубившийся в глубине.

– Странно, – пробормотал он недоуменно. – Почему этот паршивый пес отправился на восток?

Варатеш подумал было, что кристалл «сошел с ума» или что-нибудь случилось с заклинанием, но потом решил, что такое невозможно. Когда рыжеволосого гиганта схватили, он направлялся на запад в компании с аршаумом. Варатеш поскреб бороду. Он не доверял тому, чего не мог понять.

– Кому какое дело до того, куда ползет этот навозный червь? – спросил Бикни, сидя на земле.

– Ну и пес с ним, – поддакнул Акез. Он тоже сидел на корточках в грязи.

Трое спутников Варатеша устали. Головы у них трещали от боли – добрая память о Виридовиксе. В таком же плачевном состоянии находился и их вожак, но железная воля поддерживала Варатеша, в то время как бандиты уже раскисли и были согласны валяться в грязи, словно голодные собаки.

– До этого есть дело Авшару, – ответил Варатеш. Несмотря на усталость, бандиты содрогнулись. – И мне тоже, – добавил вожак.

Сразу же после освобождения Варатеш забрал нож Кубада. Сейчас он показал клинок своим людям.

– До нашего клана далеко идти, – простонал Бикни. – У нас нет лошадей, нет еды, нет оружия. И ты хорошо знаешь, чего стоит твой проклятый нож, Варатеш. Очень немногого.

– Ну так пойдем пешком. Я доберусь, даже если мне придется съесть по пути всех вас, одного за другим. И тогда, – добавил Варатеш мягким голосом, – я посчитаюсь с этим человеком.

Он пошел на север. Трос других, стеная и ворча, поковыляли следом. Так мертвое железо притягивается большим куском магнитной руды.

x x x

К отряду галопом подскакал Превалий, сын Хараваша.

– Там, впереди, что-то происходит, – доложил молодой солдат.

– Что-то, – пробормотал Агафий Псой, недовольный. И рявкнул: – Что именно?

Они перешли на хаморско-видессианский жаргон, на котором общались в Присте. Горгид сразу потерял нить разговора.

Много дней подряд они видели лишь бесконечную степь да изредка на горизонте табун лошадей. Любое, даже крошечное событие, было спасением от великой степной скуки.

Ариг утверждал, что великая река Шаум, разделяющая земли хаморов и аршаумов, уже близко. Грек не имел ни малейшего представления о том, откуда ему это известно. Бесконечная степь была монотонной и ровной, без всяких примет.

– О чем они? – нетерпеливо спросил Гуделин. Столичный чиновник понимал густо насыщенный варварскими словами диалект пограничной провинции не больше, чем Горгид.

– Прошу прощения. – Псой вернулся к видессианской речи. – Впереди лагерь кочевников. Однако не похоже, чтобы ему тут полагалось быть.

– Где же стада? – спросил Скилицез у Превалия. – Что ты видел? Шатры?

Они снова перешли на диалект.

– Все увидите сами за холмом, – ответил солдат. Он усмехнулся и перешел на видессианский, чтобы Гуделин,

Ариг и Горгид могли его понять.

Скилицеэ нахмурился:

– Так близко? Тогда где же, проклятие, их стада?

Он огляделся, будто ожидая, что коровы вынырнут из пустоты.

Как только посольство поднялось на одну из небольших возвышенностей, лагерь открылся перед путешественниками, как и говорил Превалий. Горгиду доводилось видеть в Васпуракане и западном Видессе цветастые шатры йездов. Слишком часто… Он приготовился увидеть еще одну похожую живописную картину. Но ничего подобного путешественников не ожидало. Лагерь казался скудным и безмолвным.

Здесь слишком тихо, подумал грек. Даже издалека они должны были уже увидеть огни костров, поднимающиеся в небо дымы, скачущих вокруг лагеря кочевников… Ничего этого не было.

– Чума? – предположил Горгид, вспомнив Фукидида. В самом начале Пелопоннесской войны Афины были опустошены этой страшной болезнью. На лбу грека выступили капли пота. Перед чумой врачи (и он том числе) были бессильны. Возможно, жрецы-целители были способны совершить и такое чудо?..

Гуделин знал об этом немного больше.

– Мне кажется, будет разумнее сделать большой крюк и тем самым избежать ненужного риска.

Горгида почему-то успокоило, когда он понял, что видессианин боится болезни не меньше.

– Нет, – ответил Ланкин Скилицез.

Гуделин пытался было протестовать, но офицер оборвал его:

– Чума могла убить стада кочевников, могла оставить их нетронутыми. Но она не прогнала бы их прочь.

– Ты прав, человек Империи, – подтвердил Ариг. – Чума заставляет бежать только людей.

Узкие глаза аршаума насмешливо оглядели Гуделина.

– Как хотите, – ответил чиновник, безуспешно принимая невозмутимый вид. – Если чума охватит мою бренную плоть, я, по крайней мере, буду тешиться мыслями о том, что умираю в компании мужественных людей.

Оставаясь неуклюжим наездником, Гуделин тем не менее пришпорил лошадь и поскакал к кочевью. Ариг перестал ухмыляться и припустил за Гуделином. Остальные двинулись следом.

Логика Скилицеза успокоила Горгида только отчасти. Что, если зараза попала в лагерь уже давно, а стада просто разбрелись, оставленные без присмотра? Но когда товарищи грека испуганно вскрикнули при виде четырех воронов и большого черного грифа, поднявшегося в воздух при виде /`(!+( amp; ni(eao людей, Горгид откинулся в высоком седле с облегчением.

– Когда это птицы смерти вдруг стали приятным зрелищем? – спросил Псой.

– Объясню, – ответил Горгид. – Их присутствие означает, что здесь нет чумы. Стервятники обычно обходят трупы стороной, если те стали жертвами болезней. Либо же, поедая их, сами погибают от заразы.

Если только, прошептал тревожный голос, Фукидид не ошибся.

Однако лагерь поразила не эпидемия. Здесь прошла другая, более страшная напасть: война. Телеги с шатрами были пусты, многие валялись перевернутые. У одной обгорело колесо. Колья, на которых когда-то стояли шатры, одиноко торчали среди полного безмолвия, и только остатки обгоревшей ткани, когда-то прикрывавшей их, слабо шевелились. Тонкие полосы ткани сухо шуршали в мертвом лагере, как пальцы скелета, лишенные плоти. Смерть правила здесь не первый день.

Когда всадники приблизились, в воздух поднялось еще несколько воронов. Их было мало. Лучшая трапеза уже закончилась. Запах смерти почти исчез. Путников встретили одни кости, плоть уже истлела. Все здесь будто отвергало вторжение жизни в этот мертвый, безмолвный мир.

Трупы мужчин, женщин, детей, животных лежали у шатров. Кочевник с обломком сабли в руке… Половина ее валяется поблизости. Сломанная, сабля не стоила того, чтобы забирать ее как добычу. Топор разрубил голову мужчины… Рядом с ним лежало то, что когда-то было женщиной. Труп был раздет, ноги раскиданы в стороны, как у куклы… Горгид понял, что горло женщины было перерезано.

Проходя с легионом поля битв и разоренные войной города и села, Горгид видел столько смерти и жестокости, что вряд ли мог бы сейчас припомнить многое из пережитого. Но здесь он впервые встретил упорную, холодную ненависть к жизни, разрушение ради разрушения. Это было настолько чудовищно, что холодок пробежал по коже.

Горгид окинул взглядом лица своих товарищей. Гуделин, который почти ничего не знал о войне, побледнел и еле держался в седле. Но изнеженный чиновник не был одинок в своем ужасе. Солдаты Псоя, Скилицез и даже Ариг, всегда гордившийся своей суровостью, – все они были одинаково ошеломлены. Увиденное потрясло их до глубины души. Никто, казалось, не решался нарушить молчание.

Наконец Горгид проговорил, как бы обращаясь к самому себе:

– Так вот как они воюют здесь, в степях.

– Нет!

Голоса Скилицеза, Агафия Псоя и трех его солдат прозвучали одновременно. Еще один ворон, возмущенный криком, поднялся в воздух, но тут же опустился на землю и неуклюже запрыгал вбок. Он был слишком сыт, чтобы летать.

Псой умел говорить складнее, чем Скилицез.

– Это не война, чужеземец. Это безумие.

Грек только наклонил голову в знак согласия.

– Даже йезды не могут быть хуже, – сказал Горгид и быстро добавил: – Но ведь йезды тоже пришли из степи.

– В Макуране научились поклоняться Скотосу, – проговорил Псой, и все видессиане плюнули на землю в знак презрения к темному богу. – Кочевники – язычники, это правда. Но они чисты, как любые язычники.

В Видессе Горгиду доводилось слышать совершенно противоположное мнение. С другой стороны, Псой был куда ближе хаморам, чем те, кто жил в самом центре Империи. Грек задумался на миг: сделала ли эта близость степнякам Агафия Псоя более надежным? Или – наоборот?.. Грек покачал головой. История умела быть еще более неопределенной, чем медицина…

Острые глаза Горгида зацепили какой-то знак, вырезанный на разбитом дубовом сундуке. Слишком часто он видел эти три параллельные молнии на руинах видессианских городов и монастырей. Слишком часто. Он не мог не распознать символ Скотоса.

Когда грек показал на него рукой, Псой вздрогнул, как от укуса змеи. Он тоже узнал эти зловещие три молнии и снова плюнул в знак отрицания Скотоса, а затем очертил возле сердца круг Фоса. Скилицез, Гуделин и солдаты-видессиане повторили этот жест. Ариг и хаморы, однако, -%$.c,%" +(: чем это так расстроил их попутчиков грубо вырезанный знак на куске дерева посреди развалин и трупов.

– Я даже не подумал об этом, – одновременно проговорили Псой и Скилицез.

Скилицез спрыгнул с седла и наклонился над испоганенным сундуком. Офицер истово плюнул, уже в третий раз, на этот раз прямо на знак. Выхватив из-за пояса кресало, он стал выбивать искры, чтобы сжечь обломок. Но огонь упорно не желал разгораться. Трава и дерево были еще влажны после дождя.

– Ублюдки Варатеша. Это могли быть только они, – снова и снова повторял Псой.

Скилицез пылал от гнева, чего, увы, нельзя было сказать о его костре. Офицер, казалось, поник от свалившейся на него тяжести. Он нашел объяснение той бойне, что произошла в этих местах, и это угнетало его.

– Бандиты Варатеша, – еще раз сказал Псой.

Скилицез наконец сумел разжечь огонь. Он положил сундук в костер. Как только пламя охватило доски, знак Скотоса тоже стал гореть и вскоре исчез окончательно, превратившись в угли.

– Пусть так же в конце великой битвы света и тьмы свет навсегда одолеет тьму, – сказал Скилицез. Видессиане снова очертили знак солнца у груди.

Когда посольский отряд оставил мертвый, оскверненный лагерь, Горгид вслух полюбопытствовал:

– Где это кочевники научились вере Скотоса?

– Жестокий бог для жестокого народа, – ответил Гуделин афоризмом тоном человека, читающего мораль.

Для грека такой ответ был хуже бесполезного. До того как они наткнулись на этот ужас, Горгид видел в кочевниках таких же людей, как все другие. Да, они были варварами, но в их натуре, как и у всех, смешивалось хорошее и плохое.

С другой стороны, Скотос не был старым исконным божеством степняков. Ни солдаты Псоя, ни хаморы, ни Ариг не узнали знак темного бога. Однако же в Иезде кочевники погонялись этому дьяволу с яростным дикарским энтузиазмом, что, кстати говоря, тоже не слишком характерно для варваров…

Давным-давно Иезд был Макураном, имперским соперником Видесса. Соперником – да, но цивилизованным соперником. Макуране имели свою религию, поклонялись Четырем Пророкам. Четыре Пророка не имели никакого отношения к культу Скотоса.

И какая связь между отдаленным Иездом и этим разоренным лагерем в степи?..

Ланкин Скилицез без труда соединил эти разорванные звенья.

– Авшар, – сказал он, будто объясняя что-то неразумному дитяте.

Это объяснение удовлетворило его полностью. Грек покраснел. Мог бы и сам догадаться.

Но йезды, припомнил грек, вторглись в Макуран больше пятидесяти лет назад. Холодок пробежал у него по спине. Кем же, в таком случае, был Авшар? Кто он такой, этот загадочный колдун?..

Валаш галопом мчался назад, крича что-то на своем языке. Остальные хаморы что-то прокричали в ответ. Радость появилась на их бородатых лицах. Даже мрачный Рамбехишт выдавил из себя улыбку, хотя взгляд, который он бросил на Виридовикса, истолковать было трудно.

– Наконец-то лагерь, где я смогу отдохнуть. Кстати, давно пора это сделать, – сказал кельт. – Что ж, пошли.

Он уже четыре дня помогал кочевникам перегонять стадо. Замасп отправился к становищу, чтобы прислать замену. Работа была довольно скучной: коровы и лошади были глупы. И чем больше их было, тем глупее они, похоже, становились.

Виридовикс все еще не мог в полной мере насладиться свободой и покоем, поскольку его жизнь до сих пор зависела от этих хаморов – а они пока что не успели стать его друзьями.

Ярамна ехал рядом с кельтом на одной из лошадей, подаренных Bиридовиксом.

– Хорошая лошадь, – сказал он, ласково хлопнув животное по крупу. Виридовикс понял второе слово (оно входило в некоторые хаморские ругательства), а жест подсказал значение первого.

– Я рад, что она тебе нравится, – отозвался кельт.

Ярамна тоже понял его. По крайней мере – главное из сказанного.

Лагерь хаморов широко раскинулся в степи. Шатры и телеги были разбросаны где попало. Увидев это, Виридовикс громко расхохотался.

– У Гая Филиппа открылось бы кровохарканье, если бы он увидел этот кавардак. Да, мало похоже на римский лагерь, где все по линейке. Совсем, прямо скажем, не похоже. Что ж, свобода!.. Делай что хочешь, поступай как знаешь, – это мне всегда было по душе.

И все же годы, проведенные с легионерами, не пропали втуне. Виридовикс нахмурился, когда увидел (и понюхал) кучи отбросов у каждого шатра. Ему не нравилось, что люди пускали струйку там, где им приспичило, причем делали это так же невозмутимо, как и лошади, лениво бродившие по лагерю. Даже кельты были куда более чистоплотным народом, хотя, конечно, не таким организованным и дисциплинированным, как римляне.

При виде незнакомца, да еще столь необычного, многие кочевники принимались вопить от удивления и тыкать пальцем. Некоторые отходили подальше, другие, наоборот, подбегали, желая рассмотреть получше.

Один малыш, куда более отчаянный, чем иные воины, бросился к кельту от костра, возле которого сидел, и коснулся сапожком незнакомца. Виридовикс, всегда любивший детей, остановил лошадь и набычился:

– Бу-у…

Глаза мальчика расширились. Он повернулся и убежал. Виридовикс засмеялся: штанишки мальчика были похожи на взрослые, но зато не закрывали малыша сзади.

– Какая хитрая штука! – воскликнул кельт.

Мать малыша подхватила его на руки и надавала ему шлепков. Вот и еще одно назначение разреза на штанишках. Кельт даже не подумал об этом.

– Бедняга!.. – сказал он, слыша горький плач.

Валаш привел своих товарищей и Виридовикса в круглый купольный шатер, который был куда больше остальных и куда богаче украшен. Волчья шкура на шесте была знаком того, что шатер принадлежал вождю клана. На это же указывали и двое часовых у входа – в данный момент они закусывали брынзой.

Демоны и животные длинной полосой опоясывали зеленый шатер. Подобные же сценки были изображены и на ткани, покрывающей телегу, на которой шатер перевозили с места на место. Ряд за рядом стояли сундуки с вещами, обувью и оружием, выстроенные позади телеги. Сундуки были большими, покрытыми блестящим лаком, что предохраняло их от влаги.

Но таким богатством наслаждался только вождь клана, как отметил кельт. Большинство шатров было куда меньше, их покрывала скромная ткань, достаточно легкая, чтобы лошадь без труда перевозила ее вместе с кольями и каркасом.

Пожитки кочевников были немногочисленны. В то время как вождь имел не менее полутора десятков телег и лошадей, многие люди его племени владели тремя-четырьмя лошадьми и зачастую – ни одной телегой. Виридовикс пришел к выводу, что первоначальное мнение оказалось ошибочным: степная жизнь была свободна, но отнюдь не легка.

Один из часовых дожевал сыр и взглянул на Валаша и других. Указав рукой на Виридовикса, он что-то спросил. Несколько секунд часовой и Валаш перекрикивались на своем языке. Кельт уловил имя «Таргитай», повторенное несколько раз, и сообразил, что это, вероятно, имя вождя. Затем часовой удивил кельта, заговорив на ломаном видессианском:

– Ты – ждать. Я говорить ему – ты здесь.

Когда кочевник наклонился, чтобы пройти в шатер, Виридовикс спросил:

– А вождь говорит на языке Империи?

– Да. Ходить Приста – много раз. Обмен, торговать. Один раз – грабить Приста. Много лет назад.

Часовой исчез. Виридовикс вздохнул с облегчением. По крайней мере, не придется объясняться через толмача. Переводить бурную эмоциональную речь – все равно что кричать под водой. Какой-то шум достигает ушей, но большого смысла в нем все равно нет.

Появился часовой. Заговорил по-хаморски, потом обратился к Виридовиксу:

– Ты – идти сейчас. Видишь Таргитая – поклониться, понял?

– Хорошо, – обещал кельт. Он соскочил с коня. Второй часовой остался сторожить лошадей. Первый придержал полог шатра.

Вход в шатер был обращен на запад, в сторону от ветра. С умом сделано, отметил Виридовикс. Но самая мысль о том, что придется провести в шатре суровую степную зиму, заставила его рыжие волосы на руках встать дыбом, как будто кельт, подобно белке, начал загодя отращивать себе густой подшерсток, чтобы защититься от предстоящих холодов.

Вход был низким даже для невысоких хаморов. Когда кельт поднял голову, то даже присвистнул от восхищения. Римляне, как он теперь понял, были жалкими новичками в оборудовании палаток.

Этот шатер был больше четырех легионерских палаток. В диаметре он был не менее двенадцати больших шагов. Изнутри его обтягивала белая материя, отчего он зрительно казался еще просторнее. Свет костра, горящего посередине, и масляных ламп, стоящих по кругу, отражался от белой ткани.

Кожаные мешки у северной стороны шатра были наполнены добром Таргитая. Домочадцы вождя вешали над ними свои луки и мечи на стены шатра. Кухонная утварь, ложки, посуда находились на южной стороне. Напротив входа имелась большая постель – груда матрасов, набитых пухом и покрытых звериными шкурами.

Ни один клочок пространства не расходовался здесь впустую, и вместе с тем помещение не казалось переполненным. Это само по себе могло рассматриваться как небольшое чудо, поскольку в шатре было полно народу. На северной стороне сидели мужчины, на южной – женщины.

Между костром и постелью стоял низенький диван (единственная мебель!). Помня о том, что говорил часовой, Виридовикс поклонился человеку, сидевшему на диване, облокотясь на подушки, – кельт догадался, что это и был сам Таргитай.

– Так. Тебе потребовалось немало времени, чтобы заметить меня, – заметил вождь.

Валаш и остальные хаморы уже поклонились ему.

Видессианский язык Таргитая был куда более беглым, чем у часового. Но до Варатеша в этом отношении Таргитаю было все-таки далеко. Однако не похоже, чтобы Таргитай рассердился.

Кельт внимательно посмотрел на человека, который должен решить его судьбу. Таргитаю было около сорока лет. Красавцем его никак не назовешь. Его лицо покрывали шрамы, а длинный кривой нос был, вероятно, сломан давным-давно и теперь торчал вправо. Длинная седая борода и густые волосы под меховой шапкой напоминали пух густого одуванчика. Узкие глаза на морщинистом лице светились умом, властностью, глубоким чувством собственного достоинства.

Виридовикс, который и сам когда-то был вождем, сразу признал в Таргитае настоящего повелителя.

– Ты похож на алуга, – заметил Таргитай. Кельту потребовалось несколько секунд, чтобы понять: гортанный акцент хамора превратил слово «халогай» в «алуг».

– Подойди поближе к огню. Хочу разглядеть тебя лучше, – продолжал хамор.

В сопровождении Ярамны, Рамбехишта и других Виридовикс приблизился к мужской половине шатра. Кочевники, сидящие на подушках или круглых циновках, обитых войлоком, наклонились в стороны, давая им пройти.

– Большой человек, – проговорил Таргитай, когда верзила кельт вырос перед ним. – Почему такой большой? Утомишь любую лошадь.

– Что верно, то верно. Зато девочки жаловаться не будут, а это главное, – пробормотал Виридовикс.

Таргитай усмехнулся. Кельт улыбнулся самому себе: он правильно .f%-(+ своего собеседника.

Слова Таргитая и ответ Виридовикса перевел всем остальным человек, сидевший на полу справа от дивана. Это был первый хамор с выбритым лицом, которого увидел Виридовикс. Красные щеки толмача поблескивали в свете костра. Голос звучал мягко – то ли тенор, то ли контральто. Толстую фигуру толмача плотно обтягивал халат.

– Это Липоксай, энари клана.

– Шаман, как вы говорите по-видессиански, – добавил Липоксай. Он владел языком Империи почти идеально. Виридовикс вдруг подумал: а не был ли энари евнухом? Или же у него просто женственное лицо… На кельта Липоксай вдруг глянул очень странно.

– Шаман, да, – нетерпеливо кивнул Таргитай. – Мы говорим не об именах. – Он осмотрел Виридовикса сверху вниз, задержался взглядом на длинном мече кельта. – Ты скажи мне свою историю. Мы увидим, что надо делать.

Кельт принялся рассказывать обо всем, что случилось с момента его похищения.

Вождь остановил его.

– Нет. Зачем вообще пришел в Пардрайю? Ты не человек Империи. Не хамор, не аршаум, я вижу – клянусь Духами Ветров!..

И рассмеялся – немного сипло.

Не в силах избавиться от тяжелого предчувствия, Виридовикс рассказал хаморам правду. Липоксай переводил. И чем дольше рассказывал Виридовикс, тем громче и возмущеннее бормотали кочевники, сидевшие вокруг костра.

– Ты пришел провести аршаум через Пардрайю и хочешь моей благодарности и помощи! – зарычал Таргитай и коснулся своей сабли – как бы напоминая себе о том, где она находится.

– Почему бы и нет? Я заслужил их – и твоей благодарности, и твоей помощи.

Таргитай ошеломленно уставился на наглеца-пришельца. Липоксай удивленно приподнял выщипанную тонкую бровь.

«Будь мужественным и стой крепко, – завещал сам себе Виридовикс. – Если они увидят, что ты сдался, пусть даже в малом… то все пропало».

Выпрямившись во весь рост, кельт нахально глянул сверху вниз на длинный нос хаморского вождя.

– Чем больше аршаумов отправится воевать в Видесс, тем меньше их останется здесь, чтобы гонять вас по степи. Так?

Таргитай поскреб бороду. Высокий певучий голос Липоксая передавал слова кельта на языке степняков. Виридовикс не решался поглядеть по сторонам, чтобы увидеть, как кочевники примут эти дерзкие речи. Но враждебное ворчание стихло.

– Хорошо. Ты – продолжай, – сказал наконец Таргитай.

Тяжелый момент был позади. Виридовикс продолжил свой рассказ. Известие о том, что они с Варатешем были врагами, обрадовало хаморов.

– Братоубийца! – сказал Таргитай, сплюнув в пыль перед своим диваном. – Несколько лет назад хотел войти в наш клан. Его история хуже, чем твоя. Ты забываешь иные вещи. Варатеш – лжет. – Таргитай посмотрел прямо в лицо Виридовиксу, и тот покраснел. – Продолжай. Что дальше?

Виридовикс заговорил было об Авшаре, желая предостеречь кочевников. Но они не знали имени князя-колдуна и потому не боялись. Пусть боги сделают так, чтобы они и не узнали о нем никогда, подумал кельт.

Не без гордости он поведал о том, как вырвался из лап Варатеша. Это вызвало возбужденные крики. Таргитай кратко заметил:

– Недурно.

Виридовикс ухмыльнулся; он уже понял, что хаморский вождь скуп на похвалу.

– В темноте и спешке я поехал на восток, вместо того чтобы двинуться на запад. И вот, наткнулся на твоих людей, – заключил кельт. – Пусть они сами тебе все расскажут.

Перебивая друг друга, кочевники поведали свою часть истории о встрече с Виридовиксом.

Челюсть Таргитая отвисла.

– Голый? – переспросил он у кельта.

– Люди моего племени иногда так сражаются.

– Это может быть очень опасно. И больно, – сказал Таргитай.

Хаморы продолжали расписывать поединок Виридовикса с Рамбехиштом. Таргитай, омрачившись лицом, обратился к Рамбехишту. Вопрос прозвучал резко, как удар бича.

Липоксай перевел слова Таргитая для кельта.

– Что ты можешь сказать в свое оправдание после того, как проиграл схватку с голым человеком?

Кельт напрягся. Рамбехишт был немалой фигурой в клане. Если сейчас этот хамор начнет поносить своего соперника, то последствия могут быть очень неприятными… Но тот ответил вождю коротко, пожав плечами и бросив всего несколько слов.

– Он побил меня, – перевел Липоксай.

Рамбехишт добавил:

– Голова у меня болит до сих пор. Что еще я могу сказать?..

– Так. – После этого лаконичного ответа Таргитай погрузился в долгое молчание. Наконец вождь хаморов повернулся к Виридовиксу: – Что ж, чужеземец. По крайней мере, ты – настоящий воин. Сила и мужество.

– Да уж. Имеются.

– Так, – повторил кочевник. – Дальше?

– Если бы я попросил тебя проводить меня до страны аршаумов, ты, я полагаю, зарубил бы меня на месте, – сказал Виридовикс.

Липоксай перевел. Хаморы разозлились, но Виридовикс не обращал на это внимания: он должен был сперва дать им пищу для размышлений, чтобы сделать свое предложение более привлекательным.

– У ваших людей есть паршивый сосед, этот негодяй Варатеш, не так ли? У вас имеется большой зуб на него. У меня – тоже. Боги знают, что другие кланы тоже терпеть его не могут. – Как хорошо, что здесь нет видессиан и никто не станет обвинять язычников в «ереси», за что хвала богам! – Что, если мы покончим с его шайкой раз и навсегда?

И заодно – с Авшаром, подумал Виридовикс, но имени колдуна не назвал.

Вокруг костра послышались гортанные выкрики.

– Зуб на Варатеша? – повторил Таргитай мягко. – О да. У меня есть зуб на него.

Он вскочил на ноги и выкрикнул что-то на своем языке.

– Вы будете рады этому, братья?! – перевел Виридовиксу его слова Липоксай.

По шатру пронесся рев. Это мог быть только один ответ: «Да!» С кровожадной улыбкой Валаш хлопнул кельта по спине.

Но Таргитай, вождь, был также и осторожен.

– Энари, – позвал он, и Липоксай встал позади него. – Поговори с духами. Спроси у них, будет это хорошо для клана или же это будет плохо.

Липоксай поклонился и закрыл лицо ладонями в знак покорности. Затем он повернулся к Виридовиксу и тихо сказал:

– Подойди ближе и положи руки мне на плечи.

Кожа энари была теплой и мягкой, как пуховая подушка. Из кармашка за пазухой Липоксай вынул кусочек белой коры шириной в два пальца и длиной в руку. Он разрезал кору на три равных части и легонько прихватил тканью к своим рукам.

Виридовикс почувствовал, как тело энари внезапно напряглось. Голова Липоксая резко откинулась назад, как во время припадка эпилепсии. Теперь Виридовикс мог видеть лицо энари. Его губы были плотно сжаты, а глаза открыты. Они смотрели, не мигая, но видели не Виридовикса

Руки Липоксая двигались, словно обладали отдельным рассудком и не подчинялись телу. Они извивались, сжимая полоски белой коры и тиская их пальцами.

Эта странная игра продолжалась довольно долго. Виридовикс не имел ни малейшего представления о том, как долго она будет идти. Но по тревожному взгляду Таргитая кельт понимал, что происходит что-то необычное. Может быть, нужно вывести Липоксая из транса? Кельт колебался, боясь вмешиваться в магию, которой не понимал.

Энари пришел в себя как раз в тот момент, когда Виридовикс уже решил, что пора встряхнуть его. Пот стекал по гладкому лицу шамана. Халат был насквозь мокрым под пальцами кельта. Липоксай пошатнулся и едва устоял на ногах, как будто долго плыл на корабле и только что сошел на берег. На этот раз он посмотрел на Виридовикса с недоумением и страхом.

– Тебя окружает сильная магия, – сказал он. – Твоя собственная и чужая.

Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения. Таргитай рявкнул что-то. Липоксай довольно долго отвечал тем же тоном, а затем повернулся к кельту.

– Я смог увидеть очень немного, – объяснил он. – Там было так много магии… Все покрыл туман. Я рассмотрел: пятьдесят глаз, дверь в горах и два меча. Я не знаю, хорошие это знаки или плохие.

Таргитай задумался, обхватив рукой подбородок. Он был недоволен тем, что не сумел узнать больше. Наконец он поднялся и сжал руку Виридовикса.

– Что ж, – сказал вождь. – Можем победить, можем проиграть – вероятность одинакова. Варатешу нужно укоротить уши. До самых плеч. – Он засмеялся. Кельт подумал, что для бандита Таргитай – опасный враг. – Так, – еще раз сказал Таргитай. Похоже, он вставлял это слово в паузы, пока раздумывал над тем, что сказать дальше. – Ты клянешься с нами, да?

– Да, – тут же ответил Виридовикс.

Таргитай перешел на язык степняков. Юноша, у которого были глаза вождя и такой же длинный крючковатый нос, принес большую глиняную чашу и полный бурдюк кумыса. Это был не совсем обычный кумыс – темный, крепкий, с сильным запахом.

– Кара-кумыс, черный кумыс, – объяснил Таргитай, ткнув пальцем в чашу. – Напиток повелителей.

Он не торопился выпить. Взяв две стрелы из колчана, Таргитай положил их наконечниками в чашу. За стрелами последовал меч.

– Твой тоже, – сказал вождь Виридовиксу.

Кельт достал меч и опустил его в чашу (кельтский клинок вошел туда до середины). Таргитай кивнул и, вытащив из ножен кинжал, принял в свою руку ладонь Виридовикса.

– Нельзя дрогнуть или моргнуть, – предупредил он и сделал надрез на мизинце кельта. Капли крови упали в чашу.

– Теперь ты, – сказал Таргитай, передав кельту кинжал. Лицо хамора было как будто высечено из камня, когда кельт рассек ему палец.

Их кровь теперь смешалась. Сильная магия, одобрительно подумал Виридовикс,

Липоксай начал нараспев читать молитву или заклинание. Густые гортанные звуки хаморской речи странно переливались в его высоком голосе.

Пока энари молился, Таргитай объяснил Виридовиксу:

– Ты должен клясться чем можешь: ты будешь как брат нашему клану и никогда не предашь.

Кельт задумался. Какими богами лучше всего поклясться в такую минуту?

– Клянусь Эпоной и Тевтатом, – произнес он громко.

Эпона и Тевтат были самыми сильными богами из всех, кого он знал. Когда Виридовикс назвал их имена, символы друидов на завороженном клинке налились золотом. Глаза Липоксая были закрыты, но Таргитай заметил это.

– А, у тебя есть своя магия тоже, – пробормотал он, уставившись на своего нового союзника.

Когда молитва Липоксая была закончена, вождь хаморов вынул из чаши свое оружие. Виридовикс сделал то же самое, насухо вытерев клинок. Прежде чем вложить клинок в ножны, Таргитай наклонился и осторожно поднес чашу к губам, отпил немного и передал кельту.

– Мы смешали кровь, мы смешаем судьбы, – сказал он, как, видимо, было положено.

Виридовикс отпил тоже. Кара-кумыс был густым и мягким на вкус. Приятный напиток, как хорошее, согревающее вино.

Как только напиток братства соединил кельта с кочевниками, приближенные Таргитая встали со своих подушек и подошли разделить чашу. Слуги передали салфетки из тонкой ткани, чтобы ни одна капля драгоценной влаги не пролилась на землю.

– Теперь ты один из нас, – сказал Таргитай и повторил это похаморски, громко рыгнув. – Еще кумысу!

В шатер внесли еще несколько бурдюков. Но там был не темный густой кара-кумыс, а обычный, однако, довольно крепкий. Виридовикс жадно припал к бурдюку, а затем передал его Валашу, сидевшему рядом. Еще один бурдюк подоспел через минуту, затем – еще один… В ушах кельта уже позванивали колокольчики. Крепкий кумыс делал свое дело.

Шапка из волчьего меха все время съезжала на левый глаз Таргитая. Вождь сдвинул ее на затылок и по-совьи глянул на Виридовикса.

– Ты один из нас, – повторил он. Его акцент стал жестче, чем был несколько минут назад. – Должен быть счастлив, совсем счастлив. Это право человека. Ты видишь женщину, которая тебе нравится?

– Проклятье! Поджарь меня, болвана, как кусок мяса! – воскликнул кельт. – Я не бросил на них и беглого взгляда!

То, что он не обратил внимания на женщин, было мерой его тревоги. Теперь Виридовикс мог наконец расслабиться. Случалось, одиночество впивалось в него, как удар ножа, и тогда он вспоминал белокожих кельтских девушек с соломенными или рыжими волосами, похожими на его собственные. Но он не собирался жить одним только прошлым. И когда появлялась возможность развлечься – рисковал. Он усмехнулся, вспомнив Комитту Рангаве. Не то чтобы Виридовикс ожидал увидеть таких же жгучих красавиц в шатре Таргитая…

Как и васпуракане, хаморы имели более угловатые черты, чем утонченные имперцы. Лица их мужчин часто отражали сильные, волевые характеры, однако сходное выражение не красило женщин… Одежда также не способствовала проявлению женственности: женщины хаморов носили штаны, туники и плащи, как и мужчины-кочевники, они закутывались в такие же меха и куртки из кожи. Однако вместо обычных меховых островерхих шапок они надевали маленькие конические повязки для волос, сделанные из шелка и украшенные орнаментом из ярких камней. Наверху были пришиты перья уток и фазанов. Это немного добавляло им привлекательности, однако недостаточно, чтобы сделать желанными.

Хуже всего, подумал Виридовикс, скользя глазами по женщинам, многие из них, вероятно, жены приближенных Таргитая. Полные, неуклюжие, даже самые молодые, они привыкли повелевать. Всего этого Виридовикс предостаточно нахлебался от Комитты.

Они глазели на кельта совершенно откровенно. Виридовикс был рад, что не понимает их языка.

Затем взгляд кельта замер. Недалеко от дивана Таргитая сидела девушка. Чем-то она неуловимо напоминала Неврат – такое же резкое и вместе с тем прекрасное лицо. Ее красота была иной, чем у остроносых видессианок. Наверное, дело в глазах, решил кельт. Они, казалось, улыбались и светились, даже когда ее лицо оставалось неподвижным. Девушка встретила взгляд кельта с той же готовностью, но без соленых шуточек.

– Вот красивая девчонка, – сказал кельт Таргитаю.

Густые брови хамора взметнулись вверх.

– Рад, что ты так думаешь, – сказал он сухо. – Но сделай другой выбор. Возьми на этот раз служанку. Это Сейрем, моя дочь.

– Прости, – сказал Виридовикс, заливаясь краской до корней волос. Он прекрасно знал, что его положение в клане еще очень шатко. – Но как мне отличить служанку от знатной женщины?

– По багтэгу, конечно, – ответил Таргитай. Когда вождь заметил, что кельт не знает этого слова, то сделал движение вокруг головы, показывая, что имеет в виду головную повязку.

Виридовикс кивнул, ругая себя за то, что не обратил внимания на эту деталь. На головном уборе Сейрем были нефриты и полированные опалы, а также причудливые золотые украшения. Очевидно было, что она – не рабыня.

Наконец взор кельта остановился на молодой женщине лет двадцати /ob(. Она была далеко не столь красива, как Сейрем, но все же достаточно приятна и обладала хорошей фигурой – этого оказалось довольно, чтобы привлечь внимание кельта.

– Вот эта девушка подойдет, если не возражаешь, – сказал Таргитаю Виридовикс.

– Кто? – Таргитай отложил бурдюк с кумысом, из которого шумно тянул. – А, Азарми. Она прислуживает моей жене Борэйн. Хорошо.

Виридовикс махнул рукой, подзывая девушку к себе. Одна из богато одетых женщин, очень тяжеловесная на вид, сказала что-то своим подругам, которые так и покатились со смеху. Азарми покачала головой. Это вызвало у пожилых женщин новый взрыв хохота.

Кельт предложил девушке кумыс из бурдюка, который Таргитай отложил в сторону. Не зная языка и не имея возможности объясниться с девушкой, кельт не представлял себе, как ему сказать ей что-нибудь нежное. Она не отшатнулась, когда он коснулся ее, но и желания с ее стороны он не почувствовал.

Постель расстелили у костра. Девушка была покорной, и кельт не ощущал неприязни, но зажечь ее он так и не смог. Разочарованный и уязвленный, он жадно думал о Сейрем, спящей всего в несколько шагах от него. Вскоре и самого Виридовикса сморил сон.

x x x

– Мой отец узнал это от своего деда, – рассказывал Ариг. – Когда аршаумы увидели реку Шаум, они приняли ее за море.

– Охотно верю, – отозвался Горгид, глядя на могучую реку, которая несла свои синие воды на юго-запад, к далекому морю Миласа.

Грек прикрыл ладонью глаза: ослепительное полуденное солнце искрилось и плясало на гладкой поверхности воды. Он попытался определить ширину реки, но кто мог бы сказать, на сколько километров она разлилась? На два, на три? После Шаума Куфис, Аранд – да и любая другая река, какую Горгид видел в Галлии, Италии, Греции, – превращались в сущих пигмеев. Горгид обтер лоб ладонью и ощутил шершавое прикосновение песка.

Гуделин, все еще очень неуклюжий в степных одеждах, стряхнул с рукава сухую травинку.

– Как будто дойти до этой реки не было для нас достаточно суровым испытанием… Как же нам перебраться на тот берег? – вопросил бюрократ, обращаясь ко всем и ни к кому в отдельности.

Хороший вопрос, подумал грек. Ближайший брод находился в двухстах пятидесяти километрах к северу. Чтобы построить мост через Шаум, нужно вмешательство богов. Что до кораблей – кто умеет их строить в степи, где почти не встречаются деревья?..

Скилицез оскалил зубы в нехорошей улыбке.

– Пикридий, ты хорошо плаваешь?

– На такое расстояние? Не хуже тебя, клянусь Фосом.

– Лошади плавают лучше, чем вы оба, – заявил Ариг. – Пошли.

Он подвел лошадей к берегу Шаума, соскочил на землю и разделся почти догола, затем прыгнул обратно в седло. Остальные последовали его примеру.

Ариг сказал:

– Направляйте свою лошадь в воду, пока она не начнет плыть. Затем соскользните с нее и крепко держитесь за шею. Я пойду последним. Псой, держи мою лошадь и свою тоже. Я возьму еще одну. Хочу убедиться, что ни одна не останется на берегу.

Аршаум обнажил саблю и проверил остроту лезвия ногтем.

Горгид взял с собой пропитанный маслом кожаный мешок, в котором хранил драгоценную рукопись. Уловив взгляд аршаума, грек пояснил:

– Я буду держаться одной рукой – книга должна оставаться сухой.

Кочевник только пожал плечами. Если грек хочет рисковать жизнью изза каких-то каракулей на пергаменте – что ж, его личное дело.

Оглядев толстого Гуделина, Ланкин Скилицез сказал:

– Ты будешь держаться на плаву лучше, чем я.

Гуделин только фыркнул.

Горгид дернул поводья, направляя лошадь к реке. Она попыталась увернуться, когда поняла, чего добивается всадник, но он ударил ее по бокам пятками, и лошадь вошла в воду. Оказавшись в реке, она дернула головой и недовольно посмотрела на всадника. Затем, как купальщик, пробующий воду ногой, неуверенно пошла вперед. Снова запнулась.

– Итхи! – крикнул грек на своем языке. – Вперед!

Он еще раз ударил ее пятками. Лошадь наконец поплыла. Она испуганно фыркнула, когда копыта перестали касаться дна, но тут же начала сильно загребать. Противоположный берег, видный с поверхности воды, казался невероятно далеким.

Прянул запасной конь, когда Ариг погнал его в воду, кольнув саблей. Дико заржала лошадь, прыгая в воду и утаскивая за собой остальных, привязанных к ней.

Течение Шаума оказалось не таким сильным, как ожидал Горгид. Оно относило плывущих немного на юг, делая переправу дольше, но в целом не слишком мешало. Вода была холодной и очень прозрачной. Горгид видел на дне реки камни и водоросли.

На середине переправы он заметил большую серую рыбу с коричневыми полосками на спине. Она рылась на дне. Размеры рыбы вызвали у грека нешуточную тревогу: она была поболе лошади.

– Акула! – крикнул Горгид.

– В Шауме нет акул, – заверил его Скилицез. – Они называют ее «мурзалин», а видессианское название – «сиркат».

– Мне плевать, как ее называют. – Грек был не столько удивлен, сколько испуган. – Она кусается?

– У нее даже нет зубов. Только сетка для ловли рачков и червей.

– Засоленная икра сирката – редкостный деликатес, – вставил Гуделин тоном гурмана.

– Да и мясо недурно, если хорошенько прокоптить, – добавил Превалий, сын Хараваша. – А из ее плавательного пузыря мы делаем… Как вы это называете, когда свет проходит насквозь?

– Прозрачный, – сказал Гуделин.

– Благодарю, господин. Мы делаем прозрачные окна для шатров.

– А если бы она умела петь, то, я полагаю, вы и это пустили бы в дело, – мрачно сказал грек. Страшная на вид рыба все еще казалась ему опасной.

Превалий отнесся к реплике Горгида с неожиданной серьезностью.

– В степи приходится использовать все. У нас тут слишком мало вещей, чтобы выбрасывать их, не взяв от них всего.

Горгид только хмыкнул, не отводя глаз от сирката, мурзалина или как там это называют. Но рыбина, не обращая на плывущих никакого внимания, продолжала копаться в песке. Через несколько минут она совсем исчезла из вида.

Западный берег приближался. Руки Горгида устали – он постоянно держал мешок с рукописью над поверхностью воды. Время от времени он перекладывал мешок из левой руки в правую, но это не слишком помогало. В конце концов он выпустил шею лошади. До берега оставалось еще метров тридцать. Горгид старался держаться на плаву и, к своей радости, неожиданно почувствовал под ногами дно. Степная лошадка была слишком маленькой, чтобы достать до дна копытами. Теперь настал черед всадника помочь лошади.

Вздохнув с облегчением, грек вывел свою лошадку на берег Шаумкиила. Степь простиралась перед ним – точно такая же, как Пардрайя, оставшаяся на востоке.

С шумным плеском на берег в нескольких метрах от Горгида вышел Скилицез. Горгид тут же полез в свой драгоценный мешок и достал табличку.

– Как правильно пишется «мурзалин»? Скажи мне, пожалуйста, по буквам, – попросил грек.

Скилицез посмотрел на него как на слабоумного, но все же терпеливо разъяснил.

x x x

В развевающихся белых одеждах, широкими шагами Авшар метался по шатру, точно загнанная в клетку пантера. Громадный рост колдуна и размашистые движения делали шатер маленьким, тесным, неудобным, будто предназначенным для народа карликов. Колдун пнул ногой подушку, которая полетела в стену, отскочила и упала, сбив небольшую картинку с изображением сурового воина в черных доспехах, бросающего в своих врагов три острых молнии.

Авшар резко повернулся к Варатешу:

– Бездельник! Пес! Безмозглый червь! Кусок дерьма! Мало вырезать твое сердце, после того, что ты сделал!

В шатре они были наедине. Авшар хорошо знал, что нельзя унижать вождя перед его бандитами.

Гнев колдуна жег огнем, его слова были как плеть. Варатеш наклонил голову. Больше всего на свете он хотел бы заслужить похвалу этого человека. И потому вытерпел оскорбления, за которые любой другой давно поплатился бы жизнью.

Но изгой не считал себя рабом и потому счел возможным сказать в свою защиту:

– Я – не единственный, кто совершил в этом деле ошибку. Ты послал меня не за тем человеком. Он…

Авшар резко ударил его железной рукавицей. Удар был так силен, что Варатеш полетел лицом в пыль.

Вождь-изгой поднялся. Лицо его было окровавлено, голова гудела. Рука скользнула за пояс, к ножу. Он любил и Кодомана, но Кодоман тоже первым нанес удар…

– Кто ты такой, чтобы так обращаться со мной? – прошептал Варатеш. Слезы жгли ему глаза.

Авшар засмеялся. Смех его был черен, как одежды Скотоса…

И отбросил с лица покрывало, которое всегда окутывало его.

– Ну что, червь! – сказал Авшар. – Так кто же я такой?

Варатеш застонал и упал на колени.

Глава седьмая

Фекла Зонара передала слуге серебряный подсвечник.

– Положи в мешок, – велела она.

Слуга в недоумении повертел подсвечник в руке. Фекла забрала у слуги массивный поставец и сама засунула в мешок, который увязывал слуга.

– И это тоже, – добавила она, подавая позолоченное серебряное блюдо с чеканкой на охотничьи темы.

– Мы должны сберечь и это! – В комнату вбежала Эритро с целой кучей глиняных чаш, ярко расписанных узорами. – Они слишком красивы, чтобы оставлять их этим грязным намдалени.

– Милосердный Фос! – возопил Ситта Зонар. – Почему бы заодно не прихватить корыта, из которых кормят свиней, раз уж ты решила тащить с собой все подряд? Все это бесполезный мусор. Пусть островитяне подавятся, на здоровье! У нас нет времени спасать все это барахло. Все равно придется половину бросить в пути, так что смысла нет тратить нервы…

Он покрутил головой.

– Лучше не трать нервы на ругань с Эритро, – посоветовала дочь Ситты, Ипатия.

Землевладелец вздохнул и повернулся к Скавру:

– Женщины начисто лишены логики, не считаешь?

Не выпуская из рук чаши, Эритро разъяренным воробьем набросилась на брата:

– Что этот солдафон знает о логике? Зачем ты задаешь ему бесполезные вопросы? Это за ним на хвосте притащились сюда намдалени! Если бы не он, мы бы преспокойно жили в нашем поместье. А теперь нам придется кочевать куда-то за холмы, будто мы – какие-то хаморы, что следуют за своими стадами…

– Все, хватит! – оборвал Зонар. На этот раз он рассердился всерьез. – Если бы не он?.. Если бы не он, я бы давным-давно валялся трупом в лесу или сидел бы в плену у намдалени. И выкупать меня пришлось бы ценой нашего поместья. Забыла?

– Да, забыла! – ничуть не смутившись, ответила Эритро. – Вся эта суматоха, бегство… Все это сводит меня с ума. Ничего удивительного! – Она наклонилась, положила чаши поверх кучи подсвечников и серебряных блюд.

Ее брат взглянул в глаза Ипатии, но та сделала вид, будто не замечает.

Сначала Марк подумал, что Эритро зла и несправедлива. Но по некотором размышлении уже не был в этом столь уверен. Многие землевладельцы западных провинций были настроены вполне дружественно к намдалени и «императору» Метрикию.

– Ты, Ситта, тоже мог бы встать на их сторону, если бы не мои солдаты, – заключил трибун.

Эритро усмехнулась.

– Не поддерживай ее, – сказал Зонар. – Чтобы я пожал руку бандитам? Сел за один стол с еретиками? Пусть лучше этот дом, пылая, обрушится мне на голову, чем я преклоню колени перед Драксом, его сворой и марионеткойимператором. Нет уж. Я страшно рад, что могу уйти с тобой.

Поместье и без того сгорит, подумал трибун горько. Оборонительные сооружения вокруг поместья, дополнительный отряд хатришей Пакимера – все это будет бессильно остановить намдалени, вздумай Дракс бросить на легионеров все свои силы. А крупные соединения намдалени были уже рядом. Разведчики Пакимера доносили, что колонна островитян должна пересечь Аранд не сегодня-завтра. Значит, нужно снова отступать, на сей раз в южном направлении, в сторону холмов.

Скавр вышел из дома. Семейство Зонара продолжало спорить о том, какие из вещей взять, а что бросить.

Мимо проходили стада – мычащие коровы, блеющие овцы. Пастухи отгоняли стада, чтобы не мешать выступающей в поход армии.

– Давай, живей, шевелись! – кричал старший пастух. – Нет, Стор, не давай им сейчас пить. У нас будет для этого много времени потом, когда все уйдут.

Гай Филипп наблюдал за пастухом с растущим уважением.

– Вот кто мог бы стать неплохим офицером, – заметил он трибуну.

У Марка блеснула идея.

– Так почему бы не сделать из него офицера? Кто лучше него может возглавить твоих партизан?

Старший центурион уставился на Марка удивленно.

– Клянусь богами, тройная шестерка!

Оба римлянина обменялись улыбками. В Видессе, в отличие от Рима, шестерки были худшими бросками – имперцы называли их «демонами». Фраза Гая Филиппа заключала в себе одну из тех маленьких деталей, которые все еще делали легионеров в Империи чужаками.

– Эй! – крикнул Гай Филипп.

– Ты мне? – спросил старший пастух, не поворачивая головы. – Подожди.

Он быстро разделил два стада, направив их в разные стороны, чтобы они не мешали друг другу пастись. Когда это было закончено, он подошел к римлянам и кивнул им с завидным достоинством.

– Чем могу быть полезен?

Марк заговорил было, но запнулся, не зная имени пастуха.

– Тарасикодисса Симокатта, – представился тот. Римляне моргнули, услышав столь длинное имя. Пастух добавил: – Все зовут меня просто Расс.

– И правильно делают, – прошептал Гай Филипп, но по-латыни.

Скавр тоже подумал об этом, однако заговорил сразу о деле:

– Когда мы встретились впервые, ты говорил, что собирался поднимать на чужаков округу.

Расс снова кивнул.

– Так тебе приходилось держать в руках оружие?

– Немного. Лук, топор. Копье. Меч – почти не приходилось.

– Любишь сражаться? – спросил Гай Филипп.

Ответ был быстрым и определенным:

– Нет.

Старший центурион просиял. Это выражение удивительно не гармонировало с его суровым, обветренным лицом.

– Ты был прав, Скавр. Мне, пожалуй, подойдет этот парень. – Гай Филипп поверялся к Симокатте. – Хочешь, чтобы намдалени пожалели о том, что вообще появились на свет Божий?

Расс долго изучал лицо центуриона. Постепенно физиономия старшего пастуха приобрела точно такое же хитрое, лукавое выражение, точно в зеркале. У этих двоих – бородатого видессианского пастуха и старого римского ветерана – очень много общего, невольно подумалось Марку, Приманка была слишком лакомой, чтобы Расс отказался отщипнуть хотя бы кусочек…

– Расскажи мне об этом побольше, – попросил Расс.

Гай Филипп улыбнулся.

Двумя днями позднее старший центурион глядел куда как более мрачно. Ранним утром, поднимаясь вместе с легионом на холмы, он оглянулся назад, на поместье Зонары.

– Надо было поджечь дом, – сказал он Марку. – Это поместье – отличный укрепленный пункт. Не стоило оставлять его Драксу.

– Знаю, – отозвался трибун. – Но если бы мы подожгли его, то что подумали бы об этом местные землевладельцы? Если мы жжем их дома, то что, спрашивается, они выигрывают, присоединившись к нам? Мы должны оставлять их дома в неприкосновенности. Иначе они станут смотреть на нас как на еще один отряд варваров, таких же скверных, как намдалени.

– Может, и так, – сказал Гай Филипп. – Да только не слишком мы им понадобимся, если открыто покажем свою слабость.

Скавр только хмыкнул. К сожалению, в этих словах было слишком много правды. Разрушить поместье Зонаров и восстановить против себя землевладельцев? Или подарить это поместье Драксу в качестве отличной базы? Что принесет больше вреда? Вопрос был обоюдоострым. Хотелось бы Марку найти точный ответ в этой ситуации, когда тактика должна перевесить стратегию.

– Ничего, время от времени на ошибках учатся, – утешил Гай Филипп, когда Скавр поделился с ним своими сомнениями. Затем добавил: – Конечно, если ты сделаешь слишком большую ошибку, она убьет тебя, и после этого ты уже немногому сможешь научиться.

– Ты всегда умел снять тяжесть с моего сердца, – сухо сказал Марк.

На севере, в горле долины, которая принадлежала Зонару, Скавр заметил движение.

– Мы вовремя унесли ноги. Намдалени тут как тут. Как ты думаешь, нас хорошо прикроют?

– Арьергард Тарасия? Исключено. Он не выдержит фронтальной атаки. – В голосе старшего центуриона звучали твердая убежденность и вместе с тем искреннее сожаление. Гай Филипп подозвал к себе солдата: – Эй, Флор, приведи-ка сюда этого пастуха Расса. Я хочу, чтобы он кое-что увидел.

Римлянин отдал честь и побежал выполнять приказание.

Юный Тарасий Зонар отказался присоединиться к легионерам, когда те отходили к холмам.

– Нет, – сказал он еле слышным от волнения голосом. Болезнь оставила красные пятна на его скулах. – Я останусь и буду сражаться здесь. Моей жизни и без того отмерен короткий срок. Погибнуть за свою землю – это славный и быстрый конец. Куда лучше, чем угаснуть в постели от скучной хворобы.

Родные не сумели отговорить его, а Скавр даже и не пытался: согласно учению стоиков, человек решает сам, когда и как ему лучше расстаться с жизнью.

Десяток солдат из дружины Зонара решили остаться с Тарасием.

Расс Симокатта вернулся вместе с легионером.

– В чем дело? – спросил он старшего центуриона.

– Просто стой здесь и смотри, – сказал ему Гай Филипп.

Входя в долину, солдаты Княжества, опытные воины, выстроились в атакующую боевую линию. Они не хотели рисковать понапрасну и попасть в засаду. Затем они увидели, что лагерь легионеров пуст, и ускорили продвижение. На холмах они, несомненно, уже заметили отступающих римлян.

Захватчики подошли к поместью Зонара почти вплотную, когда Тарасий и его солдаты выскочили из яблоневого сада и бросились в атаку. Сабли сверкали на солнце, лошади неслись вперед под ударами шпор.

На большом расстоянии все казалось крошечным и безмолвным: картина с натуры, на которой каким-то образом передвигались изображения. Вот один островитянин упал с коня, за ним другой… После мгновенного замешательства намдалени вступили в бой.

Все больше и больше латников окружали маленький отряд Тарасия кольцом сверкающих клинков. Симокатта смотрел то на юного Зонара, то на его родных. Лицо Ситты было, казалось, высечено из камня, прорезанного глубокими скорбными трещинами. Старый землевладелец пристально наблюдал за неравным боем. Время от времени его руки сжимали узду, как бы повторяя удар сабли. Его жена и дочь безмолвно обнялись. Эритро горько плакала. В бессильной ярости старший пастух стискивал кулаки.

Битва у поместья уже почти закончилась…

– Что ты видишь? – спросил Гай Филипп.

– Отважного человека, – тихо ответил Симокатта.

– Вероятно. Но кроме того, ты увидел дурака.

В гневе Симокатта повернулся к своему собеседнику, но старший центурион говорил с таким возбуждением, на какое только был способен. Марк никогда еще не видел своего флегматичного старшего офицера в таком волнении.

– Подумай об этом, Расс, крепко подумай. Скоро ты сам возглавишь своих людей в битвах против намдалени. У них не будет ни опыта, ни хорошего оружия, какое было у солдат Тарасия. Что сделал Зонар? Он выскочил из укрытия, вместо того чтобы сражаться под его защитой. Он атаковал отряд, превышающий его по численности во много раз. А следовало бы – наоборот. Он отважен? И что хорошего принесла ему отвага в этом последнем бою?

Конных видессиан в долине больше не было…

– Наша задача – жалить противника и причинять ему всевозможный вред. В наши задачи не входит попусту терять своих людей.

Старший пастух долго молчал, прежде чем ответить:

– Ты очень жестокий человек, римлянин.

– Возможно. Я занимаюсь этим грязным ремеслом вот уже тридцать трудных лет. Поверь мне, я знаю, что к чему. Я показываю тебе то, чем ты займешься завтра. Ты будешь это делать. Делать, а не говорить красивые слова насчет того, что, мол, собираешься поднимать на чужаков долину. Если у тебя не хватит духа на такое, то лучше уж сразу убирайся к своим коровам.

Симокатта замахнулся кулаком, больше от отчаяния, чем от злости. Гай Филипп увернулся и шагнул вперед, точным и аккуратным движением сжав руку пастуха и завернув ее у него за спиной. Симокатта раскрыл рот от боли. Старший центурион тут же выпустил его и хлопнул ладонью по спине.

– То, что ты думаешь обо мне сейчас, – это твое личное дело. Послушай доброго совета. Он поможет тебе когда-нибудь спасти шкуру.

Симокатта коротко кивнул и ушел.

– Он нам подходят, – сказал Гай Филипп, глядя в спину удаляющегося Расса.

– Неужели тебе нужно было обойтись с ним так грубо? – спросил трибун.

– Думаю, да. Новички всегда приходят в солдатскую науку с ворохом глупых идей в глупой голове.

Горький опыт последних трех лет заставил Марка добавить:

– Здесь не слишком много места остается для сердечности и мягкости,

– Знаешь, что я думаю о сердечности и мягкости? – Старший центурион сплюнул в пыль. – Вот что я об этом думаю. В конце концов, не Ахилл взял hbc`,., Трою.

Скавр изумленно воззрился на старшего центуриона. Если Гай Филипп, который едва умел писать по буквам собственное имя, привел в пример сюжет из Илиады, то старый Гомер и впрямь был величайшим поэтом!

x x x

Неплохо изучив обычную тактику Дракса, трибун полагал, что барон постарается захлопнуть все проходы на юг, но не станет серьезно думать о нападении на холмы. Однако барон – возможно, считая победу совсем близкой, – проявил куда больше агрессивности, нежели рассчитывал Скавр. Дракс не только возвел на склонах холмов и в горле долины деревянные укрепления (которые к тому же могли служить и наблюдательными пунктами), но и одновременно с тем разослал по всей холмистой возвышенности разъезды своих конников.

Островитяне грабили и сжигали все на своем пути. Они буквально дышали легиону Скавра в затылок. Марк и без недовольных взглядов, которые то и дело бросал на него Ситта Зонар, понимал: с захватчиками нужно кончать как можно скорее. Если небольшие конные отряды намдалени могут преспокойно грабить и убивать крестьян – то какой смысл видессианам поддерживать легионеров? Все равно от римлян никакого толку…

Уделив этой безотрадной теме несколько минут неприятных размышлений, Скавр отправился на поиски Лаона Пакимера.

Хатриш только что выстроил небольшую крепость из земли и палочек и теперь разрушал ее, бросаясь большими спелыми виноградинами.

– Хорошо бы настоящие крепости намдалени падали так же легко, – заговорил Марк. Игрушечная катапульта Пакимера уже почти довершила разрушение.

– Да, куда проще работать, когда в тебя не летят копья и стрелы, – согласился Пакимер, прицеливаясь более тщательно. Он коснулся ремешка, и маленькая катапульта выстрелила большой ягодой. На насыпь упала щепочка.

Марк ждал. Нетерпение его росло. А хатриш снова заряжал свою игрушку. Наконец он поднял на Марка глаза, и на рябом лице Пакимера появилась хитрая улыбка.

– Ты вот-вот лопнешь?

При виде такой наглости трибун рассмеялся:

– Еще нет.

– Я боюсь услышать то, что ты хочешь сказать. Моим ребятам настала пора отработать взятое в Кизике, так? Да, да, не отпирайся. По глазам вижу. Ну, какую пакость для меня ты изобрел на этот раз?

Марк принялся объяснять. Слушая, хатриш пощипывал свою неровную бородку, размышлял.

– Пожалуй, можно попробовать. Нужен хороший проводник.

– Симокатта даст тебе опытного человека.

– Договорились. Через три дня?

Скавр кивнул.

– Вся трудность в том, – заметил хатриш, – чтобы не откусить слишком большой кусок.

– Именно.

Как обычно, Пакимер прекрасно понял, что от него требовалось. И, как водится, не слишком рвался следовать приказу.

Заложив в катапульту еще одну ягоду, хатриш покачал головой:

– Недостаточно круглая. Хочешь винограда, Скавр?

Он засмеялся, когда Марк сделал вид, что не слышит.

Скавра угораздило спрятаться за диким укропом. Маленькие бледножелтые цветочки, покрывавшие куст, оказались такими пахучими, что глаза у Марка стали слезиться, как от рубленого лука. Трибун сильно прикусил губу, чтобы не чихнуть. Пока что еще ничего не происходило. Но раз чихнув, уже не остановишься, а это было бы, мягко говоря, нежелательно. Особенно когда сидишь в засаде. Нос чесался уже нестерпимо.

Полдюжины конных хатришей ворвались в долину, изо всех сил подгоняя a".(e низкорослых степных лошадок. Время от времени то один, то другой привставал на стременах и пускал стрелу в намдалени – островитяне гнались за маленькими наглецами по пятам.

Во главе конного отряда намдалени мчался молодой человек плотного сложения. Его звали Грас. Хоть он и был молод, но осторожности не чуждался. У входа в долину он остановил своих людей, остановился, сторожко оглядывая стены узкого ущелья.

Однако Расс Симокатта и Гай Филипп выбрали удачное место для засады. Манипула Юния Блеза давно уже лежала в укрытии, ожидая приближения врага, но ни блеск оружия, ни неосторожное движение не выдавали присутствия солдат. Наконец Грас гикнул и махнул рукой.

Сжимая меч, Марк ждал, пока все намдалени войдут в долину, а после кивнул буккинатору. Резко прозвучал громкий сигнал. С криком «Гавр!» легионеры выскочили из-за кустов и понеслись с крутых склонов прямо на опешивших островитян.

Двое латников в арьергарде повернули коней и попытались выскочить из долины. Это была не трусость: они хотели привести с собой подкрепление. Копье впилось в живот одного из коней. Животное рухнуло на землю, дико заржав и подминая под себя всадника. Второй намдалени был уже у самого горла ущелья, когда три легионера сдернули его с седла.

Проклиная все на свете, Грас попытался построить своих людей кольцом.

Но вот один из римлян бросился к ним наперерез, далеко опередив своих товарищей. Это был Тит Пуллион. Он крикнул:

– За мной, Ворен! Посмотрим, кто из нас лучше!

Из строя выскочил второй легионер. Луций Ворен помчался за своим давнишним соперником, ругаясь во все горло. Пуллион метнул копье с очень большого расстояния. Бросок был метким – копье вонзилось в бедро стоящего рядом с Грасом намдалени. Раненый закричал от боли и рухнул с лошади. Пуллион бросился вперед, чтобы прикончить его, но двое намдалени прикрыли собой раненого товарища.

Тяжелое копье пробило толстое дерево римского щита. Острый железный наконечник ударил в металлическую пряжку перевязи и отбросил меч вправо. Когда Пуллион привычно потянулся за гладием, его рука встретила пустоту. Намдалени замахнулся на римлянина мечом. Пуллион перекатился на спину, прикрываясь своим поврежденным щитом.

Осатанев, как берсерк, Луций Ворен бросился на островитян.

– Не трогайте его, ублюдки, кровавые грифы, вонючие гиены! Пусть он и дерьмо, но римское дерьмо лучше всей вашей вшивой банды!

Ворен убил намдалени, который бросил копье в Пуллиона, отшвырнув легкий щит островитянина своим тяжелым пехотным щитом и пронзив бок врага мечом.

Еще двое врагов решили, вероятно, что Пуллион мертв, и набросились на Ворена. Тот был более чем жив и яростно отбивался. Сейчас Ворену мог бы позавидовать сам Виридовикс.

Однако и Пуллион оказался далеко не трупом. Достав из ножен меч, он отбросил бесполезный щит и вскочил на ноги. Римский гладий впился в бок лошади. Обливаясь кровью, животное покачнулось. Всадник обхватил коня за шею, желая удержать его на месте, однако это было уже бесполезно.

– Ублюдок! – пропыхтел Ворен.

– Отродье шлюхи! – рявкнул Пуллион.

Они отбивались спина к спине, то и дело осыпая друг друга ругательствами.

В этот момент остальные римляне уже подбежали к отряду Граса. Давление на спорщиков ослабло. Окруженные превосходящими силами легиона, падая один за другим под ударами копий и мечей, островитяне стали сдаваться.

Грас, изнемогая от ужаса и стыда оттого, что попался в такую простую ловушку, пешим бросился на Марка. Лошадь намдалени пала.

– Сдавайся! – крикнул трибун.

– Провались ты под лед! – ответил Грас, едва не плача.

Трибун поднял щит, сдерживая бешеную атаку. Граса как будто поддерживала та же ярость, что кипела в Пуллионе и Ворене. Он наносил c$ ` за ударом, как заведенный.

В своем гневе Грас почти забыл о защите. Несколько раз он открывался, однако Марк только теснил его. Трибун не хотел убивать командира намдалени. Маленькое сражение в долине было уже выиграно. Грас нужен был Скавру живым и в плену, а не мертвым и на свободе.

Гай Филипп наклонился, подобрал увесистый камень и с близкого расстояния метнул его в противника Скавра. Камень со звоном отскочил от конического шлема намдалени. Грас покачнулся и чуть не упал на землю. Марк и старший центурион подхватили его, завернули ему руки за спину, повалили и обезоружили.

– Хорошо кидаешь, – сказал трибун Гаю Филиппу.

– Я понял, что не хочешь убивать его.

Расс Симокатта переводил удивленный взгляд с трибуна и старшего центуриона на Пуллиона с Вореном. Те, сияя, принимали поздравления своих товарищей.

– Кто вы такие, чужеземцы? – спросил пастух Скавра. – Вы оба сделали все, чтобы не убивать этого парня… – Он коснулся Граса носком сапога. – А те двое – настоящие сумасшедшие.

Трибун бросил беглый взгляд на спорщиков-легионеров. Юний Блез как раз поздравлял их. Марк нахмурился. Младший центурион, казалось, не замечал очевидного.

Скавр повернулся к Симокатте:

– Сейчас ты увидишь, Расс, кто мы такие. – И крикнул, обращаясь к своим солдатам: – Пуллион, Ворен, подойдите-ка сюда.

Солдаты обменялись понимающими взглядами. Подбежали к Скавру, замерли.

– Надеюсь, ваши распри позади, – заметил трибун. – Сегодня вы спасли друг другу жизнь. Этого довольно, чтобы прекратить споры навсегда.

Трибун говорил по-видессиански, чтобы старший пастух тоже мог его понять.

– Да, – ответили легионеры в голос. На этот раз они говорили искренне.

– Нет смысла долго разглагольствовать о том, что вы действовали мужественно и умело. Я рад, что вы оба целы.

– Спасибо, – отозвался Пуллион, улыбаясь. Ворен тоже усмехнулся, глядя на своего старого соперника.

– Никто не давал команды «вольно», паршивцы! – рявкнул Гай Филипп.

Легионеры вытянулись. Напряженное выражение вернулось на их лица.

– Вы оба наказаны вычетом недельного жалованья за то, что вышли из строя во время атаки, – продолжал Скавр. На этот раз в его голосе не было мягкости. – Вы не только подвергли опасности друг друга, посмев перенести свои распри на сражение. Вы подвергли опасности своих товарищей. Чтобы этого больше никогда не повторялось, понятно?

– Да, – тихо ответили оба солдата.

– Что за игры вы тут затеяли? – обратился к ним Гай Филипп. – По мне, вы были не лучше двух бесноватых галлов, насосавшихся пива.

Более сильного оскорбления для нарушителей дисциплины старший центурион просто не ведал. Ворен густо покраснел, а Пуллион переступил с ноги на ногу, как провинившийся мальчишка. Сейчас оба совсем не были похожи на яростных бойцов, которые неистовствовали на поле боя несколько минут назад.

– Ну так что, Расс, – спросил трибун у Симокатты, – кто мы такие, а?

– Стадо ублюдков, если вам так уж хочется, – с земли проговорил связанный Грас.

– Эй ты там, заткнись! – сказал Гай Филипп беззлобно.

Не веря собственным глазам, Симокатта смотрел, как римляне покорно принимают наказание. Старший пастух еще никогда не видел такого повиновения от солдат. Расс почесал голову, поскреб бороду.

– Будь я проклят за эти слова, но я чертовски рад, что вы не сражаетесь против меня.

x x x

Отрезанный от юго-востока, Марк с нетерпением ждал новостей с «большой земли». Когда трибун уже потерял надежду что-либо узнать о событиях в столице, через намдаленские заставы пробился императорский гонец – усталый, оборванный невысокий человечек с лисьим лицом. Патрули хатришей обнаружили его и привели к трибуну.

– Меня зовут Карбей Антакин. – Острые глаза гонца быстро и цепко обежали лагерь легионеров, не упустив, казалось, ни одной мелочи.

– Рад тебя видеть, – сказал Марк, крепко пожимая его руку. – Очень рад.

– Я тоже счастлив, что нашел вас, – ответил гонец. В его речи звучало быстрое стаккато столичного выговора. – Скачка была просто дьявольской. Проклятые игроки шарят по всей долине.

Он назвал людей Княжества «игроками», оскорбительным прозвищем, намекающим на их азартную религию. Намдалени отвечали имперцам, впрочем, таким же презрением, именуя их – за напыщенность – «индюками».

Римлянин подавил вздох. Он терпеть не мог всех этих религиозных разногласий, подчас кровавых. Помнил он и о том, что барон Дракс был чрезвычайно одаренной личностью во всем, что касалось подстав и двойной игры.

– Позволь мне получить некоторое подтверждение тому, что ты действительно послан к нам Императором, – сказал он Антакину.

– Ах да. Конечно. – Видессианин потер ладони. – Итак, какого мнения Его Императорское Величество Автократор Видессиан о вспыльчивых и страстных женщинах?

Скавр сразу успокоился. Только Туризин мог воспользоваться таким «паролем». Молодой Гавр делал это не в первый раз.

– Горячие подруги приносят много удовольствия, но ужасно утомляют.

– Похоже на правду, – усмехнулся Антакин. Смех у него был хороший. – Помню одну девушку по имени Пантия… Впрочем, это не имеет отношения к делу. Вернемся к главному. Как дела?

– Замерли на мертвой точке. Намдалени больше носу не кажут в эти холмы. Особенно после того, как мы пару раз качественно надавали им по зубам. Но и я отсюда выбраться тоже не могу. Слишком много их внизу, в долине. А как Гавр? Не мог бы он прогнать их отсюда?

Гонец сморщился.

– Исключено. Автократор только что вышел из столицы во главе двух больших отрядов и отправился в Опсикион. Намдалени высадились там.

– Проклятие. Великолепно! – сказал Гай Филипп. – Мы должны были догадаться…

– Благодарение Фосу, это всего лишь пираты, а не сам князь Томонд, – сказал Антакин. – Кстати, к слову о пиратах… Они появились также и на побережье западных провинций. За три дня до того, как я отправился в путь, Леймокер вернулся из погони за корсарами. Четырех он отогнал, один корабль потопил. Держу пари на что угодно, их и тут рыскает парочка.

– Милосердные боги… – огорченно проговорил Скавр по-латыни. Затем он снова перешел на видессианский. – В таком случае наши силы примерно сопоставимы со всей армией Автократора.

– В общем, да, – ответил гонец. – По правде говоря, я буду счастлив доложить ему о том, насколько вы сильны. После… м-м… неудачи при Сангарии он всерьез опасался, что армия Зигабена разбита вся… Или вся предала его во главе с военачальником.

Будь трижды проклят Дракс, подумал Марк.

Антакин заключил:

– Но вы не похожи на людей, потерпевших поражение.

– Надеюсь, – фыркнул Гай Филипп презрительно.

В этот момент в офицерскую палатку вошел Лаон Пакимер. Он как раз успел услышать последнюю фразу.

– Вот уж точно, – сказал хатриш. В его глазах сверкнули веселые искорки. – Потому что тебя твои солдаты боятся больше, чем Дракса. Барон может всего-навсего убить их, а ты… О, ты можешь их отругать.

Старший центурион снова фыркнул, но без неудовольствия.

– Ты ехал по землям, занятым намдалени, – обратился Марк к Антакину. – Как относится к ним местное население?

– Любопытный вопрос. – Антакин посмотрел на трибуна с уважением. – Думаешь поднять восстание? Его Величество говорил, что у тебя довольно ума и хитрости. Ну что ж. Крестьяне и многие землевладельцы готовы поджарить игроков на медленном огне. Крестьяне ненавидят их за грабежи, а знать – за отнятые поместья. Дракс отбирает у магнатов земли и передает угодья своим людям. – Гонец плотно сжал губы. – Но вот в городах, боюсь, происходит нечто противоположное. Дракс, конечно же, берет налоги и с горожан. Но куда меньше, чем те платили Видессу. Горожане рассчитывают, кроме того, что намдалени защитят их от йездов.

При этих словах Лаон Пакимер еле заметно покачал головой. Уловив это движение, Антакин удивленно поднял бровь. К большому облегчению Скавра, хатриш не стал объяснять значение своего жеста. И все же трибун легко догадался, что к чему, и волосы на голове встали у него дыбом.

– Ладно, а если врагов придет больше, чем мы думали, когда устраивали засаду? – Этот вопрос задал высокий тощий крестьянин в штанах из грубого домотканого полотна и толстой кожаной куртке. Он неуверенно сжимал в руках рогатину, с которой в мирное время хаживал на медведя.

Гай Филипп призвал на помощь все свое терпение. Эти видессианские новобранцы не обладали ни римской дисциплиной, ни горячим желанием драться – подобно иберийцам, сплоченным Серторием в могучую и опасную партизанскую армию. И все же эти две сотни человек, сгрудившихся сейчас около старшего центуриона, были добровольцами. Они пришли из долин или с гор, предпочитая взять в руки оружие.

Старший центурион ответил:

– Чтобы объяснить, что в таком случае нужно сделать, не нужен я. Кто скажет?

С десяток рук взметнулись вверх. Первым поднял руку Расс Симокатта. Гай Филипп сделал вид, что не замечает старшего пастуха Зонара.

– Ну, давай, ты. Да, ты, седой.

Седовласый мужчина встал, сжал руки за спиной и наклонил голову, словно отвечая учителю – как делал это в далеком, уже забытом детстве. У его ног лежал легкий охотничий лук.

– Если их будет слишком много, мы останемся в укрытии и не выдадим себя, – сказал он застенчиво.

– Именно! – одобрил Гай Филипп. – И нечего стыдиться. Если счет не в вашу пользу, если врагов слишком много, не вздумайте шутить с намдалени. У них отличные доспехи и оружие, и они отлично знают, как с ними обращаться. Совсем как я. – И лениво усмехнулся.

Марк, наблюдавший за уроком, увидел, как будущие партизаны помрачнели: вспомнили небольшую «демонстрацию силы», учиненную Гаем Филиппом несколько дней назад. В полной экипировке и вооружении старший центурион пригласил четверых добровольцев напасть на него с оружием. Любых, на выбор.

Схватка длилась недолго. Развернув копье, Гай Филипп древком ударил в солнечное сплетение одного из нападавших (тот согнулся пополам), увернулся от другого, норовившего достать серпом, и обрушил древко на его голову. Копье переломилось пополам.

Извернувшись, как змея, старший центурион позволил третьему видессианину ударить дубинкой по своему щиту, а затем стукнул «врага» краем окованного бронзой щита в подбородок.

Нападающий еще оседал на землю, а Гай Филипп с мечом в руке уже встречал четвертого противника. Видессианин нападал с коротким копьем. Парень был достаточно отважен, чтобы замахнуться, но Гай Филипп грациозно, словно танцуя, отбил удар щитом и легонько кольнул крестьянина мечом в грудь.

Двое видессиан лежали без сознания, еще один беспомощно простерся на земле. Четвертый, бледный, как мел, трясся мелкой дрожью. Недурной результат для одной минуты боя.

В ту ночь из лагеря удрало около дюжины добровольцев. Но для тех, кто остался, старший центурион оказался куда лучшим учителем, чем – $%o+ao Скавр. Гай Филипп обучал будущих партизан с таким рвением, какое далеко не всегда вносил в свои повседневные обязанности. За долгие годы служба стала привычной и немного прискучила, как любая работа. Новая роль учителя словно возвращала его назад, в юность. Старший центурион погрузился в эту деятельность с невиданным энтузиазмом. Во всяком случае, с того дня, как Марк познакомился с Гаем Филиппом в легионе, Скавру еще не доводилось видеть своего старшего офицера таким увлеченным.

Между тем ветеран объяснял своим ученикам:

– Нападайте первыми. Вносите как можно больше паники. Разрушайте все, до чего дотягиваетесь. И уносите ноги как можно скорее. Иногда не так уж плохо бросить по дороге оружие. Безоружными удирать легче.

Боги! Святотатственный совет – попробовал бы римский легионер бросить оружие отступая… Однако для партизан это имело смысл.

– Если вы будете безоружны, то кто, спрашивается, разберет, кто вы такие на самом деле: партизаны или мирные крестьяне?

– А если нас будут преследовать? – спросил кто-то.

– Рассыпайтесь в разные стороны. Как только окажетесь вне поля зрения, сразу останавливайтесь. Ходите по полю, срывайте колосья. Делайте вид, что заняты этим уже целый день. Враги промчатся мимо, не обратив на вас внимания. – Гай Филипп весело улыбался. Эта улыбка была совсем не похожа на его обычную циничную усмешку. – Вы получите большое удовольствие.

Марк даже поковырял пальцем в ухе. Он едва мог поверить услышанному. Старший центурион, закаленный и жесткий профессионал, – это он уверяет, что от солдатской работы можно получить «большое удовольствие»?

М-да. Всегда приятно снова окунуться в воспоминания о своей юности. Но Гай Филипп, похоже, вторично впал в детство.

x x x

Во главе отряда намдалени на юг двигался Руэльм, сын Ранульфа. Он направлялся к холмам, где до сих пор бурлило сопротивление барону Драксу. Руэльм даже на миг не мог считать себя подданным какого-то там «императора Зигабена». Это кусок для видессиан – пусть жуют, коли уж они так любят политические игры.

На краткий миг Руэльм остановился, чтобы зажечь факел. Сумерки уже сгустились, но он продолжал идти вперед. Если все будет удачно, он присоединится к Баили около полуночи. Это радовало. Когда Руэльм выступил из Кизика, он предполагал, что придется провести в пути лишний день, но брод через Аранд, который показал один оборванец-видессианин, сберег немало времени. Брод стоил золотого, да и у оборванца был такой вид, словно он в последние годы не слишком много видел денег.

Вокруг факела кругами летал ночной мотылек. Ночь была тихой и очень теплой. Руэльм слышал слабое шуршание легких крылышек. Из темноты вынырнула летучая мышь, схватила мотылька и исчезла прежде, чем человек успел ее разглядеть.

Руэльм обвел знак Солнца-Фоса у груди, чтобы отогнать дурное предзнаменование. Его солдаты повторили этот жест. Намдалени называли летних мышей «цыплятами Скотоса». Чем еще, как не покровительством темного бога, можно объяснить их странное ночное зрение? Летучие мыши быстро и безошибочно находили дорогу в полной темноте.

Холмы приближались. Лес становился гуще. Руэльм никогда не видел такой обильной, такой богатой и пригодной для земледелия почвы, как здесь. По сравнению с суровыми землями Княжества это настоящий рай.

В кустах на краю дороги вдруг запел жаворонок. Ему ответил долгий свист. Руэльм удивился: жаворонок – дневная птица. Не слишком ли поздно для нее?

Первая стрела пролетела в тишине. Латник позади командира выругался от неожиданности и боли, когда она впилась ему в бедро.

На миг Руэльм замер, ошеломленный. Здесь не могло быть никаких врагов. Римляне, видессиане, банды хаморов (вместе с их девками и "(aoi(, на юбках пацаньем) давно уже были прижаты к холмам.

Еще одна стрела просвистела мимо его лица. Она прошла так близко, что оперение коснулось щеки.

Внезапно Руэльм встряхнулся. Теперь он снова был воином. Отбросил факел как можно дальше – кем бы ни были эти ночные бандиты, не стоит освещать себя, точно живую мишень, – и выхватил меч.

Темные тени выскочили из засады и побежали навстречу. Вслепую Руэльм нанес удар. Он все еще плохо видел в темноте без факела, но почувствовал, как острие задело плоть. Позади него солдат, который был ранен первым, закричал – его сдернули с седла. Крик сразу же прервался.

По ночному лесу прокатились голоса видессиан. В них слышались торжество и (намдалени был готов поклясться в этом) страх. Темнота придала схватке какой-то незнакомый, кошмарный оттенок.

Развернув коня, чтобы подойти на помощь солдатам, Руэльм увидел, наконец, своих врагов – множество черных теней, скользивших вокруг отряда. Их было невозможно пересчитать и почти немыслимо поразить оружием.

– Дракс! – крикнул он и ощутил горький привкус страха на губах: ему ответило только двое.

Чьи-то руки ухватили его за ногу. Он лягнул нападавшего. Сапог скользнул по воздуху – бандит отскочил в сторону. Руэльм ударил шпорами лошадь. Она заржала, взвилась на дыбы. Хорошо выдрессированная, как и всякая лошадь латника, она ударила передними копытами, обитыми железными подковами, и череп нападавшего треснул, как расколотый орех. Кровь и мозги брызнули на лоб Руэльма. Затем лошадь дико закричала и повалилась набок. Соскочив с павшего коня, Руэльм услышал крик:

– Бей его в колено, во имя Фоса!

В дорожной пыли шуршали босые пятки и сапоги. Все больше людей сбегалось к намдалени, точно стая шакалов. Все еще шатаясь после неудачного падения, он озирался по сторонам, как затравленный волк. Дубина ударила его по металлической бляхе, висевшей поверх кольчуги на груди. Оглушенный, он упал на колени, а потом рухнул ничком. Кто-то выхватил меч из его ослабевших рук. Быстрые жадные руки рвали застежки кольчуги. Руэльм застонал и потянулся за кинжалом.

– Берегись! – закричал кто-то. – Он еще жив!

Послышался смешок.

– Сейчас мы это исправим.

Все еще мутно глядя перед собой, он почувствовал, как грубые пальцы сжали его горло.

– Чисто овца, – сказал видессианин.

Руэльм захрипел, но его хрип тут же оборвался – милосердный клинок вонзился ему в сердце.

Баили из Экризи вызвал Скавра для переговоров. Марк шел в сопровождении Ситты Зонара и Гая Филиппа.

– Здесь, Муниций. – Трибун остановился. – Будешь ждать здесь со своим взводом.

Молодой офицер отсалютовал Марку. Они находились на расстоянии хорошего полета стрелы от того места, где ждали Баили и еще двое намдалени.

– Привет, – сказал Скавр, подходя к ним. – О чем вы хотели поговорить с нами?

Баили больше не был тем изысканно одетым и вместе с тем хладнокровным и суровым воином, который доставил прокламацию Дракса несколько недель назад.

– Ты, негодяй!.. – прорычал он. Его кадык дрожал. – За два медяка я бросил бы тебя на съедение воронам! Я думал, ты – человек чести.

Баилн сплюнул Скавру под ноги.

– Коли это не так, зачем ты рисковал и пришел на эту встречу? Мы с тобой враги, правда. Но зачем же так люто ненавидеть друг друга? Не вижу никакой необходимости.

– Чтоб ты провалился под лед, к Скотосу! Ты и твои красивые речи! – сказал Баили. – Мы принимали тебя и твоих солдат за честных наемников. Gа людей, которые хорошо работают на тех, кто им хорошо платят. Мы не знали, что вы умеете наносить подлые удары в спину. Убийства в темноте, искалеченные лошади, кинжалы под лопатку в таверне, кражи – все это сводит с ума…

– Почему ты обвиняешь в этом нас? – осведомился Марк. – Прежде всего, тебе ли не знать, что римляне таким образом не воюют. Будь это так, ты не стоял бы здесь и не вел со мной разговоры. Между прочим, ты загнал нас на эти холмы. Мы просто не в состоянии делать все то, что ты нам приписываешь.

– Похоже, это в долинах кое-кто вас не слишком жалует, – заметил Гай Филипп так непринужденно, словно говорил о погоде.

Баили готов был взорваться.

– Хорошо же! Хорошо! Давайте, натравливайте на нас глупых крестьян!.. Мы выкорчуем это змеиное гнездо, даже если придется вырубить все деревья и сжечь в долине каждый дом! И тогда мы вернемся, чтобы разделаться с тобой. Будешь умолять о легкой смерти.

Гай Филипп промолчал, только дернул бровью. Для Баили это могло чтото означать. Но Марк знал старшего центуриона куда лучше и понял: тот не слишком обеспокоен угрозами намдалени.

– У тебя есть еще что-нибудь, Баили? – спросил трибун.

– Только это, – тяжко ответил намдалени. – У Сангария вы воевали отважено и честно. После битвы, когда шли переговоры об обмене пленных, ты тоже был великодушен. Ты не изменил этому даже после того, как переговоры обернулись совершенно не так, как хотелось тебе. Зачем же теперь?..

Искренность заслуживала прямого ответа. Подумав с секунду, Марк сказал:

– Хорошо работать на тех, кто мне хорошо платит, – это превосходно. Но не в этом я вижу свою основную задачу. Моя основная задача заключается в том, чтобы не позволить зданию Империи развалиться. Оно должно сохраняться целым. Я собираюсь оберегать его любой ценой.

Марку было приятно увидеть открытое одобрение во взгляде Гая Филиппа. Однако он понял, что для Баили его слова были лишены всякого смысла. Римское упрямство не имело в этом мире никаких аналогов. Ни хитрые видессиане, ни легкомысленные добродушные хатриши, ни гордые и прямые намдалени не могли оценить его в полной мере.

– Любой ценой? – повторил Баили следом за трибуном. – Ну и как, потвоему, отблагодарит тебя видессианская знать за то, что ты научил ремеслу убийц здешних крестьян? А, чужеземец? Будут ли счастливы эти высокомерные имперцы, когда поймут, что ты сделал воинов из холопов, у которых навоз не обсох на сапогах? – Баили глянул прямо в лицо Зонару. – А ты, негодяй… Когда ты пойдешь собирать подати – как, будешь ли ты чувствовать себя в безопасности, проезжая мимо куста, достаточно густого, чтобы за ним мог скрываться человек?

– Я буду в большей безопасности, чем в тот день, когда твои бандиты напали на меня в моем же лесу, – парировал видессианин. Но Марк видел, что Зонар в задумчивости подергал себя за бороду.

– Есть такая притча про человека, который бросился в огонь, потому что ему стало, видите ли, холодно. Что ж, пусть будет так. Когда ты потеряешь свою непутевую голову – а это случится очень скоро – тебе будет некого винить, кроме самого себя. – Баили повернулся к Скавру. – Недавно мы похоронили твоего гонца. Кажется, его звали Антакин.

Если он знал его имя, значит, последние слова не были блефом. Бедняга Антакин… Интересно, сколько же гонцов было перехвачено до того, как Антакин добрался до легиона?

– Да? – переспросил Марк безразличным тоном. – Что ж, vale. Прощай!

Баили хмыкнул. Он явно ожидал чего-то большего.

– Идемте, – обратился Баили к своим спутникам, которые гневно смотрели на трибуна. – Мы его предупредили, а это – больше, чем он заслуживает.

Четко, почти как легионер, намдалени повернулся на каблуках и пошел прочь.

Когда Скавр, Гай Филипп и Зонар шли к отряду Муниция, старший f%-bc`(.– изо всех сил пытался сохранять твердокаменный вид и не усмехаться.

– Этот бедный дурак Баили будет нашим самым лучшим вербовщиком. Лучшего и желать нельзя. Ничто так не вдохновляет, как вид твоего родного дома, разграбленного у тебя на глазах и подожженного. Можно добавить также несколько трупов твоих соседей. После этого у человека, как правило, появляется вполне ясное представление о том, чью сторону принять.

– Пожалуй, – рассеянно отозвался Марк.

Угроза Баили расправляться со всеми, кто станет поддерживать партизан, обеспокоила трибуна куда больше, чем он показал намдалени. Одобряя действия Гая Филиппа, когда тот начал формирование партизанских отрядов, Марк не заходил в мыслях дальше завтрашнего дня: он хотел всего лишь побольнее ужалить Дракса. Безусловно, партизаны изрядно допекли врага. Об этом можно было судить по искренней досаде Баили. Но намдалени – будь он проклят! – прав: крестьяне, поднявшие оружие на воинов Княжества, не забудут, как обращаться с копьем и мечом, когда война закончится. Много ли времени им понадобится, чтобы понять: ненавистный им хозяин или имперский сборщик налогов умеют истекать кровью не хуже намдалени?..

Зонар, должно быть, прочитал мысли трибуна.

– Я не жду, что меня зарежут из-за угла – ни завтра, ни послезавтра…

– Я рад, – ответил Марк.

В конце концов, в Видессе, как и в Риме, богатые землевладельцы были слишком могущественны. Не помешало бы, в конце концов, немного ослабить их хватку. В былые годы, когда Империя опиралась на свободных крестьян-землевладельцев, она была сильнее. Сейчас у нее не осталось иной опоры, кроме провинциальной знати, а та вечно грызлась с чиновниками и Императором. От внешнего врага державу защищали не слишком надежные наемники, вроде тех же намдалени…

Или римлян, усмехнулся Марк.

Однако вечером, когда Марк поделился своими сомнениями с Пакимером, тот лишь посмеялся.

– И ты еще был недоволен, когда я натравил на них йездов.

– Это не одно и то же.

– А, ерунда, – отмахнулся хатриш. Трибун так и знал, что Пакимер не поймет его. – Знаешь, как надо поступать? На свою половину Весов клади груз потяжелее, а после просто уповай на лучшее.

Согласно ортодоксальному учению, Фос в последней битве непременно одолеет своего злейшего врага Скотоса. Народ Пакимера, становление которого происходило в эпоху хаоса, вызванного вторжением варварских орд, был настроен далеко не столь оптимистично. По вере хатришей. Добро и Зло находились в постоянном неустойчивом равновесии, и каждый из двух богов обладал равными шансами на победу. Для имперцев – да что там имперцы-"индюки"! Даже для намдалени! – это было чудовищной ересью. Однако хатриши, свободолюбивые и независимые, держались своих взглядов, невзирая ни на что. Марк лишний раз порадовался своему равнодушию к теологии.

Гай Филипп отнесся к мнению Пакимера весьма уважительно. Маленький рябой командир легкой кавалерии, как правило, не ошибался.

Поковыряв в зубах, Гай Филипп осведомился:

– Ты лучше разбираешься в этой проклятой имперской политике, Скавр. Как ты думаешь, станут имперцы смотреть на нас как на кровожадных бандитов после того, как мы стравили их людей с намдалени?

– Думаю, испугаются только те, у кого есть резон бояться собственных крестьян. – Марк с любопытством смотрел на ветерана. Как правило, подобные заботы старшего центуриона не одолевали. – Почему тебя это беспокоит?

– В общем, особой причины нет… – проговорил старший центурион. Однако смущенная улыбка выдала его. Марк терпеливо ждал ответа. Наконец Гай Филипп сказал нечто совершенно неожиданное: – В конце концов, между западными провинциями и Аптосом гуляют йезды и фанатики Земарка. Не $c, n, чтобы беда докатилась дотуда.

– До Аптоса?

Римляне зимовали в этом городе после разгрома у Марагхи. Это было больше года назад. С тех пор как они покинули маленький городок, Скавр почти забыл о его существовании.

Гай Филипп, похоже, успел десять раз пожалеть о том, что вообще открыл рот. Скавр подумал было, что он больше вообще не скажет ни слова, но старший центурион продолжил:

– Там была вдова местного землевладельца… Как там ее звали? Да, Нерсе Форкайна. Очень славная женщина. У нее ведь и без того забот полон рот. Ей надо воспитать сына, а еще – йезды, «священная» война Земарка против всех на свете… Думаю, ей ни к чему лишняя головная боль.

– Ты прав, – серьезно сказал Марк.

Гай Филипп хитрил – и довольно неловко, – когда делал вид, будто забыл ее имя. Трибун был уверен: все, что касалось вдовы Форкия, Гай Филипп помнил до мелочей. Небось мог бы даже назвать, какие камешки она носила в сережках. Но старший центурион так сросся со своей ролью женоненавистника, что вряд ли признался бы в перемене своего мнения. Даже самому себе.

x x x

Топор с короткой рукоятью мерно бил по осине. Под сильными ударами щепки летели во все стороны. Когда дерево покачнулось, дровосек Бренний удовлетворенно хмыкнул. От долгого употребления рукоятка топора была гладко отполирована. Она привычно лежала в мозолистых руках.

Бренний обошел дерево с другой стороны и добавил несколько коротких ударов, после чего вернулся к прежнему месту и снова хмыкнул.

Да, он сумеет повалить это дерево туда, где когда-то стояла молодая береза. Года три назад ее вырвал с корнями ураган. Уложив дерево на эту маленькую прогалину, Бренний без труда разрубит ствол на части.

Ветер принес с собой резкий запах пожара. Бренний еще раз хмыкнул, на сей раз сердито. Где-то хорошо поработал Траллий-угольщик. Дома в деревне пылали. С далекого расстояния был слышен женский плач. Перекрикивались намдалени.

И вдруг, точно по волшебству, перед ним появились трое солдат Княжества. Они неслись по лесной дороге.

– Эй, ты!.. – крикнул один из них.

Бренний ухмыльнулся, но незаметно, себе под нос. Все трое намдалени были хорошо вооружены длинными копьями и облачены в доспехи. Дровосек снова поднял топор. Дерево затрещало. Еще несколько ударов, и оно рухнет.

– Придержи швартовы! – крикнул островитянин. Бренний в своей жизни видел разве что пруд, и потому морской жаргон был ему непонятен. Однако общий смысл выражения до него дошел. Дровосек опустил топор, исподтишка внимательно разглядывая намдалени.

Двое из них вполне могли бы сойти за видессиан, если бы не выбривали себе затылки и отрастили бы бороду. Третий, с густой копной волос, глядел на Бренния ясными глазами глубокого зеленого цвета. Все трое были высоки и сильны – выше дровосека самое малое на голову. Но в плечах он был шире, а на руках видессианина бугрились мускулы, оставленные многолетней тяжелой работой.

– Что вам нужно? – спросил он. – У меня много работы. И ее еще поприбавилось – вашими молитвами.

Старший намдалени провел по лбу рукавом зеленой куртки, стирая сажу и пот.

– Что, предпочел бы нас не видеть?

Бренний посмотрел на него как на идиота.

– Естественно.

Островитянин еле заметно улыбнулся.

– Что ж, мы тоже не в восторге от того, что две телеги с провиантом сожжены, а три охранника при них убиты. Случайно не знаешь, кто сделал это грязное дело? Скажи – и я хорошо заплачу.

Дровосек пожал плечами и развел руками. Намдалени издевательски повторил его жест.

– Тем хуже для всех вас. Если не найдем бунтовщиков, проучим всех. Тогда узнаете, что бывает с теми, кто укрывает бандитов.

Бренний снова пожал плечами с деланным равнодушием.

– С тем же успехом ты мог толковать с топором этого чурбана, – сказал светловолосый намдалени. – Да и то топор небось, рассказал бы больше.

Зеленые глаза сверлили Бренния. Полоска металла, защищающая переносицу, делала лицо похожим на соколиное. Наконец намдалени резко дернул уздечкой и повернул коня назад. Его товарищи последовали за ним.

После нескольких ударов дерево упало как раз туда, куда направлял его дровосек. Он принялся обрубать толстые ветви.

Благословен будь Фос за то, что солдаты не приняли всерьез слова светловолосого латника и не захотели «потолковать» с топором: темнокрасные, уже засохшие, пятна на рукоятке были оставлены отнюдь не древесной смолой…

– С чего им вздумалось отступать? А я почем знаю? – сказал Скавру разведчик из отряда Пакимера, такой же недисциплинированный, как любой другой хатриш. – На все «почему» отвечают колдуны и маги. Я больше занят вопросом «что» и «где», вот я и говорю тебе: намдалени сворачивают лагерь.

Трибун сунул руку в кошель и вручил хатришу золотой. Какова бы ни была причина отступления врага, а хорошие вести заслуживают награды. Монета исчезла в кошеле хатриша прежде, чем Скавр хлопнул себя по лбу.

– После Кизика ты должен платить мне, а не наоборот.

– Ничего, она и так не пропадет, – заверил хитрый хатриш.

Трибун вскочил на лошадь и вместе с разведчиком поехал на наблюдательный пост. Скавр никогда не был хорошим наездником и не уставал благословлять стремена, которые позволяли ему не падать с седла.

Беглый взгляд с вершины холма – и Скавр убедился в том, что разведчик прав. Намдалени Баили стояли в брошенном лагере легионеров, который те некогда разбили возле усадьбы Зонара. Теперь намдалени покинули долину.

Марк успел еще увидеть, как последняя колонна выходит из долины, двигаясь в северном направлении. Даже с такого далекого расстояния Скавр разглядел: ряды намдалени были плотно сомкнуты. Лучший аргумент в пользу дисциплины – враждебное окружение.

Наблюдая за отходом Баили, Скавр не сразу заметил, что небольшой гарнизон все еще удерживает хорошо укрепленный дом Зонара.

Это положение сохранялось и в последующие дни. Гарнизон поддерживала защитная линия, которая неплохо сдерживала легионеров. Основная ударная группа намдалени ушла, но островитяне все еще крепко сидели в своих укреплениях.

Конные разведчики сумели проскользнуть мимо деревянных крепостей намдалени. Вскоре они донесли, что основные части островитян спешат на северо-восток, к Гарсавре. Получив это известие, Лаон Пакимер засиял таким самодовольством, что Марку захотелось дать ему по морде.

– Видишь, даже йезды могут приносить пользу, – заявил командир хатришей. – Что одному беда, то другому удача.

Скавр хмыкнул. Он втайне надеялся на то, что солдаты Княжества разобьют йездов. С другой стороны, если в этих боях Дракс ослабит себя, сердце Скавра тоже не разорвется.

Марк не собирался сидеть сложа руки, пока его враг был занят стычками с йездами. Если бы несколько крепостей намдалени пали, легионеры открыли бы себе дорогу к побережью. Холмы – хорошее убежище, но здесь ничего не решалось. Плодородные долины куда лучше могли прокормить любую армию. Марк был по горло сыт перловкой и горохом. Да и эти запасы подходили к концу.

Разумеется, Зонар хотел бы, чтобы его поместье было первым из освобожденных укрепленных пунктов. Но трибун был вынужден отказать ему: подходы к поместью были слишком открытыми, а само здание – чересчур e.`.h. укреплено.

Зонар резко тряхнул головой.

– Чересчур хорошо укреплено… Пожалуй, без этого комплимента я бы как-нибудь обошелся.

Марк выбрал несколько более подходящих целей. Для себя он подобрал крепость, построенную совсем недавно. Она располагалась в пяти километрах от поместья Зонара.

Эта долина стала одним из основных очагов партизанской войны. Схватки между партизанами и гарнизоном намдалени вынудили многих крестьян спасаться бегством. Теперь намдалени убирали урожай сами. Наблюдая за ними из укрытия в миндальной роще, трибун заметил, что они неплохо справляются с сельской работой.

Наконец, выбрав подходящий момент, Пакимер послал вперед несколько дюжин всадников. Те со свистом и гиканьем понеслись в долину, прямо на поле, топча колосья и бросая факелы налево и направо. Другие направились к небольшим стадам овец, пасущихся у самой крепости, и погнали их в сторону холмов.

С расстояния в пятьсот метров Марк услышал яростные крики, доносившиеся из крепости. На стенах забегали, засуетились люди. В разбойников, хозяйничающих на поле, полетели бесполезные стрелы. Затем через глубокий ров был переброшен широкий деревянный настил. По мосту проскакали латники. Стук копыт громким эхом отдавался в долине.

Марк осторожно раздвинул листья и начал считать всадников. Тридцать восемь, тридцать девять… Разведчики доносили, что в крепости было примерно пятьдесят защитников. Когда овцы в панике разбежались кто куда, хатриши перестроились, готовясь встретить врага. Ловко пользуясь подвижностью степных лошадок, они осыпали своих тяжеловооруженных врагов дождем стрел. Скавр увидел, как один намдалени схватился за голову и медленно сполз с седла.

Двое хатришей бросились к островитянину, который немного вырвался вперед. Наблюдая за схваткой из укрытия, трибун прикусил губу. Как еще убедить хатришей в том, что они не могут выстоять против намдалени в ближнем бою?.. Прикрывшись щитом, намдалени зарубил хатриша, подбирающегося к нему слева, а затем умело нанес удар мечом через плечо и швырнул второго противника на землю с рассеченной рукой. Остальные намдалени приветствовали удачный поединок радостными криками.

Наконец, рейдовый отряд понесся к холмам – он был «охвачен паникой». Легкие лошадки не могли развить нужной скорости. Казалось, теперь им не уйти от резвых жеребцов намдалени. Дико крича и размахивая тяжелыми копьями, островитяне настигали дерзкого врага. Скавр видел, как расстояние между намдалени и крепостью постепенно увеличивается.

Марк повернулся к манипуле, которая вместе с ним провела весьма неуютную ночь среди миндальных деревьев.

– Бегом! – закричал он.

Отряд выскочил из укрытия и со всех ног бросился к крепости. Солдаты несли вязанки хвороста, чтобы заполнить ров. Римляне были уже на полпути к цели, когда намдалени, наконец, заметили их. Всадники были слишком поглощены преследованием, а горстка защитников внутри крепости наблюдала только за своими товарищами, которые вот-вот должны были догнать хатришей. Один из солдат на стене испустил вопль ужаса.

Трибун был уже достаточно близко, чтобы увидеть, как у намдалени от удивления поотвисали челюсти. Защитники бросились к мосту, чтобы поднять его прежде, чем легионеры достигнут крепости. Скавр оскалил зубы в улыбке. Он и не надеялся на такую удачу. Толстые дубовые доски были тяжелыми, а закованные в латы всадники глубоко вдавили мост в мягкую почву. Намдалени пыхтели и ругались от натуги, но мост еле шевельнулся, а сапоги римских легионеров уже застучали по доскам. Марк бросился вперед, стараясь не смотреть вниз, в глубокий ров. Намдалени со сломанными ногтями и черными от грязи руками бросил свое бесполезное занятие и ступил на мост. Марк выдернул из ножен свой длинный галльский меч.

Этот мост был достаточно широк для троих или четверых. Прежде чем остальные намдалени успели присоединиться к своему товарищу, Скавр b*." + его. Муниций был уже слева от трибуна, еще один римский солдат – справа. Намдалени защищался отважно, но схватка, где трое бились против одного, могла длиться лишь несколько секунд. Намдалени упал, пронзенный в горло и живот. С громкими радостными криками легионеры перевалили через тело врага и затопили крепость. Несколько островитян пытались оказать сопротивление, но большинство опустило руки.

К этому времени латники, преследовавшие хатришей, окончательно поняли, что попали в ловушку. Они развернули лошадей и, нещадно пришпоривая их, отчаянно понеслись к крепости. Хатриши тоже повернули коней. Теперь из преследуемых они стали преследователями. Но намдалени, у которых ставка была куда больше, чем два десятка степняков, даже не отвечали на вызов хатришей. Между тем стрелы похищали то одного, то другого намдалени, и большие кони оставались без седоков.

– Нажми еще раз! – крикнул Скавр.

У легионеров было куда больше рабочих рук, чем у намдалени. Они быстро подняли мост. Еще один рывок… римляне разразились громкими криками. Мост поднялся, и крепость снова была отделена от поля глубоким рвом. Мост был сделан прочно: Скавр не услышал, чтобы треснула хотя бы одна доска. Намдалени, отрезанные от укрепления, остановились в замешательстве. Луки хатришей быстро напомнили им о том, что стоять на месте – самая скверная тактика из возможных. Мрачно оглядываясь назад, они помчались на север – видимо, рассчитывая соединиться с основными силами Дракса.

Пакимер махнул Марку. Тот ответил столь же легкомысленным жестом. Атака прошла лучше, чем можно было даже мечтать.

Марк провел ночь в захваченной крепости, ожидая донесений от своих офицеров. Вестник от Гагика Багратони прибыл сразу после заката. Он сообщил, что васпуракане одержали столь же легкую и решительную победу. Юний Блез также рапортовал об успехе, хотя и заплатил за это более высокую цену: его солдаты вступили в жестокий бой с намдалени, а те бились как дьяволы.

– Какая-нибудь ошибка? – спросил Марк.

– Блез слишком рано полез в атаку, чума на него! – ответил разведчик-хатриш, нимало не смущаясь тем, что критикует действия офицера другого отряда. – Намдалени развернулись и ударили прежде, чем он добежал до крепости. Однако он храбрец. Проскочил под копьем и свалил врага! – Хатриш подергал себя за ухо, припоминая что-то. – Да, чуть не забыл. Твой приятель Апокавк потерял мизинец на правой руке.

– Бедняга, – сказал Скавр. – Как он это перенес?

– Он-то? Страшно зол на самого себя. Просил передать тебе, что сдуру начал рубить вместо того, чтобы колоть. Он в последний раз совершает подобную ошибку, так он и сказал.

Осталось только получить донесение от Гая Филиппа. Марк не слишком беспокоился. Крепость, которую собирался атаковать старший центурион, находилась гораздо дальше остальных. Но рано утром всадник принес весть о полном провале. Рассказ о неудаче был более чем уклончив. Скавр так и не добился всей правды, пока не встретил два дня спустя самого Гая Филиппа.

Все легионеры были выведены из захваченных откреплении. Там были оставлены видессианские гарнизоны – личные отряды крупных землевладельцев и нерегулярные партизанские соединения.

– Бывает, – пожал плечами старший центурион. – Хатриши, как положено, вылетели в поле с гиканьем-хихиканьем, визжали и свистели, чертям тошно было. Однако эти ублюдки в крепости запаслись катапультами. Об этом мы, естественно, ни сном ни духом не ведали, пока в нас не полетели камешки. Неплохо стреляли! Двух лошадей сплющили, один булыжник смахнул голову всаднику, да так чисто!.. Это здорово охладило боевой дух. Поэтому ложное отступление быстро превратилось в настоящее. – Гай Филипп поскреб ложкой жаркое. – Не могу их винить за это. Мы сидели под персиковыми деревьями до темноты, а потом тихо снялись и вернулись в лагерь. Некоторые солдаты жрали зеленые персики и заработали себе славный понос. Болваны.

Несмотря на эту неудачу, Скавр знал: в целом операция завершилась ca/%e.,. У него сильно забилось сердце при радостной мысли о том, что он может, наконец, перебраться на равнину. Все лето они прожили на холмах впроголодь. Конечно, отряды Дракса, объединившись, могут разбить легионеров. Но у Дракса было сейчас довольно и других хлопот.

x x x

Лютня издала настолько фальшивую ноту, что даже нечувствительное к музыке ухо Скавра отметило ее немузыкальность. Сенпат Свиодо сделал вид, что хочет выбросить инструмент.

– Хотел бы я снова оказаться в горах, – сказал молодой васпураканин. – Здесь слишком влажно. Невозможно хорошо настроить ее. Ах ты, моя милая, – нежно пропел он, обнимая лютню, как Неврат. – Тебе бы струны из чистого серебра. – И добавил, смеясь: – Надо было мне отложить на это деньги. Тогда ты, наверное, сейчас не предала бы меня, упрямая проказница.

С горячим энтузиазмом Сенпат пустился в рассуждения о преимуществах и недостатках разных струн. Марк тщательно скрывал скуку: даже чудесная музыка и общество доброго, веселого Сенпата не могли заставить его интересоваться темой беседы. Да и целый день пешего перехода был довольно утомителен. Поэтому трибун даже обрадовался появлению Луция Ворена.

– Ну, что опять? – спросил Марк. – Что сотворил Пуллион на этот раз?

Ворен моргнул.

– Ничего. Мы теперь с ним друзья навеки. Сейчас мы вместе стоим в карауле у восточных ворот. Там торчит йезд, который хочет говорить с тобой.

– Кто? – Скавр захлопал ресницами.

Сенпат уже неплохо понимал по-латыни. Он разобрал имя врага. Лютня издала резкий звук и замолчала. Трибун скрипнул зубами.

– О чем этот йезд хочет поговорить со мной?

– Не знаю. Стоит у ворот, на луке белая тряпка. У него нет копья. И шлема тоже нет, кстати говоря. На вид грязный бродяга, – сообщил Ворен с презрением.

Марк обменялся с Сенпатом быстрым взглядом. На лице васпураканина застыло странное выражение враждебности и недоумения. Скавр чувствовал то же самое.

– Веди его сюда, – сказал он.

Ворен отдал честь и убежал.

Несмотря на то что солдат – довольно едко и зло – описал жалкую внешность йезда, Марк все же ожидал увидеть более внушительную фигуру. Какого-нибудь командира, возможно, с макуранской кровью в жилах… Он думал, что сейчас появится высокий, худой, красивый человек с тонкими пальцами и печальными влажными глазами – как у того капитана, который защищал Клиат от Маврикия Гавра…

Но вместе с Вореном притащился щуплый кочевник, ничем не отличающийся от любого хамора на службе Империи. Ни один солдат даже не обернулся, чтобы посмотреть ему вслед. И вместе с тем его присутствие здесь, недалеко от Кизика, было ударом ножа в горло Империи.

Йезд тоже не был в восторге от того, что находится в лагере своих врагов. Он нервно озирался по сторонам, как бы высматривая возможность унести нога.

– Ты – Скавр? Ты – вождь? – спросил он на ломаном, но вполне понятном видессианском.

– Да, – ответил трибун каменно. – А ты кто такой?

– Севабарак, двоюродный брат Явлака, вождь клана Ментеше. Он послал меня тебе. Спрашивать: сколько денег у тебя. Думаю так: тебе нужно многомного денег.

– Почему, позволь узнать? – осведомился Марк. Он все еще не желал иметь никаких дел с йездами.

Но Севабарак вовсе не обиделся. Казалось, разговор начал его развлекать.

– Как правильно сказать… Вдребезги. Да. Мы вдребезги разнесли этих больших людей в железе. Мы делали лучше, чем ваша гнилая Империя. – Загибая пальцы на руке, кочевник начал перечислять: – У нас есть: Дракс, Баили, этот… Как его звать? Он называет себя «империя».

– Император, – машинально подсказал Скавр.

Сенпат Свиодо, стоявший позади Марка, ошеломленно вытаращил глаза.

«И Зигабен тоже, он в плену у йездов», – мелькнуло в голове у Марка.

Севабарак махнул рукой:

– Неважно, как его звать. Он у нас. Тургот, Сотэрик, Клосарт… А, нет! Клосарт умер. Два дня умер. Ну вот, у нас полный ночной горшок намдалени. Ты их хочешь – плати много-много золото. Иначе… – Глаза кочевника стали ледяными. – Посмотрим, долго ли будут жить под пыткой. Некоторые – месяц.

Марк пропустил угрозу мимо ушей. Сейчас ему в руки плывет идеальная возможность получить на золотом блюде подавленный мятеж и Дракса собственной хитроумной персоной – с перебитым хребтом. Если легионеры не будут зевать, то и йездов сумеют еще выбросить из этих плодородных равнин и с побережья…

И раз уж речь зашла о золоте…

– Пакимер! – закричал трибун…

Такая удача ему и не снилась. Трибун готов был покорно проглотить все торжествующие «Я же говорил тебе» Пакимера, лишь бы заполучить это золото.

Глава восьмая

Большая телега поскрипывала, катясь по степи. Ее колеса были в рост взрослого мужчины. Скрестив ноги, Горгид сидел на телеге, поверх груды пестрых одежд из козьей шерсти. Грек затачивал стиль острым наконечником меча, усмехаясь при мысли о Гае Филиппе: старший центурион небось полагал, что для оружия путешественник найдет иное, более подходящее применение.

Горгид потрогал наконечник стиля пальцем. Нормально. Взял табличку, покрытую воском. Надо же, как небрежно затер воск после того, как переписал заметки на пергаментный чистовик.

Задумавшись, грек потеребил мочку уха. Затем стиль быстро побежал по табличке, оставляя тонкие спиральные завитки снятого воска.

«Сравнительно с Видессом и Иездом великие степи значительно превосходят все цивилизованные государства по территориальным ресурсам. Если бы кочевники севера сумели каким-то образом объединиться под властью одного сильного вождя, то ни один народ не смог бы устоять перед ними. Однако управление у варваров лишено какой бы то ни было мудрости. Кочевники совершенно не используют гигантские пространства своих степей и оставляют втуне доступные им возможности».

Грек перечитал написанное. Совсем неплохо. Суховато и внятно. Немного напоминает Фукидида. Почерк у Горгида был мелкий и очень аккуратный.

Как будто это имеет хоть какое-то значение! Он фыркнул. Во всем этом чужом мире только он один и умел читать по-гречески. Хотя нет, не совсем так: Скавр тоже смог бы одолеть этот текст. Правда, с некоторыми усилиями. Но Скавр – в Видессе, неправдоподобно далеко от этого медленно продвигающегося по степи каравана.

Гуделин тоже делал какие-то заметки. Скорее всего, сочинял речь, которую намеревался произнести перед отцом Арига – Аргуном, каганом клана Серой Лошади. Скоро уже они предстанут перед ним. Самое долгое – через два дня.

Ланкин Скилицез, уютно свернувшись на толстой овечьей шкуре, сладко спал. И похрапывал во сне. Время от времени телега подскакивала на камнях, но это не могло его пробудить. Стиль Горгида вновь побежал по табличке.

"Неудивительно, что при таком положении дел аршаумам удалось «kb%a-(bl хаморов в восточную часть степи. Эта степь простирается столь далеко, что люди даже не знают, что происходит в ее дальних пределах. Аршаумы гораздо лучше приспособлены к кочевой жизни, нежели хаморы. Палатки аршаумов („юрты“ на их языке) устанавливаются на больших телегах. Таким образом, они не тратят времени на то, чтобы разбить лагерь. Кочевники вечно следуют за стадами коров, отарами овец, табунами лошадей, подобно тому, как стая дельфинов следует за косяками рыбешек».

Последнее сравнение показалось Горгиду очень удачным. Он перевел его на видессианский язык для Гуделина. Чиновник выразительно закатил глаза.

– Сравнение с акулами было бы куда удачнее, – сказал он. И пробормотал: – Ох, варварство…

Горгид счел за благо решить, будто последние слова относятся не к нему самому, а к аршаумам. И снова заскрипел по восковой табличке:

«Поскольку степные народы разобщены, то как Видесс, так и Иезд пытаются завоевать их, клан за кланом. Привлекая на свою сторону столь сильных и значительных каганов, как Аргун, обе державы надеются оказать таким образом влияние на менее могущественных вождей, чтобы те присоединились к своим влиятельным соседям».

Горгид отложил стиль и спросил у Гуделина:

– Как ты думаешь, что собирается предпринять этот Боргаз?

Скилицез неожиданно приоткрыл один глаз.

– Ничего хорошего для нас, – молвил он и снова погрузился в сон.

– Боюсь, он прав, – вздохнул Гуделин.

Одновременно с видессианами в страну аршаумов прибыл посол из Иезда. Он также намеревался перетянуть Аргуна на свою сторону. Пока что каган не сделал никакого выбора. Он предусмотрительно держал Боргаза подальше от посланников Видесса.

Неожиданно Горгиду пришла в голову удачная мысль. Он отложил стиль и табличку и высунул голову из юрты.

Агафий Псой медленно ехал на лошади позади телеги. Увидев грека, он приветственно кивнул. Псой и его солдаты держались постоянно настороже – они не доверяли кочевникам охранять посольство, а йездов не без оснований подозревали в том, что те могут совершить какую-нибудь подлость.

Грек обратился к молодому кочевнику, который управлял лошадьми, тянущими повозку с юртой.

– Да умножатся твои стада, – вежливо произнес он, пустив в ход свои уже неплохие познания в языке аршаумов.

– Да будут тучными твои животные, – столь же вежливо отозвался кочевник.

Как все аршаумы, он был невысок и худощав, но обладал при этом недюжинной силой. У него было плоское, скуластое, почти безбородое лицо. Тяжелые веки и складки у глаз оставляли такое впечатление, будто он постоянно щурится. Когда он улыбнулся, грек увидел белоснежные зубы и удивился этому.

Шерстяные штаны и кожаная куртка аршаума были украшены замшевыми полосками и разноцветными кисточками. На поясе он носил кривой меч и кинжал, за спиной – колчан со стрелами. Лук лежал рядом на деревянном сиденье. От кочевника исходил сильный запах прогорклого масла, которым он смазывал свои жесткие прямые черные волосы.

Солнце уже клонилось к западу, к низкой цепи холмов на горизонте. Эти холмы были первой переменой в пейзаже, что Горгид увидел за несколько недель пути. Позади простиралась голая однообразная степь.

Двое всадников неслись к каравану с запада, один – прямо к видессианскому посольству, другой – к юрте Боргаза, над которой колыхался флаг Иезда: черная пантера в прыжке на ржавом кровавом фоне. Да, умно – иметь при себе флаг своей державы. Неплохо было бы Туризину подумать об этом загодя.

Гонец обратился к греку на своем языке, но Горгид только покачал головой: он не понял. Кочевник пожал плечами и попытался заговорить на плохом хаморском. Почти никто из аршаумов не знал видессианского. Горгид нырнул обратно в юрту и разбудил Скилицеза – тот свободно изъяснялся на ,%ab-., наречии. Ворча, Скилицез выбрался наружу.

– Сегодня вечером мы предстанем перед шаманами, – сообщил он, после кратких переговоров с гонцом, своим спутникам. – Аршаумы хотят очистить нас от злых духов, прежде чем допустить к своему владыке.

Скилицез хорошо знал обычаи степняков, и предстоящая церемония не была для него новостью. Тем не менее его лицо стало более хмурым, чем обычно.

– Язычники, – процедил он сквозь зубы и очертил знак Фоса у сердца.

Гуделина, казалось, нимало не заботило то обстоятельство, что нынче же вечером ему надлежало пройти через странный чужеземный обряд, пусть даже и языческий.

Гонец все еще разговаривал с возницей, который правил юртой. Несмазанные ободы скрипели, телега неостановимо катилась на юг.

Горгид вопросительно глянул на Скилицеза. Тот объяснил:

– Нас везут к шаманам.

Примерно час спустя телега вошла в широкую долину, Оглянувшись, грек заметил телегу Боргаза – она тащилась примерно в двухстах метрах позади видессиан. Дважды аршаумы объезжали телеги, желая убедиться, что солдаты Псоя не смешиваются с йездами, охраняющими Боргаза. Остальные телеги, сопровождающие оба посольства, уже свернули к лагерю Аргуна.

Одинокая юрта на колесах стояла в долине. Лошади мирно паслись рядом. Из юрты вышел человек с факелом в руке. Горгид был слишком далеко, чтобы разглядеть все детали, но все же заметил: одежда на этом человеке была довольно необычной.

Возница сказал греку:

– Войди внутрь.

Скилицез объяснил:

– Если мы раньше времени увидим их священный костер, это может разрушить чары.

Горгид нехотя повиновался. Если ему не будет дозволено наблюдать, то как, спрашивается, он сможет изучать степные обычаи?

Горгид слышал треск хвороста в пламени костра. Слышал он, как Боргаз занял указанное ему место.

Возница подозвал кого-то. Ответ послышался сразу же. Отвечал старик.

– Можно выходить, – сказал Скилицез. Он повернулся и изумленно воззрился на Гуделина: – Фос милосердный! Ты что, до сих пор сочиняешь свою дурацкую речь?

– Всего лишь пытаюсь подобрать правильный антитезис, дабы сбалансировать прелюбопытнейший силлогизм, – невозмутимо отозвался бюрократ. Он нарочито важно черкнул еще одну заметку, исподтишка наблюдая за Скилицезом. Офицер уже пыхтел от злости. – Так. Пожалуй… сойдет! Многое, увы, будет безвозвратно утрачено при переводе… Что ж, пошли, Ланкин. Я не собираюсь заставлять их ждать, не знаю, как ты.

Как бы в подтверждение своих слов, чиновник первым откинул полог. Боргаз также выходил уже из своей юрты. Горгид почти не обращал на него внимания. Его внимание было полностью поглощено шаманами аршаумов.

Их было трое. Двое держались прямо – молодые, здоровые люди, третий же словно пригнулся под тяжестью прожитых лет. Должно быть, это он разговаривал с возницей. На всех троих были халаты из мягкой замши. Их необычная одежда, доходившая до колен, была покрыта таким количеством замшевых полосок, что казалась скорее лохматой звериной шкурой, нежели человеческим одеянием. Лица шалманов скрывали деревянные, обтянутые кожей маски духов – оскаленные, ярко раскрашенные в зеленый, фиолетовый и желтый цвета.

Озаренные сполохами костров, шаманы начали пляску. Время от времени они выкликали друг друга по именам. Голоса, искаженные масками, отзывались гулким эхом.

Горгид наблюдал за этой сценой с большим интересом, Скилицез – подозрительно. Пикридий Гуделин поклонился старшему шаману столь почтительно, словно перед ним был Бальзамон, Патриарх Видесса. Старый аршаум, неловкий в диковинной одежде, ответил поклоном и что-то /`.('-%a.

– Неплохо проделано, Пикридий, – нехотя признал Скилицез. – Этот старый хрыч говорит, что поначалу не знал, с кем увидеться сперва, а с кем потом: с йездами или с нами. Однако твои изысканные манеры помогли ему сделать правильный выбор.

Гуделин снова поклонился – так низко, как только позволяла его округлая фигура. Чернильная душа, он знает толк в помпезности, подумал Горгид. И дипломат искусный, не отнимешь.

Однако искусным дипломатом был, в своем роде, и Боргаз. Он сразу увидел, что не может повлиять на решение шамана. Поэтому йезд даже не попытался что-либо сделать. Он скрестил на груди руки, как бы желая подчеркнуть, что случившееся его не касается. Горгид следил за ним уголком глаза.

Шаманы выпевали у костра заклинания и бросали в пламя благовония, наполнившие воздух сладковатым запахом. Старик ударял при этом в бронзовый колокольчик.

– Отгоняет демонов, – доложил Скилицез.

Затем старший шаман достал маленький кожаный мешочек и высыпал в костер его содержимое. Огонь вспыхнул нестерпимо ярко. Белизна пламени на миг ослепила Горгида. От жара на лбу у грека выступил пот. Шаман – темное неясное пятно на фоне пылающего костра – приблизился к видессианам и заговорил.

– Что? – вдруг выкрикнул Скилицез по-видессиански. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и перейти на язык аршаумов.

Шаман повторил, махнув при этом рукой, как бы желая сказать: «Это же совсем просто, понимаете?»

– Ну?! – требовательно спросил у Скилицеза Гуделин.

– Если я правильно его понял… Боюсь, я понял его правильно, – начал Скилицез. – Он хочет, чтобы мы доказали, что не желаем Аргуну зла… Мы должны доказать чистоту своих намерений… – Он запнулся. – Мы должны пройти через костер. Если наши намерения действительно чисты, сказал шаман, то с нами ничего не случится. Если же нет… – Офицер заколебался и резко заключил;…то огонь сделает то, что обычно делает огонь.

– Вот так неожиданность. Гм… Я, пожалуй, с удовольствием отклонил бы честь быть первым, – произнес Гуделин.

Скилицез не дрогнул бы перед лицом любой опасности. Но сейчас этот закаленный офицер был близок к панике при одной только мысли о том, что придется довериться чарам какого-то язычника.

Горгид, скептик по натуре, обычно не верил тому, в чем не убедился на собственном опыте. Однако сейчас он почему-то не чувствовал никакого страха. Это удивило грека. Он вдруг поймал себя на том, что наблюдает за шаманом так внимательно, будто старик был его пациентом. А шаман просто излучал уверенность в собственных силах. Эта уверенность горела ярче костра, куда он только что бросил щепотку волшебного порошка.

– Думаю, ничего дурного с нами не случится, – сказал Горгид. Ответом ему были два одинаково несчастных взгляда – Скилицеза и Гуделина. В первый раз за долгое время путешествия солдат и чиновник пришли к полному единодушию.

Только теперь старый аршаум понял наконец, что видессиане колеблются. Приветливо махнув рукой, дабы ободрить смятенное посольство, шаман неуклюже зашагал к костру, миг – и пламя охватило его со всех сторон.

Однако смертоносный огонь не коснулся шамана. Старик сделал несколько шагов, потоптался в самой середине костра. Посольство Империи и стоявший неподалеку Боргаз смотрели на него во все глаза.

Когда старый аршаум вышел из пламени, они увидели: ни клочка на его лохматой одежде не обгорело. Шаман снова махнул рукой, приглашая последовать его примеру.

Несомненно, Гуделин был наделен своеобразным мужеством. Собравшись с духом, он сказал, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Не для того я добрался до самого края карты, чтобы пострадать от *.g%"-(*.

Он быстро приблизился к костру. Старый шаман дружески похлопал его по плечу, взял за руку и ввел в огонь. Языки пламени охватили обоих со всех сторон. Ланкин Скилицез прикусил губу, когда сквозь веселое потрескиванье костра донесся торжествующий голос Гуделина:

– Цел и невредим. Благодарю. Чувствую себя не хуже плохо прожаренного мяса.

Скилицез стиснул зубы и шагнул вперед. Невозмутимый шаман появился перед ним из пламени. Офицер начертил знак Фоса у сердца и принял протянутую руку шамана.

Через несколько минут от вернулся из пламени и доложил, лаконичный, как всегда:

– В порядке.

Затем старый шаман кивнул Горгиду. Несмотря на всю свою уверенность, грек ощутил легкую дрожь. В свете ослепительного белого пламени он сузил глаза. Интересно, сколько потребуется времени, чтобы жалкая улыбка Гуделина стала вновь нормальной? Однако рука старого шамана была холодной и твердой, она настойчиво тянула в огонь.

Как только Горгид вошел в костер, ощущение жара пропало. Было слегка прохладно, как в летний вечер. Он даже не вспотел. Грек раскрыл глаза. Белый свет окружал его, но не слепил. Глянув себе под ноги, он обнаружил, что не касается ногами красных углей. Шалман рядом с ним чтото тихо выпевал. Впереди была темнота. Ночь казалась еще более черной по сравнению с ярким светом, что окружал их.

Горгид неловко вывалился из костра. Гуделин подхватил грека и помог ему обрести равновесие. Как только глаза снова привыкли к темноте, Горгид увидел, что Скилицез завороженно глядит на костер.

– Только свет, – шептал офицер, потрясенный пережитым. – Это, должно быть, свет рая, исходящий от милосердного Фоса.

Гуделин был настроен более прозаически.

– Если все это имеет хоть какое-то отношение к Фосу, то огонь сделает из негодяя Боргаза свежий бифштекс, чем окажет нашей богоспасаемой Империи неоценимую услугу.

Горгид тоже втайне надеялся на это. Но через несколько минут шаман вышел из костра рука об руку с посланником Иезда. На этот раз грек внимательно посмотрел на Боргаза. Да, Вулгхаш, каган Иезда, не отправил к Аргуну какого-то мелкого князька-полуварвара. На подобную оплошность нечего было и рассчитывать. Предками Боргаза, несомненно, были макуране, древний народ с великой историей. Государство Макуран много веков было ровней Видессу. А потом из степей туда хлынули йезды…

Боргазу было лет сорок пять. Он был высок и худощав. На миг посланник Вулгхаша повернулся к старому шаману, и его профиль четко выделился на фоне пламени. Орлиный нос придавал его аристократическому лицу гневное выражение. Подбородок иезда сильно выступал вперед, скулы резко выдавались на лице. Густая курчавая черная борода и недлинные усы на верхней губе не скрывали рта – широкого, с большими, хорошо очерченными губами.

Боргаз приблизился к посланникам Империи с насмешливым полупоклоном.

– Любопытен весьма эксперимент сей, – заметил он. Он изъяснялся на языке Империи вычурно и старомодно, но акцент в его речи был очень слабым. – Кто бы мог помыслить, что сии варвары располагают столь могущественными колдунами?

Горгид ничего не сумел прочитать в черных глубинах его глаз. Несомненно, Боргаз был сильным, уверенным в себе человеком.

Реплика иезда заставила Скилицеза очнуться от раздумий. Он коснулся рукояти меча.

– Ну так как, не исправить ли мне то, в чем ошиблось пламя?

Боргаз спокойно встретил его яростный взгляд. У посла Йезда не было при себе оружия. Он невозмутимо вертел в пальцах блестящую бронзовую пуговицу (возможно, даже золотую). На нем был кафтан из плотной шерстяной ткани. Фалды этого кафтана сзади были длиннее, чем спереди. Под кафтаном видна была рубаха из легкой ткани, расшитой вертикальными f"%b-k,( полосами.

– Почему ты думаешь, что сердцем я чист менее твоего? – спросил он иронически.

Горгида поразили его руки – тонкие, изящные, с длинными пальцами. Руки хирурга, подумал грек.

– Потому что так и есть, проклятие, – отозвался Скилицез. Толмачу и воину не обязательно придерживаться этикета – в отличие от дипломата.

– Тише, тише, друг мой. – Гуделин положил руку на плечо Скилицеза. – Правда, скорее всего, заключается в том, что наш коллега из Иезда и сам колдун, хотя решительно не желает признаваться в этом. Ведь это его чары победили пламя.

Обращаясь исключительно к Скилицезу, Гуделин наблюдал за Боргазом: не вызовет ли это едкое замечание какого-нибудь неосторожного слова. Но Боргаз был слишком скрытен и не попался на столь простую удочку.

– Зачем мне магия? – молвил он, улыбаясь. Прочитать что-либо на его лице было не проще, чем на маске шамана. – Воистину желаю я этому Аргуну одного лишь добра, если, конечно, свершит он должное, но не непотребное.

На мгновение маска все-таки соскользнула – и обнажились клыки хищного зверя!

Виридовикс отхлебнул из бурдюка с кумысом. Таргитай громко рыгнул и погладил себя по животу.

– Хороший кумыс, – заметил он. – Мягкий и крепкий одновременно, как передние ноги мула.

– Говоришь, мула?

Виридовиксу все реже требовалась помощь Липоксая. Он уже многое понимал из речи хаморов, хотя при всякой возможности старался отвечать по-видессиански.

– Ну да, он и пахнет-то как ноги осла. Ах, как не хватает мне моего любимого винца.

Некоторые из кочевников усмехнулись. Другие, наоборот, нахмурились: не всем было по душе слушать, как кельт насмехается над их традиционным напитком.

– Что он говорит? – спросила жена Таргитая, Борэйн. Как все женщины в клане, она не понимала по-видессиански.

Вождь передал ей слева Виридовикса. Борэйн усмехнулась.

Жена вождя была крупной, полной женщиной, уже утратившей свою былую красоту. Как бы желая возместить потерю, она не отказывала себе в других радостях. Борэйн была очень смешлива, и когда она громко хохотала, точно маленькая девочка, ее могучий живот колыхался.

Глядя на прекрасную Сейрем, ее дочь, легко представить себе, сколь красива была Борэйн лет двадцать тому назад. Да, Сейрем очень красива…

– Если наш брат не любят кумыс, – сказало Сейрем Таргитаю, – то, может быть, ему больше по душе придется пуховый шатер.

– Что она говорит? – спросил Виридовикс у Липоксая.

– Пуховый шатер, – энари перевел выражение дословно. Липоксай, похоже, не считал, что требуется дополнительное разъяснение: для него самого «пуховый шатер» был вещью вполне обыденной.

– Клянусь хвостом моего самого сильного быка! – вскричал Таргитай. – Он не знает, что такое пуховый шатер! – Вождь повернулся к слугам. – Келермиш! Тарим! Треножник, подставки и семена – несите сюда!

Слуги стали рыться в кожаных мешках, что висели на северной стороне шатра. Младший, Тарим, принес круглый треножник, заполненный почти доверху большими плоскими камнями. Таргитай поставил треножник на огонь, чтобы разогреть камни.

Келермиш подал вождю небольшой мешочек размером с кулак, развязал шнурок и высыпал на ладонь какой-то мусор: зеленовато-коричневые листья, веточки и семена. Тщательно перемешал их.

При виде недоуменного взгляда Виридовикса Таргитай сказал:

– Это конопля.

– Ты собираешься делать веревку?

Как не хватало сейчас Виридовиксу Горгида! Всезнайка-грек растолковал бы ему, в чем смысл этой бессмыслицы. Таргитай в ответ b.+l*. фыркнул.

Тарим и Келермиш сняли с потолка тонкие пуховые одеяла и принялись укладывать их на колья вокруг костра – как бы сооружая шатер внутри шатра.

Таргитай посмотрел на треножник. Камни уже накалились докрасна. Удовлетворенно хмыкнув, он вытащил из огня бронзовый ковшик. Когда вождь хаморов аккуратно поставил ковшик перед Виридовиксом, остальные сгрудились рядом. Все они старались держаться поближе к кельту.

– Сегодня ночью ты получишь большое удовольствие.

– Ну да? А при чем тут эти камешки? Теплые камни могут согреть зимой комнату, но другого применения им я не вижу. Не могу же я их жевать.

Будь Таргитай видессианином, он уже разразился бы какой-нибудь замысловатой цветистой речью. Но Таргитай не любил красивой болтовни. Он просто бросил на раскаленные камни горсть толченых листьев и семян. Густое облако дыма поднялось над бронзовым ковшом. Запах был совсем не таким, какого ожидал Виридовикс, – он оказался гуще, со сладковатым привкусом. Ноздри кельта дрогнули.

– Чего ты ждешь? – спросил Таргитай. – Не теряй доброй травки. Наклонись, вдохни глубже.

Виридовикс наклонился над ковшиком так низко, что жар дохнул ему прямо в лицо. Кельт втянул ртом большой клуб дыма, поперхнулся и отчаянно закашлялся, пытаясь выплюнуть едкий дым. В груди и горле першило так, будто он наелся сухой травы или надышался смолой. Слезы текли у него по щекам.

– Мое несчастное обгоревшее горло, – сипло выдохнул он. Его голос прозвучал незнакомо. Куда только делся мягкий баритон кельта! По мнению кочевников, кашлял этот верзила довольно забавно. Их дружный хохот лишь ухудшил его плачевное состояние.

– Вот самый плохой способ дышать зельем. Ты только раздуваешь его, – весело хмыкнул Таргитай. Он мелко втягивал в себя дым, задерживая его в легких. Кельт даже испугался, что вождь сейчас лопнет. Но другие хаморы делали то же самое, улыбаясь с довольным видом.

– Он новичок, отец. Я думаю, ты сделал это нарочно, – обвиняюще сказала Сейрем. – Дай ему попробовать еще раз.

Вождь – суровый старый воин с густыми бровями и изогнутым носом – глядел так невозмутимо, так величественно, что, казалось, обвинить его в чем-либо было просто немыслимо. Подозревать подобного человека в том, что он озорничает?!

Таргитай бросил на горячие камни новую горсть семян и листьев. Новые клубы дыма поднялись в воздух. Вождь приглашающе махнул Виридовиксу.

На этот раз кельт вдохнул куда осторожнее – и не смог удержаться от новой гримасы. Как ни приятно пахла травка, дым рвал горло, точно наждак. Кельт снова кашлянул, но на этот раз удержал в себе дым, стиснув зубы.

Когда он наконец выдохнул, изо рта вылетело маленькое облачко пара, будто в холодное утро. Любопытно. Виридовикс размышлял над этим несколько секунд, которые, казалось, вились целую вечность. Тоже интересно. И необычно.

Виридовикс взглянул на Таргитая сквозь дымный воздух, становившийся все гуще и гуще. Вождь продолжал подбрасывать коноплю на треножник.

– Уф! Крепкая штука.

Таргитай снова втянул дым и не ответил.

На этот раз Внрндовикс не терял времени даром. Он глубоко вдохнул очередную порцию и почувствовал, что у него заслезились глаза. Тяжесть окутала его мягко и непреклонно. Ощущение было совершенно не таким, как после доброй выпивки. Кельт любил выпить и потом всегда был готов чтонибудь спеть или подраться. Но сейчас ему казалось, что он отделен от всего мира. Приятно. Он знал, что может взлететь. Может делать что угодно. Однако он не видел никакой необходимости делать хотя бы чтонибудь. Даже думать становилось тяжело.

Он сдался. Навалился на локоть, лениво глядя на кочевников. Одни, * * и он, лежали на кошмах. Другие переговаривались тихими, густыми, низкими голосами. Липоксай играл на костяной флейте. Ноты, сверкая в воздухе, увлекали Виридовикса за собой. Его глаза встретились с глазами Сейрем. Легкая улыбка скользнула по его лицу. Он был не прочь и поднапрячься… Но здесь был не рабский поселок, а Сейрем, к сожалению, не крестьянская девка, с которой можно развлекаться в свое удовольствие.

– Какая досада! – сказал он по-кельтски.

Борэйн заметила, какими жадными глазами кельт уставился на ее дочь. Она сказала что-то Сейрем – слишком быстро, чтобы Виридовикс мог разобрать. Обе громко рассмеялись.

Хаморы, к удивлению Виридовикса, вообще оказались добродушным и жизнерадостным народом. Просто раньше у кельта не было возможности присмотреться к ним поближе.

Сейрем спрятала лицо в ладонях и взглянула на Виридовикса сквозь раздвинутые пальцы. Знак безусловного внимания.

Он заулыбался еще шире.

– Что она тебе такого сказала, а? – спросил он.

Обе женщины снова рассмеялись, Борэйн показала, что не имеет ничего против того, чтобы Сейрем ответила. Заливаясь смехом, Сейрем сказала:

– Она повторила слова Азарми. Он у тебя такой же большой, как ты сам.

Фраза была произнесена на чужом языке. В голове кельта бродил туман. Поэтому ему потребовалось время, чтобы сообразить, что все это значит и кто такой «он». Когда до Виридовикса наконец дошел смысл сказанного, он ухмыльнулся.

– Прямо так вот и сказала? – Он уселся прямо, дабы показать, что рост у него действительно внушительный.

У шатра загремели копыта. Часовые обменялись криками со всадниками. Затем один из них просунул голову в шатер и позвал своего господина.

Для Виридовикса даже сидеть было нелегким делом. Однако Таргитай, громко выругавшись, тут же вскочил и, расталкивая в стороны людей, сгрудившихся у костра, быстрым шагом пошел к выходу. Когда он откинул полог, струя свежего воздуха коснулась ноздрей кельта. Он радостно и с облегчением вздохнул.

Один из всадников кричал что-то вождю. Последовала пауза, а потом – страшный взрыв ругательств.

Таргитай ворвался в шатер.

– Вставайте, бездельники, ленивые ящерицы! Кто-то устроил набег на пастухов!

Проклиная все на свете, кочевники стали подниматься на ноги. С молниеносной быстротой они начали срывать со стен шатра луки, колчаны со стрелами, мечи, доспехи из жесткой, вываренной кожи. Несколько человек надели металлические шлемы, но большинство просто нахлобучили меховые шапки.

Широкое лицо Таргитая потемнело от гнева. Когда Виридовикс замешкался, вождь обжег его яростным взглядом.

– Пойдем, я хочу, чтобы ты был с нами. Здесь пахнет Варатешем.

x x x

– Ну и ну… – Гуделин был одновременно и удивлен, и восхищен. – Кто бы мог подумать, что у варваров можно встретить такую роскошь, такое утонченное понятие об этикете?

Это замечание было сделано sotto voce, когда видессианское посольство подходило к юрте Аргуна.

Горгид не мог не согласиться с чиновником. Могущественный каган аршаумов развел впечатляющих церемоний ничуть не меньше, чем некогда губернатор города Имброс Раден Ворцез, который пытался поразить воображение римлян, когда те только что оказались в Видессе.

Вместо зонтоносцев высокое положение владыки подчеркивал кочевник, стоявший с копьем в руке у входа в юрту. Под начищенным до блеска наконечником копья развевались три бунчука. Воин был неподвижен, как !`.-'." o статуя. Другие – не принимавшие такого явного участия в ритуале, но тем не менее охранники – находились здесь же, справа и слева, с луками наготове.

В телегу с юртой была впряжена обычная степная лошадка, сейчас также неподвижная. Ее серая шкура была отмыта и начищена так, что отливала на солнце серебром, а негустая грива и хвост, тщательно расчесанные, украшены желтыми и оранжевыми лентами. Седло покрывал изумительный по красоте орнамент, а уздечка сверкала золотыми бляшками с узором в виде голов грифонов. Спину лошади покрыли великолепной мягкой оранжевой тканью, которая соединялась у груди, живота и хвоста животного застежками из позолоченной кожи. По краям попоны вились орнаменты: грифы, нападающие на козлов.

Юрта стояла на двухколесной повозке. В отличие от других юрт, которые видел Горгид, эта была круглой только наполовину. У плоского входа висел черный шерстяной занавес. Еще три бунчука реяли на тонком шесте над самым входом.

Воин с копьем повернулся и произнес несколько слов сквозь черный занавес. Горгид уловил фразу «посольство Видесса» – он уже слышал ее несколько раз с тех пор, как отряд пересек Шаум. Возникла пауза. Казалось, за занавесом вообще никого нет, но затем он откинулся в сторону. Пауза явно была рассчитана на то, чтобы произвести драматический эффект.

Изнутри юрта была также выложена черной тканью. Из-за этого фигура Аргуна, сидевшего в кресле с высокой спинкой, казалась еще более впечатляющей.

Аргун был суровым человеком, встретившим в жизни немало испытаний. Его сын Ариг, стоявший по правую руку от кресла и приветственно улыбавшийся входившим видессианам, был очень похож на отца. Теперь это сходство бросалось в глаза. У обоих – черные волосы и тонкие усы с серебристой сединой, но морщины на лице Аргуна были куда глубже. При виде Аргуна уже сейчас можно было догадаться, каков будет Ариг в старости.

Аргун был одет в те же меха и украшенную бахромой кожаную куртку, что и его подданные. Одежда кагана была сделана искусно, но без лишней вычурности. Единственным знаком, подчеркивающим его высокое положение, был серый бунчук – символ клана, висевший у него на поясе.

Слева от Аргуна стоял высокий худощавый юноша лет восемнадцати – явно из семьи кагана. Он имел сходство и с Аргуном, и с Аригом, но был куда более красив. Юноша, казалось, хорошо понимал это. Его глаза уверенно скользили по приближающимся посланникам. Он был одет в тунику и штаны, покрытые почти такой же тонкой бахромой, как одежда шаманов. На поясе поблескивали золотые бляхи, нефрит и яшма, а красивые кожаные сапоги были украшены узором из серебряных нитей. Острые скулы, чистая золотистая кожа, ноздри, изогнутые, как крылья чайки, – все это ударило Горгида, словно кулаком.

Гуделин как глава экспедиции выступил вперед и преклонил перед Аргуном колено – не полная проскинеза, какой приветствовали Автократора Видессиан, но первый шаг к тому. Столь же низко поклонился Гуделин Аригу и незнакомому принцу, стоящему слева от трона.

Скилицез, на котором лежала обязанность толмача, последовал примеру Гуделина.

– Ваше Величество, величайший и могущественный каган, владыка Аргун, Ваше Высочество, достойный отпрыск и наследователь, принц Ариг, владыка… – Титулы с дивной легкостью срывались с губ Гуделина. Затем он запнулся, не зная, как титуловать стоящего слева от Аргуна юношу.

Ариг тихо произнес несколько слов. Юноша наградил Гуделина улыбкой – немного кислой – и ответил короткой фразой. Его голос был высоким и приятным, но в нем звучали самоуверенные нотки.

– Его зовут Дизабул, он сын Аргуна, – перевел Скилицез.

– Младший сын, – прямо и с нарочитым презрением добавил Ариг, метнув на Дизабула неприязненный взгляд.

Брат – видимо, великолепно сознающий свою красоту, – сделал вид, что Арига вообще не существует. Младший сын Аргуна держался с /.$g%`*-cb.) уверенностью.

Не обратив внимания на эту маленькую семенную перепалку, Гуделин представил Аргуну и его сыновьям членов имперского посольства. Горгид удивился сам себе, когда склонился перед Дизабулом в низком поклоне. Ему хотелось снова и снова видеть это лицо, хотя красивые черты и были отмечены печатью заносчивости. Давно он не видел таких прекрасных лиц.

Пока каган обменивался приветствиями с посланцами Автократора, остальные кочевники из клана Серой Лошади наблюдали за происходящим из юрт, стоящих на некотором расстоянии от обиталища их повелителя. Когда Скилицез начал переводить слова Гуделина на язык аршаумов, множество любопытных лиц показалось у пологов юрт и закрытых от солнца соломенными циновками окон.

– Его Императорское Величество Автократор Видессиан Туризин Гавр присылает великому кагану эти дары.

Несколько солдат Агафия Псоя выступили вперед и поднесли правителю аршаумов подарки Императора. Псой подчеркнул торжественность момента с той грубой простотой, которая живо напомнила Горгиду Гая Филиппа. Один за другим солдаты подходили к трону Аргуна и клали дары перед ним на пол юрты, а затем тотчас же отходили.

– В знак нашей будущей дружбы Его Императорское Величество преподносит тебе золото.

Маленький, но тяжелый кожаный мешочек мелодично звякнул.

Ариг заговорил с отцом. Скилицез чуть дернул уголком рта в полуулыбке, когда перевел:

– Это старые золотые монеты, Ариг сам их проверял.

Ариг был достаточно умен, чтобы настоять на качестве золотых монет: войны и восстания, захлестывавшие Видесс на протяжении последних нескольких десятилетии, заставили имперские власти чеканить золотые с добавками меди или серебра. Судя по улыбке Аргуна, каган тоже знал об этом.

Дизабулу церемония явно начала приедаться.

Гуделин слегка замешкался, но быстро пришел в себя.

– Серебро для великого кагана!

Превалий, сын Хараваша, принес большой мешок и положил его позади первого. Металлическое пение монет было высокого тона, но не менее приятным.

– Украшения для прекрасных женщин кагана, пополнение в его сокровищницу: рубины, топазы, опалы, горящие, как огонь, жемчуг, сияющий, словно лунный свет!

Когда солдат поднес очередной дар, Гуделин открыл мешочек и показал на ладони сверкающую жемчужину. Горгид мысленно поставил ему высший балл за сообразительность: Аргун, который всю жизнь провел вдали от моря, вряд ли когда-нибудь видел жемчуг. Каган наклонился вперед, разглядывая жемчужину, удовлетворенно кивнул и снова откинулся на спинку стула.

– Превосходные одеяния для величайшего кагана!

Одни халаты были расшиты золотыми нитями, другие – бархатные или белоснежные, батистовые – украшены золотом и серебром, богатым орнаментом, драгоценными камнями.

На этот раз подарки пробудили интерес Дизабула. Его отец остался к одеждам равнодушен.

– И, наконец, последний дар, высочайший знак уважения. Автократор Видессиан преподносит великому кагану сапоги, окрашенные в императорский пурпур.

Только Император Видесса имел право носить сапоги пурпурного цвета. Если он приглашал кого-то разделить с ним этот символ могущества, то только в знак величайшего уважения. Князь Томонд Намдаленский не носил пурпурных сапог.

Переводя свои слова через Арига, Аргун отвечал:

– Прекрасные дары. Сопровождают ли их какие-либо слова?

– Слова? Будет ли петух кукарекать? Станет ли ворона каркать? – пробормотал Скилицез по-видессианскя, пока Гуделин набирал полную грудь воздуха, готовясь к новому извержению риторического вулкана. Ариг тоже усмехнулся, но, будучи сторонником Видесса, не стал переводить отцу o'"(b%+l-cn шутку Скилицеза.

Гуделин зло покосился на своего товарища и приступил к торжественной речи, коею приготовлял не единый уж день:

– О мужественный и наиславнейший Аргун! Наш великий Император, Автократор Видессиан, державный Туризин Гавр, через меня, своего посланника, желает, дабы удача всегда и вечно сопутствовала тебе во всех начинаниях твоих, равно как желает он и того, чтобы вечные узы дружбы соединяли тебя и наиславнейший клан твой с Империей Видесс! Сокровеннейшее желание моего владыки – дабы ты выказывал свою доброту также нам, посланникам великой Империи. Да поразишь ты смертью и поражением великим всех твоих врагов! Да наградишь ты любовью друзей своих! Пусть никогда не проляжет злая вражда между народами нашими, ибо неприязнь губительна для уз дружбы, в то время как…

– Помедленнее, дьявол по твою душу! – отчаянно прошептал Скилицеэ. – Я давно уже перестал соображать, что ты там несешь. Как же мне переводить, да еще так, чтобы и они это поняли?

– Им не обязательно понимать все это в точных деталях, – ответствовал Гуделин и торжественно взмахнул рукой. – Я всего лишь произношу то, что необходимо в подобных случаях. – Он снова поклонился Аргуну. – Люди клана Серой Лошади и все чада твои и домочадцы, какие только есть у тебя, величайший каган, – все они приятны сердцам нашим и близки душам нашим. Пусть же неприязнь никогда не закрадывается в наши отношения, равно как и в отношения между нашими державами.

Он отступил на шаг в знак того, что речь его закончена.

– Очень красиво, – произнес Ариг. Годы, проведенные в Видессе, помогли старшему сыну кагана лучше оценить риторические перлы Гуделина, чем это могли сделать его отец или брат.

– Я… – перебил его каган.

Ариг кивнул, немного растерявшись. В присутствии Аргуна он был всего лишь почтительным сычом – от чего также немного отвык, находясь в столице Империи в качестве высокого посла могущественного народа аршаумов.

– Мой отец желает отвечать вам через меня. Не обижайся, Ланкин. Ты хорошо говоришь на нашем языке, но…

– Разумеется, – быстро согласился Скилицез.

– Это высокая честь для нас – услышать ответ кагана, – добавил Гуделин изысканно.

Горгид приготовился выслушать еще одну высокопарную речь. Но Аргун произнес две лаконичные фразы и замолчал.

Его сын перевел:

– Приношу свою благодарность за подарки. Я приму окончательное решение после того, как выслушаю слова, присланные мне из Иезда.

Гуделин разинул рот.

– И это все? – пискнул он. Чиновник растерялся до такой степени, что разом позабыл и манеры, и риторику, и красивые слова. Он выглядел так, словно его пырнули ножом. Затем, опомнившись, Гуделин медленно, с поклонами, отступил в сторону.

– «Приношу свою благодарность за подарки». И все! – Бюрократ выругался так сочно, словно всю жизнь провел в казарме.

– Ты говорил очень хорошо. Аргун ответил тебе так кратко, потому что стиль кочевников отличается от имперского, – сказал Гуделину Горгид. – Кочевники умеют наслаждаться видессианским красноречием не хуже имперцев. Вспомни Олбиопа! Аргун, как мне кажется, умный и хитрый вождь. А ты что, ждал, что он сразу скажет тебе «да» или «нет», не выслушав предварительно обе стороны?

Гуделин, немного утешенный, покачал головой.

– Я бы очень хотел этого, – сказал Скилицез.

Боргаз, посол из Иезда, уже сходил в юрту кагана. Скилицез провожал его таким гневным взглядом, будто они встретились на поле битвы.

Как и Гуделин, посол Иезда преклонил перед Аргуном колено, но величие момента немного нарушила мелкая неприятность: черная шелковая шапочка упала с головы Боргаза. Однако йезд быстро пришел в себя и заговорил с каганом на языке аршаумов.

– Чума! – одновременно произнесли Горгид и Гуделин. Затем грек сказал:

– Но одного этого недостаточно, чтобы заставить Аргуна склониться на его сторону.

– Ш-ш!.. – Скилицеэ послушал немного и добавил: – Все не так уж плохо. У негодяя довольно жесткий хаморский акцент. Этого вполне достаточно, чтобы заставить любого аршаума смотреть на него сверху вниз.

– О чем он говорит? – спросил Гуделнн.

– Та же чушь, что молол ты, Пикридий. Дружба, приязнь… А, нет, подожди-ка. Что-то новенькое. Он говорит, что Вулгхаш – чтоб его заморозил Скотос! – знает, какой великий воин – вождь Аргун, и посылает ему дар, достойный воина.

Повинуясь властному, отточенному жесту Боргаза, один из йездов положил перед каганом ножны из полированной бронзы, украшенной разноцветной эмалью. Бросив взгляд на лучников-аршаумов, посол Иезда вытащил из ножен кривой меч и показал его Аргуну.

Это было прекрасное, смертоносное оружие, великолепное изделие искусного мастера. Рукоять меча была обвита золотым шнуром, оканчивающимся у самого основания сверкающей стали.

После долгой цветистой речи Боргаз снова вложил меч в ножны и протянул его кагану. Аргун вынул меч, посмотрел, удобно ли он лежит в руке, хорошо ли сбалансирован, а затем улыбнулся и пристегнул ножны к поясу.

Боргаз улыбнулся в ответ и с поклоном подал такие же мечи сыновьям кагана. Они отличались от первого только тем, что шнур, обвивающий рукоять, был не золотым, а серебряным.

Принимая оружие от иезда, Дизабул облизал сухие губы. Даже Ариг взял меч, не колеблясь. На мгновение все забыли о видессианах. Имперцы ревниво наблюдали за реакцией семьи кагана на дары Вулгхаша. Скилицез скрежетал зубами от злости.

– Мы должны были подумать об этом.

– Да, – горестно согласился Гуделин. – Эти простые степные варвары – суровый народ. Они с большей радостью видят оружие, нежели парадные одежды.

Горгид, как всегда, пустился в рассуждения.

– Не следует судить других по себе. Например, мы, греки, обыкновенно сжигаем своих умерших, в то время как в Индии…

Он умолк на полуслове и покраснел: Индия, Греция – в этом мире их имена были пустым звуком.

Боргаз продолжал выкладывать перед каганом дорогое оружие: кинжалы с позолотой на лезвии, украшенные чеканкой, изображающей охотничьи сценки; двойные луки, укрепленные рогом, отполированные и покрытые сверкающим лаком; стрелы из кленовой древесины, украшенные перьями фазана и вложенные в колчаны из змеиной кожи; высокие остроконечные шлемы, усыпанные драгоценностями.

Днзабул надевал на себя все доспехи и оружие, предложенное ему. К тому времени как Боргаз откланивался, младший сын кагана был похож на ходячий оружейный склад. Нежно поглаживая рукоять нового меча, Дизабул горячо заговорил с отцом. Его голос звучал высоко и возбужденно: он явно пытался в чем-то убедить Аргуна.

Боргаз ухмыльнулся видессианам. Он был доволен. Скилицез стиснул зубы так, что на скулах у него выступили белые пятна. Он едва сдерживался, чтобы не броситься на йезда.

– Этот щенок хочет выкинуть нас из земли своего отца, а еще лучше – бросить в яму. Он ужасно доволен своими новыми игрушками. Он именует нас самыми бесполезными дураками, каких только сумел откопать в Видессе бездельник и неженка Ариг.

Старший сын Аргуна в ответ на это оскорбление вспыхнул. Каган рявкнул на обоих сыновей. Дизабул пытался что-то говорить еще и замолчал, лишь когда Аргун привстал на троне. Боргаз сделал вид, что ничего не заметил. Однако самоуверенность йезда поутихла, когда Аргун отпустил его с таким же кратким «напутствием», что и Гуделина.

– Подарки великолепны, говорит он, – доложил Скилицез, – но для b.#., чтобы заключить союз, нужно некоторое время. Он хочет все серьезно обдумать.

Видессианский офицер, казалось, едва верил собственным ушам.

– Он действительно умный вождь, – сказал Горгид.

– Да уж. Доит двух коровок, не отдавая предпочтения ни одной из них, – заметил Гуделин. В его тоне звучало облегчение. – Тем лучше. Игра пока что идет на равных.

Издав громкий стон, Виридовикс неуклюже спрыгнул с коня. Три дня, проведенных в седле, утомили его так, что он готов был взорваться по любому пустяку. Как и прежде, он искренне восхищался выносливостью кочевников. Едва они вскакивали в седло, как, казалось, превращались в этих… Как там называл их Горгид?.. Которые наполовину лошадь, наполовину человек?.. Не сумев вспомнить мудреное греческое слово, кельт пробормотал ругательство.

Впрочем, то, что они увидели, мало располагало к размышлениям. Ветер доносил тошнотворно-сладкий густой запах тления. Смерть смердела. Таргитай мрачно смотрел по сторонам, пока кельт прыгал, стараясь восстановить кровообращение в онемевших ногах.

– Еще один такой поход, и я стану кривоногим, как ваши хаморские дамы.

Шутка не слишком позабавила вождя кочевников.

– Побереги остроты для женщин. Тут не место смеяться.

Виридовикс густо покраснел. Но Таргитай не заметил этого. Его взгляд был прикован к побоищу.

Неделю назад, когда пастухи нашли это в степи, все здесь, должно быть, выглядело куда ужасней. Но даже теперь, когда вороны, грифы и гиены вдоволь насытились падалью, того, что еще оставалось, было достаточно, чтобы кровь заледенела в жилах. «Бойня» – слишком мягкое слово для обозначения той резни, что произошла здесь. Пятьдесят коров. Пятьдесят. Земля была все еще темной от крови, вытекшей из перерезанных жил.

Что-то зловещее, необъяснимое чудилось в этом бандитском налете на стадо. Зачем убивать? Убивать так бессмысленно? Стада существуют для того, чтобы давать пищу и одежду. Их крали, но никогда не резали попусту. Жизнь в степи слишком скудна и сурова, чтобы убивать ради убийства. Даже во время войны победители лишь отбирали стада у побежденных врагов. Коровы и овцы – не мишень, а цель войны. Богатство. Так было всегда.

Но не здесь и не сейчас. Несчастные животные, лежавшие там, где застигла их смерть, были зрелищем даже более горестным, чем павшие на поле боя воины. У животных нет выбора. Они не имеют ни одного шанса уйти от злой судьбы. А судьба их оказалась жестокой, невероятно жестокой. Трупы изрезаны, в большие раны втерта грязь, чтобы испортить мясо. Шкуры облиты каким-то вонючим маслом, чтобы и их нельзя было использовать. Клан Таргитая не сумел бы найти применения заколотым животным даже в том случае, если бы обнаружил их через час после бойни.

Сын вождя, Батбайян, переходил от туши к туше, качая головой и дергая себя за бородку. Он безуспешно пытался осознать увиденное. Наконец он беспомощно повернулся к отцу.

– Должно быть, они сошли с ума или заболели бешенством, как собаки! – вырвалось у него.

Вождь ответил печально:

– Хотел бы я, чтобы ты был прав, сынок. Это работа Варатеша. Он хочет запугать меня. Чтобы я пожалел, что мы взяли к себе чужеземца.

Он мотнул головой в сторону Виридовикса. Этот жест был общим у отца и сына.

Холодная жестокость, которую увидел здесь кельт, вызвала у него иное воспоминание: тело убитого часового у стен Видесса во время осады столицы. Тогда легионеры вместе с Туризином Гавром пытались выбить из города узурпаторов Сфранцезов. Изуродованное тело Дукицеза, кроме прочих увечий, несло на себе еще одну примету. Имя, вырезанное на лбу ножом: «Ршава». Потребовалась простая перестановка букв, чтобы прочитать имя c!()fk…

– Авшар. Это дело рук Авшара, – сказал кельт. – Я пытался рассказать тебе о нем раньше, но ты не слушал меня. Свидетели боги, не могу винить тебя за это! Ты еще не встречался с ним. Выслушай меня теперь!

Путая хаморские и видессианские слова, кельт поведал Таргитаю обо всем, что знал: о Дукицезе, о поединке князя-колдуна со Скавром в первые дни жизни римлян в столице, о битве под Марагхой, о том, что случилось после битвы, о голове Маврикия, о Тронной Палате и колдовстве Авшара, сделавшем бандитов неуязвимыми для стали…

Грязь и жестокость последнего поступка потрясли кочевников.

– Он сотворил чары, изувечив и убив женщину? – переспросил Таргитай, как бы сомневаясь в том, что понял правильно. Казалось, вождь не верит своим ушам.

– И ее нерожденное дитя, вырванное из чрева матери, – подтвердил кельт.

Кочевник содрогнулся. Резня скота вызвала у него холодную ненависть. Но теперь он понял, что столкнулся со злодеянием, хуже которого помыслить было невозможно.

Батбайян закричал:

– Так избавимся же от него! Спалим его в шатре, а заодно и всех его прихвостней!

Глядя на павшее стадо и думая о словах Виридовикса, которые все еще звучали в ушах, хаморы согласно зашумели:

– Смерть ублюдку!

Наконец Таргитай тоже сказал «да», но очень тихо. Там, где его люди видели только ужас, он увидел могущество.

– Да, – сказал вождь и добавил: – Если сумеем. – Он мрачно поглядел на Виридовикса. – Вижу, настало время поднимать кланы на Варатеша и этого твоего Авшара.

– Давно пора, – тут же согласился Виридовикс.

Батбайян яростно кивнул.

Но, несмотря на громовые обещания Таргитая выступить в поход против бандитского вожака, неделя проходила за неделей, а никаких изменений не происходило.

– Ты – из Видесса, чужеземец, там каган… э-э… император, он говорит людям: «Делайте так» – и они делают так. Иначе – теряют голову. В степях все не так. Хорошо. Я пойду к Ариапиту из клана Реки Огл, я пойду к Анакару из клана Пятнистых Котов, я пойду к Кробузу из клана Прыгающих Козлов. Я скажу им: надо подстричь шерсть у Варатеша. Сделаем вместе! Они спросят сразу: «Кто поведет людей?» Я скажу: «Я поведу людей». Они скажут: «Вот Таргитай, он хочет бросить волчью шкуру своего клана до Королевского Клана!» Никто не станет со мной разговаривать больше.

– До Королевского Клана? – переспросил кельт.

– А, не знаешь… Иногда один клан становится сильнее всех. Правит всей степью – иногда долго, иногда целую человеческую жизнь. Потом другие кланы сбрасывают иго его власти. – В глазах Таргитая затеплился жадный огонь. – Каждый каган мечтает основать Королевский Клан. Страшно, если сосед опередит тебя. Все следят друг за другом, чтобы никто не стал слишком сильным.

– Вот оно что…

Виридовикс ступил на знакомую почву. В Галлии, до прихода римлян, племена постоянно враждовали из-за главенства, вступая в схватки и плетя заговоры друг против друга. Клан эдуи прочно удерживал главенствующее положение в Галин, пока племена секванов и юбов с Рейна не объединились…

Глаза кельта засияли зеленым огнем, он хлопнул в ладоши и громко вскрикнул от радости.

От неожиданности Таргитай резко повернулся к нему, хватаясь за меч.

– Ну а если ты скажешь этому старому Карабузу и его Пятнистым Хомякам, что Варатеш хочет основать Королевский Клак? Посадить над степью своих бандитов? Ведь это, кстати, правда. Карабуз скорее из кожи "k"%`-%bao, чем допустит такое!

Кельт почти слышал, как мысли лихорадочно затопотали в голове у вождя. Наконец Таргитай взглянул на своего сына. Батбайян уставился на Виридовикса со смешанным выражением изумления и восхищения. Этого юношу еще можно удивить вещами, до которых он сам бы никогда не додумался.

– Хм, – сказал наконец Таргитай.

Кельт понял, что победил.

– Поведи людей, отец, – воскликнул Батбайян, – и ты сам станешь великим королевским каганом!

– Я? Чепуха! – ворчливо ответил Таргитай. Но Виридовикс видел, как эта мысль уже мелькнула в глазах вождя – прежде чем сын выразил ее словами. Кельт только усмехнулся.

x x x

Подцепив ножом последний кусочек тушеной зайчатины, Дизабул громко зачавкал – в степи это считалось признаком хорошего тона. На коленях у него лежала миска из проваренной кожи. После такой обработки кожа становилась жесткой, как камень.

Младший сын кагана привстал. Слуга снял деревянными щипцами кусочки жарившегося над огнем мяса и наполнил миску доверху. Со словами благодарности Дизабул снова уселся. Повернувшись к Боргазу, он прошептал что-то и нежно погладил ножны изящного кинжала, который вручил ему на приеме у Аргуса посол Иезда. Сияющая улыбка осветила лицо Дизабула.

Прихлебывая кумыс из золотого кубка, Горгид втайне восхищался юношей. Этот баловень неожиданно разбудил в его душе сладкую боль. По обычаю, Аргун дал видессианскому посольству несколько девушек. Хотя Горгид знал, что ради необходимости мог справиться с этим делом, женщины не доставляли ему удовольствия. Он вспомнил Квинта Глабрио, его тонкое, нервное лицо, и снова заныла незаживающая рана. Младший центурион, пошучивая и в то же время не скрывая неприязни, бывало, вспоминал время, проведенное с видессианской девушкой. «Дамарис заслуживала, мне кажется, чего-то иного, – сказал он однажды и добавил с сухим смешком: – Безусловно, она тоже так считала». Совместная жизнь Глабрио с Дамарис треснула, и довольно шумно, под грохот бьющейся посуды.

Воспоминание о Глабрио помогло отвлечься от красавца Дизабула. Римлянин был другом, воином, мужественным человеком. Юный аршаум каждым своим жестом доказывал, что он не более чем себялюбивый, испорченный юнец, капризный и вспыльчивый. Горгид успел узнать, что у него были сын и две дочери от рабынь.

Грек снова отпил из кубка…

И все же он красив, как Александр Македонский!..

Погруженный в размышления о Дизабуле, Горгид почти не обращал внимания на большой шатер, где проходило пиршество. Это было несправедливо: великолепная юрта для торжеств была степным аналогом императорского дворца. Эта юрта была самой большой из всех, что греку доводилось видеть. В диаметре она достигала пятнадцати метров. Ее тянули двадцать две лошади. Снаружи мягкие покрывала были выкрашены в белый цвет, поэтому сна хорошо выделялась на фоне унылого степного пейзажа. На окнах внутри шатра висели шелковые занавески, такой же тонкой работы, что и изделия Империи – а Видесс славился своими шелками. По зеленой и оранжевой ткани неслись лошади, изображенные грубовато, схематично, но вместе с тем с немалой выдумкой.

Аргун, его сыновья и оба соперничающих посольства сидели у огня на кошмах из толстой мягкой шерсти. Старейшины клана восседали, скрестив нот, вокруг кагана двумя большими кругами. Гости развалились, кто как хотел. Если с детства не привыкать к этой позе, то ноги здорово затекают,

Ариг сидел справа от отца. Сперва он тоже скрестил ноги, но затем сдался и, резко качнув головой, уселся как все видессиане. Его колени сухо щелкнули, когда он с явным облегчением распрямил их.

– Ты слишком много времени провел в Видессе, – сказал ему Скилицез.

Дизабул метнул на брата взгляд, сказавший яснее всяких слов о том, gb. лично он был бы счастлив, останься Ариг в Империи навсегда.

– Пока мы не прибыли в Аршаум, я даже не знал, что у тебя есть брат, – сказал Аригу Гуделин. Стало быть, не только Горгид заметил этот ядовитый взор.

– Да я и сам почти забыл о нем, – отозвался Ариг, небрежно махнув рукой в сторону Дизабула.

На скуластом лице юноши выступила краска. Он тихо зарычал. По сравнению с этим гневный взгляд, брошенный недавно, мог показаться просто дружеским.

Слуги сновали взад-вперед, наполняя кубки кумысом из серебряных кувшинов и поднося блюда тем, кто сидел далеко от костра. После жареной зайчатины перед пирующими появилась жареная птица огромных размеров.

– Что это? – спросил Горгид.

Ариг ответил:

– Аист. И неплохо приготовленный. Я не ел его мяса уже много лет.

С этими словами Ариг стал жадно рвать мясо с ножки птицы. Как и все кочевники, старший сын кагана обладал крепкими белыми зубами.

Грек держался куда более осторожно. Мясо аиста оказалось очень вкусным, что не помешало ему быть жестким, как вываренная кожа. Жареная говядина, баранина и тушеный говяжий желудок со специями понравились Горгиду куда больше. Не говоря уже о сырах, как твердых, так и мягких, нашпигованных сладкими голубыми ягодами.

Кроме кумыса, на торжестве в изобилии подавали свежее коровье молоко, а также кобылье и козье. Ни один из этих напитков не привлекал Горгида. Сейчас он многое бы отдал за глоток настоящего вина и горсть соленых оливок.

Когда грек сказал об этом Аригу, тот покачал головой с гримасой отвращения:

– Вино – хорошая вещь. Но сколько я жил в Видессе, не успел привыкнуть к оливкам. Не очень-то они приятны. А имперцы суют их во все подряд. И оливковое масло страшно воняет.

То, что жгли в светильниках аршаумы, греку, в свою очередь, казалось необычайно жирным и вонючим.

Беседа в шатре угасла. Мешало не только незнание чужих языков. Ариг предупредил видессиан, что у аршаумов есть обычай: во время пиршества запрещается обсуждать серьезные дела.

Боргаз, казалось, был наделен даром причинять неприятности и создавать скверные ситуации. Вот и сейчас он опасно лавировал на самом краю пропасти и, казалось, вот-вот нарушит запрет вести разговоры на важные темы. Не затрагивая вопроса о том, зачем он прибыл в степи, Боргаз стал хвастать могуществом Иезда и славой кагана Вулгхаша. Скилицез переводил его хвастливые речи. Гнев видессианского офицера нарастал с каждой минутой. Глаза у Боргаза искрились. Он продолжал расписывать подвиги великого Вулгхаша. Он ни слова не сказал против Видесса – о, нет! – но каждой фразой умело принижал достоинство Империи. Костяшки пальцев Скилицеза побелели, с такой силой видессианин сжал свой кубок. Старейшины уже начали пересмеиваться при виде ярости, которую тот еле сдерживал.

– Сейчас я кое-что скажу этому грязному лжецу! – зарычал он.

– Нет! – произнесли одновременно Ариг и Гуделин.

– Если ты ему ответишь, – сказал Гуделин, – то выставишь себя в невыгодном свете, а он окажется героем. Разве ты не видишь этого?

– А что, лучше пусть от тебя отгрызают кусочек за кусочком? Пусть тебя рвут на части подлыми словами?

Удивляясь собственной смелости, Горгид произнес:

– Я могу рассказать одну историю, которая быстро поставит его на место.

Скилицез, Гуделин и Ариг ошеломленно уставились на него. Для видессиан грек был почти таким же варваром, как аршаумы. Его, собственно, даже не принимали всерьез. Ариг терпел его лишь потому, что маленький грек был другом Виридовикса.

– Но не нарушай обычая, – предупредил аршаум.

Горгид покачал головой:

– Нет, это всего лишь байка.

Гуделин и Скилицез переглянулись, пожали плечами… и кивнули, не найдя ничего лучшего.

Боргаз, несомненно, говорил по-видессиански куда лучше, чем грек. Он выслушал этот диалог с удовольствием. Особенно йезду понравилось, что товарищи Горгида не слишком доверяют его эрудиции. Тяжелые миндалевидные глаза йезда на миг вспыхнули злобой, когда Горгид наклонил голову перед Аргуном и начал рассказывать свою притчу. Ариг переводил рассказ.

– Великий каган! Этот человек из Иезда – превосходный собеседник, в чем никто не усомнится. Его слова напомнили мне одну историю, известную среди моего народа.

До этого момента вождь аршаумов также не обращал на грека большого внимания, рассматривая его как незначительного человечка при видессианском посольстве. Теперь каган смотрел на Горгида с живым интересом. Среди кочевников, не имевших письменности, хороший рассказчик всегда в большом почете.

– Давайте выслушаем его, – предложил Аргун. Старейшины затихли, ожидая интересного рассказа.

Довольный тем, что Аргун проглотил приманку, Горгид начал:

– Давным-давно, в одной стране под названием Египет, жил великий царь по имени Сесострис. – Он увидел, как аршаумы шевелят губами, пытаясь запомнить странные имена. – Этот Сесострис был могучим воином. Он победил множество врагов, подобно тому, как поражал их великий воин и повелитель нашего друга Боргаза каган Вулгхаш.

Улыбка исчезла с лица йезда. Сарказм больно задел его – тем более что это был любимый прием самого Боргаза.

– Итак, покорил Сесострис множество стран и царств. Он обращал в рабство владык и царей, чтобы показать им, сколь он могуч. Он надевал на них узду и заставлял их тащить свою юрту, словно они были лошадьми. – На самом деле в притче говорилось о колеснице, но Горгид вовремя внес изменения, чтобы слушателям было понятнее. – И вот однажды он заметил, как один из покоренных царей смотрит, не отрываясь, на вертящиеся колеса. Сесострис спросил: «Что интересного ты заметил, раб?» Плененный царь отвечал Сесострису: «Гляжу я, как крутятся и крутятся колеса. И думается мне: то, что когда-то было внизу, теперь наверху, а то, что было наверху, низвергнуто вниз, в грязь…» Сказав так, он отвернулся и снова пошел вперед. Но Сесострис понял его. Говорят, несмотря на свою непомерную гордыню, он больше никогда не заставлял царей возить свою юрту.

Гул разговоров стал громче, когда аршаумы услышали перевод притчи и стали обсуждать ее между собой. Двое-трое с любопытством поглядывали на Боргаза, вспоминая его хвастовство. Аргун сохранял неподвижность. Не шевелясь, он сказал своему старшему сыну несколько слов.

– Мой отец благодарит тебя за… м-м… интересный рассказ.

– Я понял.

Отвесив поклон кагану, грек повторил это на языке аршаумов. Аргун улыбнулся, поправил ошибку в произношении.

Боргаз нацепил на себя непроницаемую личину дипломата. Его лицо стало будто высеченным из камня. Он глядел па Горгида большими темными глазами, точно змея, завораживающая птицу. Впрочем, грек был не из тех, кого можно было запугать взглядами. Однако Горгид понял, что отныне нажил себе смертельного врага.

Глава девятая

Все мятежи и междуусобицы, которые Марк повидал за два года жизни в Видессе, показались ему детскими игрушками по сравнению с тем, что он застал в Гарсавре. По дороге в этот город легионеры взяли в плен около тысячи намдалени, спасавшихся маленькими, плохо организованными группками, на которые всегда распадается побежденная армия.

Примерно сотня островитян еще удерживали крепость неподалеку от Гарсавры, обороняя ее одновременно и от римлян, и от йездов. Трибун даже и не пытался взять эту крепость штурмом – она была скорее полезна ему, поскольку прикрывала город от кочевников, просачивающихся небольшими отрядами со стороны плато.

Иезды были и в Гарсавре, однако они вовсе не контролировали город. Когда легионеры прибыли туда, Гарсавра была скорее ничейной территорией. Что, в свою очередь, означало, что никто не взял на себя труд изгнать оттуда кочевников. Нападать на них в то время, пока велись переговоры о заложниках, было бы неразумно. Поэтому трибун мудро сделал вид, будто не замечает йездов.

Кстати, йезды относительно мирно шатались по городу, дивясь виду больших зданий. Рядом с городом Видесс или с Римом Гарсавра была всего лишь сонной провинциальной «столицей»; но для людей, которые всю жизнь проводили в шатрах, она представляла потрясающее зрелище.

Иезды обменивали шкуры, шерсть, мед на всякие безделушки. Однажды Марк увидел кочевника, гордо нахлобучившего на голову ночной горшок. Этот предмет заменял йезду обычную меховую шапку. Трибун уже собирался сообщить йезду, что он нацепил себе на голову, но товарищи кочевника глядели на счастливца с таким нескрываемым восхищением и такой завистью, что Марк просто не решился вмешиваться. Кроме Скавра, немало горожан имели удовольствие насладиться этой картиной. Последнее обстоятельство породило новое прозвище для йездов. Это могло впоследствии принести немало бед.

Однако злополучный приобретатель ночного горшка и связанные с ним беспокойства были наименьшей из тревог трибуна в вопросах взаимоотношений легиона и горожан. Как и гарсавране, Марк опасался нападения кочевников со стороны центрального плато. Поэтому поначалу Скавр – несколько наивно – ожидал, чтобы многие из горожан присоединились к его отряду или, по крайней мере, увидели в легионерах неожиданную помощь.

Более того, Скавру позарез необходима была поддержка местного населения. Добыча Пакимера, взятая в Кизике, не помогла собрать шесть тысяч золотых – именно такую сумму Явлак потребовал за вождей мятежа, находившихся у него в плену. Для очистки совести Марк разослал по всему городу воззвания, однако он хорошо знал: в таком деле, коль скоро речь зашла об их кармане, имперцы не станут помогать ему добровольно.

Туризин Гавр все еще воевал с пиратами на востоке, а кроме Императора, ни у кого в Видессе не было горячей охоты раскручивать скрипучие колеса бюрократического аппарата. Слишком хорошо, к сожалению, была знакома Скавру эта адская машина.

Поэтому Марк принял единственное возможное решение: он собирался взять необходимую сумму у жителей Гарсавры и вернуть им долг позже – когда чиновники столицы сумеют наконец отправить золото на запад. Однако ожидать, чтобы гарсавране пошли на это с легкостью, было бы верхом наивности.

Конечно, многие местные жители поддерживали Туризина. Во всяком случае, немалое их количество заявляло об этом во всеуслышание, пока имперские войска удерживали город. Но почти столько же до сих пор жалели о Баане Ономагуле. Обширные владения разбитого Драксом мятежника располагались совсем недалеко отсюда – к югу от Гарсавры. Баан был мертв, он погиб от руки ненавистных многим чужеземцев-наемников (прежде чем те пошли по его стопам). Теперь уже никто не вспоминал о том, что Ономагул был предателем. Самоуверенный, раздражительный, коварный, он каким-то чудом был произведен чуть ли не в святые.

Полной противоположностью сторонникам Баана оказались те, кто жалел о поражении намдалени и восстановлении императорской власти в Гарсавре. Покойный Антакин говорил Марку о том, что островитяне довольно популярны в городах. Сообщение гонца оказалось чистой правдой. «Государство» Дракса было куда меньше Империи, поэтому барон не облагал города тяжелыми налогами, как это делал Туризин. Возможно также, мягкое отношение к городам было красивым жестом намдалени, которые не желали возбуждать против себя недовольство всего видессианского населения. Во всяком случае, эти действия – чем бы они ни были продиктованы – обеспечили Драксу поддержку у немалого числа гарсавран. Они даже начали перенимать обычаи победителей и ходили поклоняться Фосу в храме, который Dракс передал намдаленским жрецам (с точки зрения ортодоксальных видессиан – злостным еретикам!).

Последнее обстоятельство особенно разъярило Стипия. Целитель не упустил случая вступить в громкие препирательства с одним намдаленским жрецом, когда увидел того на рыночной площади. Скавр в ту минуту увлеченно торговался над приглянувшимся ему поясом. Заслышав вопли, охваченный тревогой трибун поднял голову.

– Сладкоречивый соблазнитель!.. Пес!.. Умаститель льда Скотоса!..

Багровый от ярости, со стиснутыми в праведном гневе кулаками, жреццелитель протиснулся к намдалени. У того под мышками было по жирному гусю.

– Клянусь Игроком! Ты, напыщенный индюк! Твой-то путь ведет прямо в ад! – закричал в ответ намдалени, глядя прямо Стипию в лицо.

Жреческий плащ намдалени был более серого оттенка и напоминал скорее осеннее небо, но тоже отливал синевой. Жрец «Игрок» не выбривал головы, как это делали видессианские жрецы, в том числе и Стипий. Но в собственную непогрешимость он веровал не менее фанатично, чем его имперский коллега.

– Прости, – тихо сказал Марк торговцу и бегом, будто в атаку, подлетел к двум жрецам, осыпающим друг друга проклятиями, точно двое пастухов. Успеть, остановить Стипия прежде, чем их спор превратится в драку, а драка – в бунт…

Слишком поздно. Толпа уже окружила обоих жрецов. Но горожане хотели вовсе не бунта.

– Дебаты! Дебаты! Идем слушать дебаты!..

Публичные теологические диспуты были еще одним развлечением видессиан. В Гарсавре они происходили и прежде, когда местные жрецы дискутировали с намдалени. Теперь горожанам не терпелось узнать, какие доводы приведет новый жрец.

Стипий вспыхнул, будто не верил собственным ушам. Скавр был также скорее удивлен, нежели огорчен. В конце концов, возможно, все-таки обойдется без крови… Трибун усмехнулся, когда увидел, как Стипий драматически хлопнул себя по лбу и объявил:

– Ложную веру надлежит выкорчевывать, но отнюдь не обсуждать.

– Хо! Я готов потолковать с тобой об этом! – сказал намдалени.

Жрецу-намдалени было около сорока лет. Глядя на его угловатое жесткое лицо и крепкую фигуру, Скавр скорее был склонен принять его за командира пехотинцев, нежели за священнослужителя. Почти такой же толстый, как Стипий, он был, в отличие от видессианского «коллеги», похож скорее на атлета, бросившего заниматься спортом, чем на обычного толстяка.

Намдаленн отвесил жрецу-целителю иронический поклон.

– Герунгус из Таппера, к твоим услугам.

Стипий поперхнулся и закашлялся, наливаясь злобой. Толпа, к величайшему облегчению Марка, продолжала требовать дебатов. В конце концов жрец-целитель, весьма грубо, буркнул свое имя.

– Поскольку ты – жалкий еретик, то я начну первым. А потом защищай свое лжеучение, насколько это тебе по силам.

Герунгус пробормотал сквозь зубы что-то едкое, чего трибун не расслышал. Затем намдалени пожал широкими плечами и ответил безразлично:

– Кто-то же должен начать.

Видессианский язык жреца звучал почти без акцента.

Стипий приступил:

– Для начала я задам тебе такой вопрос. Каким это образом вы, намдалени, пришли к извращению святой веры Фоса? Кто дал вам право добавлять к нерушимому символу веры отвратительную фразу «…и на это мы поставим свои души»? Какой синод постановил искажать изначальные слова, завещанные от Фоса? Учение передано нам нашими святыми отцами. Оно должно храниться в чистоте и неприкосновенности. Добавлять же к святому символу веры пустые еретические фразы – святотатство!

Марк удивленно поднял бровь. На своей территории, в пылу богословского спора, Стипий оказался куда более опытным бойцом, чем полагал трибун. Толпа разразилась одобрительными криками.

Однако каждый видессианский жрец, который брался дискутировать с Герунгусом, бросал ему подобный вызов, и потому ответ намдалени был скорым:

– Святые отцы древности жили в раю для индюков. Тогда рука Империи простиралась до самого Халогаланда, а зло Скотоса казалось неизмеримо далеким. Но имперцы были грешны и падали все ниже и ниже, и Скотос стал набирать силу, дабы показать мощь своей власти над вами. Именно поэтому варвары оторвали от вас Хатриш и Татагуш. Это Скотос привел из необъятных степей диких хаморов. Это Скотос отнял у вас силу, дабы вы не могли отразить их натиска. И вот, по грехам вашим, сила Скотоса росла, и вот стала она слишком могущественна, и ощутили вы ее дыхание на своем лице. Ныне Скотос близко! Кто уверен теперь, что Фос победит в конце концов и на закате всех времен?

Теперь Стипий был уже не багровым, а белым, как стена.

– Весовщик! – воскликнул он.

Толпа недобро загудела. Для видессиан ересь весовщиков – вера хатришей в равновесие сил Добра и Зла – была еще хуже, чем та, которую исповедовали намдалени.

– Вовсе нет. Позволь закончить, – спокойно возразил Герунгус. – Ни тебя, ни меня не будет здесь, когда разразится последняя великая битва между Фосом и Скотосом. Откуда же нам, слабым и грешным, заранее знать ее исход? Но мы должны жить так, словно мы твердо уверены в грядущей окончательной победе Добра. Иначе нам уготован вечный лед Скотоса. Не знаю, как ты, а я честно и с гордостью делаю свою ставку. Я ставлю душу на победу Добра.

Он резко повернулся и огляделся по сторонам, словно бросая вызов толпе.

Марк тоже стал приглядываться к людям. К своему удивлению, он обнаружил, что видессиане притихли. Это было непривычно. Герунгус выражался не столь цветисто, как Стипий, но его ораторские приемы были достаточно эффектны.

Трибун заметил Неврат. Ее густые черные волосы копной падали на плечи. Когда глаза трибуна и молодой васпураканки встретились, ока улыбнулась и сделала легкое движение, как бы указывая на возбужденную толпу, затем показала на себя и Скавра и кивнула. Он кивнул в ответ. Марк отлично ее понял. Уроженка горного Васпуракана, Неврат имела свое представление о вере Фоса. А римлянин вообще стоял вне этой религии. Они были чужими в этой толпе, и это их объединяло.

Стипий между тем пыхтел и пускал пузыри, как выброшенный на берег кит.

– Очень красиво! – выдохнул он наконец, собравшись с силами для новой атаки. – Недостойно Фоса бросать кубики в игре со Скотосом на всю Вселенную! Или, по-твоему, они только и делают, что трясут стаканчик и смотрят, какие номера выпали – две единицы «Солнца» мира и порядка или две шестерки «демонов» голода, смерти и разорения? Азартная игра внесла бы смятение в сердце Фоса. Такого случиться не может. Нет, мой друг, – продолжал жрец-целитель, – не все так просто. Ведь и Скотосу не нужна игра в кости, дабы достичь своих гнусных целей и ввести людей в ересь, отвлекая их от истины. Каждый твой грех отмечают на своих дьявольских счетах демоны темного бога. О, они записывают все: существо греха, время его совершения, его тяжесть. Они станут свидетелями всех наших проступков. Только полное сердечное покаяние и истинная вера в Фоса могут снять клеймо грязи с отмеченного Скотосом человека. Только так можно припасть к вратам рая Фоса. Каждое богохульство, каждое святотатство, совершенное тобой, – это еще один шаг к вечному льду!

Волнение Стипия было, безусловно, искренним, хотя логика его хромала.

Жрец-целитель и его противник из Намдалена продолжали яростно спорить, но трибун перестал следить за ходом их дискуссии. Ему вдруг в голову пришла одна забавная мысль. Если заменить несколько слов, то образ демонов, подсчитывающих грехи на счетах, легко превращается в образ налоговых чиновников. Марк не думал, чтобы совпадение было чисто случайным. Интересно, задумываются ли над этим видессиане? Трибун усмехнулся.

Поднимаясь по лестнице губернаторского дворца – большого здания из красного кирпича с беломраморными колоннами, – Скавр закашлялся: в городе еще что-то горело, и едкий дым жег горло. Тяжеловооруженные легионеры неподвижно стояли на рыночной площади. Римляне патрулировали главные улицы города. Скавр не собирался допустить, чтобы мятеж вспыхнул снова.

Если бы только что подавленный бунт начался несколько дней назад, Марк мог бы тешить себя иллюзией, будто причиной его послужил бурный религиозный диспут. Но сейчас… Марк всерьез подозревал, что главными зачинщиками мятежа были богатые купцы и местная знать. Именно эти люди и ожидали его сейчас у губернатора. На их золото Скавр и собирался выкупить у йездов Дракса и его соплеменников. Расчет мятежников был очень прост. Если гарсавранам удастся выгнать римлян из города, то это спасет от посягательств толстую мошну наиболее состоятельных местных жителей. Не говоря уже о том, что многие из них с самого начала поддерживали намдалени. Словом, Марк был рад тому, что идет на эту встречу вместе со своими офицерами.

Все римляне были вооружены и одеты в доспехи; короткие красные плащи развевались, кольчуги начищены до блеска. Все это должно было произвести надлежащее впечатление. За Марком следовал буккинатор, державший свою трубу, как меч.

Скавр снова и снова перебирал в памяти заготовленные заранее слова. Подготовить речь ему помог Стипий. Правда, по своему обыкновению, жрец весь изворчался. Марк довольно сносно изъяснялся по-видессиански. Но что неплохо для обычной беседы, никуда не годится для официальной речи. Церемониальный язык отличался от простого разговорного, как день от ночи. Оба Гавра – и старший, и младший – порой уклонялись от этой традиции и обходились своей солдатской прямотой. Но Гавры – другое дело; все знали, что при случае они могут прибегнуть и к высокому слогу. Если бы трибун заговорил сейчас с надменными и коварными имперцами таким же простым языком, это, несомненно, охарактеризовало бы командира римлян как неотесанного варвара. А Скавр должен был выступить представителем имперского правительства и с самого начала не допустить, чтобы ему прилепили личину вымогателя.

Измучив Скавра, Стипий продолжал зудеть, что речь чересчур проста. Однако она достигла того предела замысловатости и вычурности, дальше которого терпение римлянина лопалось.

Гаю Филиппу довелось выслушать «черновое» выступление. Закончив репетицию, Скавр спросил своего старшего офицера:

– Ну, что сказал бы об этом Цицерон?

– Кто, этот толстый пердун? Кому какое дело? Один Цезарь стоил пяти цицеронов. Цезарь говорил то, что думал. Вот уж Цезарь бы плюнул ему на тогу.

– Вряд ли я стал бы винить его за это. Я чувствую себя просто Ортайясом Сфранцезом.

– Ну, это не настолько же плохо!.. – быстро сказал Гай Филипп.

Оба рассмеялись. Ортайяс никогда не произносил одно слово, если была возможность сказать десять. При этом восемь из десяти как бы тонули в тумане неопределенности.

Скавр пропустил буккинатора вперед: трубач должен был возвестить о прибытии римлян. Офицеры, гремя сапогами, двинулись по длинному коридору и вошли в приемный зал.

Марк быстро оглядел представителей местной знати. Их собралось около двадцати человек. Они оживленно переговаривались, обмахиваясь опахалами в попытке спастись от духоты. Резкая нота трубы оборвала их беседу. Некоторые даже подскочили от неожиданности. Они разом повернулись и вытянули шеи в сторону входной двери.

Не глядя по сторонам, Скавр прошел к высокому губернаторскому креслу и уселся, положив руки на стол, богато украшенный резьбой.

В последние годы это кресло сменило немало хозяев. Один-два ' *.-ke губернатора, Ономагул, Дракс, возможно, Метрикий Зигабен… И вот теперь – Скавр. Но пусть уж лучше Скавр, чем Явлак, подумал трибун.

Офицеры встали у него за спиной: Гай Филипп, Юний Блез, Секст Муниций… Вядессиан в отряде римлян представлял Ситта Зонар. Многие взгляды привлек к себе Гагик Багратони – внушительный, могучий, в полном вооружении, в васпураканскнх доспехах. Лаон Пакимер поглядывал по сторонам с таким видом, будто увидел нечто забавное.

Наконец Марк поднялся, обвел глазами собравшихся. Гарсавране ответили ему молчаливыми взглядами. На некоторых, как и надеялся Марк, демонстрация произвела соответствующее впечатление. Другие же глядели с откровенной скукой. Несколько человек были настроены явно враждебно. Что ж, совсем неплохо. Смешанная компания. Ничуть не хуже той, с которой он сталкивался в городском совете Медиолана. (Кажется, минула вечность, так давно это было!..)

Марк глубоко вздохнул. На мгновение его охватил ужас, когда он вдруг понял, что забыл начало речи. Но вот он заговорил и сразу успокоился:

– Многоуважаемые владетели! Я призвал вас сегодня на совет и потому прошу чрезвычайно внимательно выслушать все то, что будет вам сообщено. Коварством и предательством еретики-намдалеки подчинили себе западные земли – неотъемлемую часть Империи Видесс. Их барон Дракс собирал с вас дань. Он жег и грабил ваши деревни, он наложил руку на ваш прекрасный город во время своего подлого мятежа. Он высасывал соки из крестьян, он пытал и убивал невинных людей. И посему странно мне видеть, как вы столь легко позволили ему обмануть себя. Он ввел вас в заблуждение. Он хотел, чтобы вы оплатили ему деньгами то, что уже было оплачено вами – кровью! Намдалени причинили вам немалый ущерб. Какие же «блага» может принести вам мятеж – какие «блага», кроме убийств, грабежей и пожаров?

Марк едва сдержал смех, когда случайно взглянул на толстяка – это был богатый виноторговец, – выпучившего глаза от изумления. Бедняга никогда не слыхивал, чтобы чужеземец был в состоянии выговорить чтонибудь более связное, нежели «налей мне еще одну кружечку». Трибун ощутил подъем.

– Теперь же напасть усугубилась. Те, кто помогал намдалени, подверг вас вторичному разорению. Подумайте! При этом они сохранили свою собственность в целости и невредимости.

Эта фраза была рассчитана на то, чтобы посеять в рядах гарсавран взаимную подозрительность.

– Одновременно с тем они продолжают выпрашивать защиты у Империи, а ответственность за свои действия стремятся переложить на невиновных. Ну так что? Какая вам выгода, многоуважаемые владетели, позволять тем, кто зажирел под крылом мятежника, наживаться за ваш счет? Так, с благословения Фоса, – продолжал Марк фразой, которую присоветовал ему Стипий и до которой сам трибун вряд ли бы додумался, – этот подлый предатель-намдалени попался в руки наших смертельных врагов. Мы избавлены от его зла, но где уверенность в том, что он не выскользнет, как дым из печи? Где гарантии, что он не вырвется и не обратит на нас свои коварные помыслы? Ныне же те, кто схватил его, назначили за него цену.

Увидев, что Скавр подошел к главному, гарсавранские богатеи напряглись.

– Если бы Его Императорское Величество Автократор не был занят военными действиями столь далеко отсюда, если бы грязный варвар Явлак дал мне отсрочку, я непременно поспешил бы в столицу и собрал там необходимую для выкупа сумму. Но вы сами видите – это невыполнимо. Всех необходимых для этой цели денег у меня сейчас нет. Поэтому выход лишь один: каждый из вас должен пожертвовать некоторым количеством ваших – я надеюсь, немалых – средств, исходя из индивидуальных возможностей каждого. Иначе йезды, ожидая выплаты, расклюют ваши земли, точно грифы. Ситуация именно такова, объявляю о сем официально и со всей ответственностью. Взятые сейчас государством взаймы деньги будут возвращены вам Императором.

Он сел.

Гарсавране явно не желали расставаться со своим золотом. Впрочем, этого и следовало ожидать.

Толстый виноторговец выразил общее мнение одной фразой:

– Что?.. Вернет нам наши деньги? Спроси стригаля, возвращает ли он овцам назад их шерсть.

Марк отметил, что в этих словах имелась изрядная доля правды. Как всякое государство, Видесс куда охотнее брал, нежели отдавал.

Но ответил виноторговцу так:

– У меня есть кое-какое влияние в столице. Я не имею обыкновения забывать о тех, кто мне помог однажды.

Это они поняли. Отношения «патрон – клиент» были в Видессе менее распространены, чем в Риме, но они существовали.

Однако собравшиеся в губернаторском дворце люди обладали и властью, и богатством. Им не очень-то улыбалось попасть в зависимость от кого бы то ни было. И уж тем более – от чужеземца-наемника.

Тогда заговорил Ситта Зонар:

– У этого человека есть странная привычка выполнять обещания.

Он рассказал о том, как легионеры сдержали намдалени, не пустив их на холмы. И о том, как была организована партизанская война в долинах для сопротивления захватчикам…

– Это мало похоже на казнокрадство, – добавил Зонар.

– Нет ничего более невозможного, чем обчистить казну, – заявил виноторговец и неприятно засмеялся.

Но его сотоварищи выслушали повесть Зонара внимательно. Зонар был видессианином. Они были склонны поверить ему скорее, чем трибуну.

Один из местных землевладельцев, тощий, почти совершенно лысый, согбенный от старости, с кряхтеньем поднялся на ноги, опираясь на посох. Старик гневно уставил на Скавра высохший палец.

– Так это ты научил наших крестьян заниматься грабежами!.. – завизжал он. Кривой нос и легкий белый пух на голове придавали ему почти забавное сходство с разъяренным старым грифом. – Два моих колодца испорчены, несколько стад похищено, моего управляющего выкрали и поставили ему клеймо на лоб, как быку. Так вот кто обрушил на меня все эти беды!..

Он даже выпрямился и потряс посохом.

Из угла кто-то громко произнес:

– Помолчи, Скептидий. Будь ты почестнее и помягче со своими крестьянами хотя бы последние пятьдесят лет, тебе не пришлось бы сейчас плакаться.

– Что?.. – Не расслышав ядовитой реплики, Скептидий снова накинулся на Скавра. – Вот что я тебе скажу, господин хороший: да я лучше снюхаюсь с намдалени, чем стану иметь дело с тобой, ты!.. Забери меня Скотос под лед, если я так и не поступлю. Не желаю иметь никаких дел с тобой и тебе подобными!

Он заковылял прочь. Двое или трое видессиан последовали за ним.

– Постарайтесь отговорить его от столь опрометчивого шага, – сказал Марк. – Чем большее число кредиторов разделят между собой сумму, тем меньше придется платить каждому.

– А как ты поступишь, если мы откажемся? – спросил один из купцов. – Возьмешь наше золото силой? Ну?.. Что ты будешь делать?

Трибун ждал этого вопроса.

– Ничего, – быстро сказал он. – Коль скоро вы в вашей великой мудрости решитесь не помогать мне вообще, то я тоже вообще ничего не буду делать.

Эти слова привели слушателей в полное замешательство. Гарсавране начали недоуменно переговариваться, перебивая друг друга и как будто забыв о трибуне.

– Он не заставит нас платить?

– Не станет вымогать?

– Вот это да! Что это за хитрость?

– Да провались он под лед!..

– Пусть платит варварам из своего кармана!

Последняя фраза высказывалась особенно настойчиво.

Только у толстого виноторговца хватило ума осведомиться у римлянина:

– Что ты хочешь этим сказать – «я тоже вообще ничего не буду делать»?

– Только одно. – Марк был воплощенная невинность. – Я уйду и уведу моих солдат в Видесс, поскольку мои дела на Западе окончены. Во всяком случае, мне так кажется.

Это заявление вызвало еще большее замешательство.

– Но кто же в таком случае защитит нас от йездов? – выкрикнул ктото.

– Почему я? – резко спросил в ответ Марк.

– Клянусь Фосом! – воскликнул один из видессиан. – Ты потратил достаточно красивых слов, расписывая свою великую преданность Империи.

За спиной Скавра усмехнулся Гай Филипп.

– А теперь, когда речь заходит о защите граждан Империи, ты трусливо удираешь?

Знать и купцы одобрительно загудели. Все, кроме виноторговца. Толстяк глядел на трибуна с неохотным одобрением. Человек острого ума, он не мог отказать в уважении этому наемнику.

– Да? Вы – граждане Империи? Что-то незаметно. Если вы действительно граждане, то и действовать должны соответственно, – сурово ответил Марк и хлопнул ладонью по столу. – Ваша драгоценная Империя наливала вас жирком. Она хранила ваше процветание дольше, чем вы даже можете припомнить. Сомневаюсь, чтобы у вас была причина жаловаться на это. И вот пришла беда, потребовалась ваша помощь. Что же вы делаете? Вы пищите, как телята, потерявшие свою мамашу. Клянусь вашим Фосом, друзья мои, если вы сами не хотите пальцем шевельнуть, почему другие должны оказывать вам какое-то содействие? Вот что я скажу вам. Если через десять дней я не получу необходимой суммы, пусть даже не будет доставать одного золотого, клянусь – я действительно уйду отсюда. И тогда вы сможете вести переговоры с Явлаком, как вам вздумается. Всего вам доброго. Желаю удачи.

Он вышел из зала в сопровождении своих офицеров, оставив позади себя гробовую тишину.

– Выпороть бы тебя за велеречивость, – заметил Гагик Багратони, когда они вышли на улицу, залитую полуденным солнцем. – Да, они довольно долго наливались жирком. Это ты правильно заметил. Думаю, они заплатят.

– Не стоило мне унижать тебя, ввязывая в это дело, – сказал накхарару Марк. – Васпуракан – пограничная страна. Вы хорошо знаете, как поступают настоящие люди в трудную минуту. – Скавр вздохнул. – Если я восхищаюсь Империей, которая сумела так долго охранять безопасность своих подданных, то, наверное, мне не стоит винить имперцев за то, что они так эгоистичны. У них никогда не было причин думать иначе…

Уголком глаза Скавр уловил какое-то странное движение. Он резко повернулся к Гаю Филиппу.

– Во имя всех богов!.. Что ты делаешь?

Старший центурион виновато поджал губы. Тонкое острое лезвие кинжала осталось в зазоре между мраморными блоками колонны у входа в здание.

– Я давно собирался проверить, – сказал он сердито. – Ты, наверное, и сам не раз слышал, как солдаты говорили, будто эти колонны так великолепно созданы, что между блоками и ножа не просунешь? Я всегда считал, что это вранье.

Он вытащил из зазора кинжал. Марк воздел глаза к небу.

– Твое счастье, что с нами нет Виридовикса. Если бы он тебя увидел, его насмешкам не было бы конца. Колонны!.. Боги милосердные!..

Всю дорогу назад, пока они шли к лагерю легионеров, Скавр тихонько усмехался себе под нос.

На следующее утро пред очи трибуна явилась весьма представительная делегация гарсавран. Доложили, что возникли трудности. Денег может не хватить. Обман был таким наивным, что Марк едва не расхохотался им в лицо.

– Идемте, друзья мои.

Они направились в резиденцию губернатора. Бедные гарсавранские богатей не знали, конечно, что наемник-варвар провел всю зиму над налоговыми ведомостями столицы и излазил все ловушки имперской финансовой системы. Марк распутал местные денежные бумаги с такой легкостью, будто это было детской игрой. Через полтора часа он вышел из налогового ведомства и вручил горожанам свиток. Те не зря нервничали: вся сумма была обнаружена и указана вплоть до последней мелкой монетки. В глазах гарсавран появилось и так и не исчезло изумление. Они взяли документ и ушли.

Через две недели после этого Скавр получил всю сумму целиком.

x x x

В последние месяцы трибун, поглощенный кампанией против намдалени, мало времени проводил с семьей. Он знал, конечно, что уделяет Хелвис недостаточно внимания. Но иногда ему казалось, что она ничего не имеет против одиночества. По крайней мере, пока они были врозь, они не ссорились. Хелвис так и не смогла побороть неприязни к выбору мужа. Кроме того, по мере того как развивалась ее беременность, ослабевало ее влечение к нему. То же самое было и раньше, когда она носила Дости. Скавр переносил это как умел.

Но однажды, когда они с Хелвис сидели вдвоем в палатке в полевом лагере, разбитом у Гарсавры, им волей-неволей пришлось заговорить друг с другом. Было слишком глупо делать вид, будто ничего не происходит. Хелвнс тревожилась за Сотэрика, который находился в плену у йездов. В тот день Скавр отправил хорошо вооруженный отряд к кочевникам. Легионеры сопровождали мешки с золотом, на которые следовало выкупить пленных намдалени у Явлака.

– Когда они попадут к тебе в руки, – начала Хелвис, – мой брат и другие… Что ты собираешься делать с ними?

– Держать в плену. Отправлю донесение Туризину. Пусть он и принимает решение.

Марк ожидал вспышки гнева. Но по лицу Хелвис потекли слезы. Марк был ошеломлен. С трудом поднявшись на ноги, Хелвис обняла его и прошептала дрожащим голосом:

– Спасибо, спасибо!..

– Ну, ну… Что ты плачешь? – Марк взял ее за плечи и слегка отодвинул от себя, чтобы видеть ее лицо. – Неужели ты подумала, что я убью их на месте?

– Откуда мне знать?.. После того, что ты сказал тогда, в лагере… после битвы… – Хелвис не сумела найти нужных слов и начала по-иному. – После той битвы я боялась… Я боялась, что ты это сделаешь…

Ее взгляд скользнул по иконе святого Нестория, стоявшей на походном алтаре.

– Благодарю тебя, – прошептала она святому, – благодарю за спасение Сотэрика.

Марк ласково взъерошил ее волосы.

– Тогда я сказал это в гневе. Дурные страсти не могут служить оправданием, и я стыжусь необдуманных слов. Хелвис, у меня духа не хватит стать мясником. Я, честно говоря, думал, что ты это хорошо знаешь.

– Я тоже раньше думала… что достаточно тебя знаю…

Она придвинулась ближе, коснувшись его животом и грудью. Вглядываясь в лицо Марка, Хелвис попыталась прочесть его мысли.

– Мы столько времени прожили вместе… Но иногда я думаю, что до сих пор совсем, совсем тебя не знаю, Марк.

Он крепко обнял ее. Он и сам чувствовал то же самое. Холодность и отчуждение последних дней не помогли им встать ближе друг к другу. Но даже сейчас Марк не сказал ей всего, что было у него на уме. Туризин Гавр, Автократор Видессиан, вряд ли проявит снисходительность по отношению к пленным вождям мятежа. Милостей святого Нестория явно не хватит для того, чтобы спасти Сотэрика от возмездия.

«Выкуп доставлен. Будем в Гарсавре через три дня». Записка была написана по-латыни, лаконично и ясно. Марк перечитал ее дважды, прежде чем обратил внимание на то, что латинская буква "А" была заменена видессианским эквивалентом. Медленно, но верно Империя накладывала на римлян свой неизгладимый отпечаток.

На утро третьего дня хатриш доложил трибуну, что легионеры и выкупленные пленники находятся в двух часах пешего перехода от Гарсавры.

– Отлично! – выдохнул Марк с облегчением. Значит, Явлак все-таки не нарушил условий договора. Что ж, еще одно препятствие долой.

Желая припугнуть упрямых намдалени, засевших в крепости, Марк прошагал мимо них маршем. В городе осталось лишь небольшое число солдат, чтобы в случае вылазки из крепости отбить нападение. Люди Княжества наблюдали за действиями римлян со стен своей крепости. Ничего, голубчики, скоро вы здорово проголодаетесь. Вот тогда мы с вами и покончим, думал Марк.

На небольшом удалении от Гарсавры местность начала подниматься. Солдаты Скавра двигались к центральному плато. Аранд, тихий и величавый в долине, теперь бурно кипел, проносясь через бесконечные пороги. Громадные камни исчезали в клочьях белой пены. Гарсавра стояла на месте слияния Аранда и его самого большого притока – Эризы, бежавшей с севера.

Проводник вел Скавра по южному берегу Аранда. В летнее время реки были единственным источником воды на плато.

И вот впереди заклубилось широкое, низкое облако пыли, вздымавшееся над пешей колонной. Марк с улыбкой переглянулся с хатришем. Тот поднял вверх большой палец – Пакимер, а за ним и его солдаты переняли у римлян этот одобрительный жест.

Построившись в каре, легионеры поместили выкупленных в центре. С флангов отряд прикрывали лучники-хатриши, одинаково готовые защитить колонну от нападения всадников, буде те появятся, и пристрелить любого пленного намдалени, если у того хватит дурости совершить попытку к бегству.

Юний Блез отдал честь трибуну. У младшего центуриона был такой вид, будто он безмерно счастлив снять с плеч тяжелую ношу.

– Они все здесь. Все, кто еще жив. Так… триста и э-э… Да, триста семнадцать. Двадцать два человека умерли по дороге. Они были тяжело ранены. Не думаю, чтобы йезды хорошо ухаживали за ними. Я решил не оставлять их тела, – добавил Блез возбужденно.

– Ты поступил совершенно правильно, – сказал Марк и увидел, как широкое крестьянское лицо Юния Блеза осветилось радостью. Да, пожалуй, Блез боится поручений, чреватых большой ответственностью.

Итак, свершилось. Намдалени в руках Марка. Теперь они мало походили на тех алчных, горделивых воинов, что собирались оторвать от Видесса плодородные западные провинции. Клочковатые бороды, бледные, измученные лица… Многие пленники держались неестественно прямо. Марк видел, каких трудов стоило им не терять мужества. Почти все хромали – одни от ран, но большинство потому, что йезды сняли с них сапоги. Ноги пленных, обмотанные тряпками, кровоточили. Одежда превратилась в лохмотья. Кольчуги стали добычей кочевников. Когда намдалени, один за другим, проходили мимо Скавра, глаза их были пустыми и равнодушными.

Вот он, вкус победы. Марк чувствовал себя кем-то вроде пожарника Красса – тот тоже умел извлекать сверхдоходы из чужих несчастий, скупая по дешевке сгоревшие дома.

Взгляд поневоле задерживался то на одной, то на другой необычной фигуре.

Метрикий Зигабен сохранил щегольские черные усики, но выражение полного отчаяния, застывшее на его лице, выделяло несчастного узурпатора даже в этом море страдания. Он не поднял головы, когда Скавр окликнул его.

За Зигабеном ступал Дракс. Короткая бородка барона порыжела, словно была выпачкана в крови, левая рука обмотана грязной тряпкой. Дракс встретился со Скавром глазами. Взгляд побежденного был почти безжизненным.

Среди ковылявших пленников резко выделялся старый вояка Файярд, *.b.`k) служил когда-то под началом Xемонда. Он шагал прямо и ровно и отдал трибуну четкий салют, сопроводив его пожатием плеч, как бы желая сказать: «Знал я, что мы снова встретимся, да только вот не ведал, что при таких поганых обстоятельствах…» Каким-то образом этому человеку удалось оставаться истинным воином – что бы ни ждало его впереди, он держался молодцом.

Сотэрик будто шест проглотил. Иездам не удалось выбить из него упрямства и жесткости, которые поразили Марка еще в первую их встречу. Борода и оборванный вид добавили ему возраста – Сотэрик выглядел намного старше своих неполных лет. Брат Хелвис пронзил Скавра яростным взглядом. Сам отнюдь не мягкий человек, он не ожидал сочувствия по отношению к себе.

– Предатель! – выкрикнул он. Трибун ни секунды не сомневался в том, что брат Хелвис считает легионеров отступниками.

Странное слово в устах Сотэрика – особенно после битвы при Сангарии. Но брат Хелвис был воистину преисполнен уверенности в своей непогрешимости. Чувство собственной правоты ослепляло его. Кое-что из этого было и в Хелвис. Но, к счастью, не так уж много, подумал Марк с благодарностью.

– Стипий, – обратился трибун к жрецу-целителю, – прошу тебя, сделай для них все возможное.

Не все раны были получены островитянами на поле боя. То и дело Марк видел следы от ударов бича, раскаленного железа – йезды все-таки пытали некоторых пленников.

– Не слишком ли много ты от меня хочешь? – заворчал жрец. Сейчас его тон странным образом напомнил Скавру обычное ворчание Горгида. – Многих я вылечить не смогу. Раны воспалились… К тому же они наши враги и еретики…

– Было время, когда они сражались за Империю, – напомнил Марк. – Многие сделают это снова – с твоей помощью.

Стипий оскалился. Скавр уже приготовился вступить в долгий спор, но тут жрец повернулся к нему спиной и, расталкивая легионеров Блеза, поспешил к раненым намдалени.

Гай Филипп изо всех сил прятал улыбку.

– Что это с ним? Неужто ему всегда надо порычать на здоровых, прежде чем накинуться на больных?

– Ты и сам, как я погляжу, веселый собеседник. Пусть боги помогут легионеру, который попался тебе под руку в дурную минуту, – усмехнулся Скавр.

День уже клонился к вечеру, когда легионеры и их пленники подходили к Гарсавре. Скавр нарочно провел их мимо намдаленской крепости как живую угрозу. Он желал намекнуть защитникам последнего оборонительного рубежа намдалени, что эти пленные могут стать, в случае чего, заложниками римлян.

Однако расчет Марка не оправдался. При виде крепости пленные испустили вопль радости. Со стены понеслись ответные крики. Сотэрик бросил на Марка торжествующий взгляд.

Раздраженный, трибун провел отряд по центральной улице Гарсавры к рыночной площади, желая устроить зрелище для горожан. Но и это решение было не слишком удачным. Гарсавране любили подобные зрелища куда меньше, нежели избалованные столичные жители. Улицы были полупустыми. Отряд шагал мимо общественных бань, мимо резиденции местного прелата, к кирпичному зданию, выкрашенному в желтый цвет и увенчанному золотым куполом, – оно было не менее внушительным, чем губернаторский дворец. Стук подбитых гвоздями сапог по каменной мостовой почти заглушался аплодисментами – немногочисленные прохожие рукоплескали пленным. Большинство же горожан вообще усиленно не обращало внимания на весь этот парад.

Но всеобщее «безразличие» отнюдь не означало, что гарсавране не заметили прибытия пленников-намдалени. Город начал тяжело дышать, как человек, наевшийся волчьих ягод. То и дело на улицах вспыхивали короткие схватки.

Одна группа воинственно настроенных горожан пыталась тут же, на месте, растерзать пленных мятежников. Марк не без отвращения обнаружил среди возмущенных патриотов не только тех, кто ненавидел намдалени открыто и с самого начала, но и тех, кто сотрудничал с ними, пока те удерживали Гарсавру. Видимо, последние желали убрать свидетелей своего предательства.

– Они, похоже, были бы рады лизать сапоги самому Явлаку, – заметил трибун.

– А мы на что? – резонно возразил Гай Филипп. – Мы здесь как раз и нужны для того, чтобы у них не появилось такой возможности.

Старший центурион обладал достаточным запасом цинизма, чтобы не огорчаться при виде человеческой низости.

Но если половина горожан рвалась поджарить намдалени на медленном огне, то другая половина столь же яростно мечтала освободить их и вновь зажечь пламя мятежа.

Марк уже начал подумывать о том, чтобы покончить с проклятой крепостью намадалени – сколько бы человек ни пришлось положить под ее стенами. Он был уверен, что время от времени люди из этого укрепления проникают в город. У Гарсавры не было стен, а у Марка недоставало людей, чтобы перекрыть лазутчикам кислород. Да и далеко не все горожане поддерживали римлян. Присутствие в городе большого количества намдалени постоянно напоминало теперь Гарсавре об их кратком правлении. Казалось, каждый третий дом украсился надписью углем: «Дракс – защитник».

Трибун спешил подготовить пленников для скорейшей отправки на восток. Пока они были больны и истощены, это было бессмысленно – многие погибли бы по дороге. Марк справедливо полагал, что, как только основная масса пленных покинет Гарсавру, беспорядки поутихнут.

При этом Марк намеревался продемонстрировать горожанам, что сами островитяне склоняются перед властью Империи. На эту мысль его навели некоторые римские и видессианские традиции. Скавр замыслил впечатляющую церемонию.

На рыночной площади он установил два римских копья, соединил с ними третье, создав таким образом ворота. Верхняя перекладина лежала чуть ниже человеческого роста. На этом сооружении он установил портрет Туризина Гавра. Затем собрал всех пленников-намдалени, за исключением Дракса, его старших командиров и несчастного Метрикия Зигабена, и выстроил их перед изображением Императора. Легионеры с обнаженными мечами и хатриши с луками наготове стояли между колонной пленных и горожанами, наблюдавшими со стороны.

– Как вы наклоняете голову, проходя под этим ярмом, – сказал Скавр пленным (и горожанам!), – так вы склонитесь перед законным Автократором Видессиан, Туризином Гавром!

Один за другим намдалени наклонялись перед римским копьем, на котором стояло изображение Императора. Когда они появлялись на другой стороне «ворот», Стипий приводил их к присяге. Островитяне произносили проклятие на себя, свою семью и род, которое постигнет их, если они вновь поднимут оружие на Империю или допустят, чтобы это сделали другие. И один за другим намдалени громко, отчетливо произносили: «…И на это мы ставим свои души».

Жрец злобно смотрел на каждого еретика, однако молчал. Марк был доволен. Люди Княжества будут держаться клятвы, данной согласно их собственным обычаям. Если бы они клялись теми словами, к которым вынудили их имперцы, они могли бы счесть себя вправе объявить впоследствии такую клятву недействительной.

Обряд покорности прошли уже две трети пленных, когда Стипий вдруг качнулся посреди присяги и мешковато рухнул на землю. Поскольку на церемонии он то и дело нализался вином, Марк обозлился не на шутку. Двое римлян оттащили жреца в сторону. Несколько легионеров бросились за прелатом Гарсавры. Он пришел – седобородый, вежливый старик по имени Лавр.

Намдалени смеялись и перешучивались. Лавр быстро проглядел глазами присягу, после чего кивнул и начал читать ее вслух с самого начала. Файярд крикнул:

– Святой отец, это мы уже говорили!

– Не думаю, что тебе повредит, если ты повторишь это еще разок, – невозмутимо отозвался Лавр.

Наконец настал благословенный день, когда Скавр отправил в столицу почти всех пленных намдалени. Их сопровождал отряд в тридцать хатришей. Лучники следили за тем, чтобы никто из пленных не бежал. Кроме того, они должны были защищать их от партизан Расса Симокатты. Намдалени, проходившие по сельской местности безоружными или малочисленными, подвергали свою жизнь смертельной опасности.

То и дело трибуну вспоминался разговор с Баили, когда тот приходил к нему на холмы, полный горечи и недоумения. Да, отчасти Баили был прав. Дракс разбит, но партизаны и не думают прекращать свою деятельность. Что ж, сказал себе Скавр, вспоминая мудрое присловье Лаона Пакимера, сперва одна война, потом другая.

Баили и другие командиры мятежа представляли собой отдельную проблему. И немалую. Марк не отослал их вместе с остальными на восток. Он опасался, как бы этим людям не удалось освободиться. Они слишком опасны, чтобы позволить им разгуливать на свободе. Поэтому Скавр содержал их под замком в губернаторской резиденции. Их судьбу должен будет решить Туризин.

Но и этот выход был не идеален. Едва гарсавране узнают, где находятся Дракс и другие, город может взорваться новым мятежом, который станет продолжением всех старых.

Метрикий Зигабен прислал Скавру просьбу отделить его от намдалени, которые силой навязали ему роль узурпатора. Трибун согласился. Зигабену он сочувствовал от души – в отличие от Дракса и Сотэрика.

Единственный намдалени, который вызывал у Марка сострадание, был Тургот из Сотэвага. Тот просто места себе не находил, тоскуя по своей подруге Мавии. Скавр вспомнил ее – красивую белокурую девушку. Она была почти в два раза моложе Тургота. Когда островитяне отправились в поход на йездов, Мавия оставалась с другими женщинами в Гарсавре. Узнав о разгроме намдалени, Мавия, скорее всего, бежала из города. Это тоже было частью жизни наемника. Марк узнал об этой стороне своей новой жизни после Марагхи. Но Тургот даже слышать о таком не желал. Он клялся, что Мавия обещала ждать его…

Неделя таких разговоров – и терпение Дракса лопнуло.

– Ну, и чего стоят бабские обещания? – спросил он резко.

Об этом споре часовые рассказали Марку. Трибун вдруг подумал, что слова Дракса внезапно приоткрыли более глубокую натуру, чем обычно позволял увидеть барон. Слишком умело он прятал свои чувства под фасадом невозмутимости.

У римлян не практиковались длительные тюремные заключения. Обычно римское правосудие прибегало к плетям, штрафу или ссылке. Легионеры не были опытными тюремщиками, и порой им приходилось дорого платить за обучение. Однажды утром часовой разбудил Скавра и доложил, что камера Метрикия Зигабена пуста.

– Проклятие!.. – Трибун вскочил с постели.

Хелвис что-то сонно пробормотала. Трибун набросил на плечи плащ и выскочил из палатки, закричав буккинаторам, чтобы те вставали и трубили тревогу.

Когда послышался первый плач испуганного Дости, Марк уже бежал по лагерю, раздавая приказы поисковым группам. При этом он мрачно думал о том, что бродить по Гарсавре, обшаривая дом за домом, – занятие безнадежное.

Но когда легионеры отыскали беглеца – довольно быстро, кстати, – ситуация проще не стала. Зигабен обнаружился коленопреклоненным у алтаря главного храма Фоса в Гарсавре. Храм находился неподалеку от резиденции гарсавранского прелата. Вцепившись в алтарь побелевшими пальцами, бывший узурпатор кричал: «Убежище!» Он повторял это слово снова и снова.

Возле храма собрались горожане. Эти благочестивые люди явно не хотели бы видеть, как Зигабена силой оторвут от алтаря и поволокут обратно в тюрьму. Да и сами легионеры не слишком рвались входить в храм. Некоторые уже начали поклоняться Фосу. Святыни Фоса были убежищем для любого – сходный обычай имелся и в Риме.

Прелат Лавр, потирая глаза, подошел к храму одновременно с Марком. Завидев трибуна, Лавр преградил ему путь. Обведя круг у груди, прелат громко сказал:

– Ты не имеешь права забрать отсюда этого человека. Он просит убежища у Доброго Бога.

– Могу я, по крайней мере, войти и поговорить с ним? – спросил Скавр. – Я войду один.

Мягкость его тона удивила прелата. Лавр на миг призадумался, потирая бритую макушку.

– Пожалуй, да… Только оставь оружие.

Марк заколебался. Ему очень не хотелось расставаться с галльским мечом. Наконец он снял пояс и ножны и передал их командиру римского взвода, силачу по имени Флор.

– Побереги их, – сказал трибун.

Флор кивнул и, когда жрец отступил в сторону, быстро шепнул Марку:

– Зачем тебе это?

Марк пожал плечами. Когда он входил в храм, за спиной он слышал приглушенный смех.

Гарсавранский храм, как все святыни Фоса, имел купол. Скамьи, расположенные амфитеатром, окружали алтарь, находившийся в центре. Купольная мозаика была жалким подобием великолепного украшения столичного Собора. Гарсавранский Фос – как и Видесский, грозный судия – не был, однако, тем величавым властелином духа, который подавлял воображение и заставлял задумываться о тщете земного существования.

Пока Скавр медленно шел к алтарю, его пробирала нервная дрожь. Если Знгабен сумел каким-то образом вооружиться…

Но несчастный узурпатор только крепче обхватил алтарь, продолжая взывать:

– Убежища!.. Во имя милосердного Фоса, убежища!..

– Здесь только я, Метрикий, – сказал Марк. Он развел руками, чтобы показать, что они пусты. – Можно мне поговорить с тобой?

Зигабен обратил на него усталые глаза. Марка поразило выражение горечи, застывшее в них. Оно было заметно даже в бледном мерцающем свете свечей.

– Ну, предположим, я скажу «да». Ведь ты потащишь меня к палачу? Так почему я должен облегчать твою совесть?

Ветеран дворцовых интриг, Зигабен слишком хорошо знал, сколь печальна участь побежденных мятежников. Марк безмолвно ждал. Горестный вздох вырвался из груди Зигабена. Его плечи поникали. Чем дольше молчал трибун, тем яснее понимал Метрикий Зигабен, как безнадежно его положение.

– Будь ты проклят!.. – выговорил он наконец треснувшим голосом. – В конце концов, к чему этот фарс? Голод и жажда скоро выгонят меня отсюда. Что ж, я твой пленник. Забирай меня. Надеюсь, это доставит тебе радость.

Он отступил от алтаря. Скавр видел темные пятна пота, оставшиеся на полированном дереве. Умный, отважный Зигабен сдался на волю судьбы. Трибун был потрясен до глубины души. У него невольно вырвалось:

– Но ведь у тебя был какой-то план? Зачем ты пришел сюда?

– Да, был, – ответил видессианин. Его губы тронула горькая улыбка. – Я хотел остричь волосы и стать монахом. Даже Автократор трижды подумает, прежде чем подослать наемных убийц к человеку, который посвятил свою жизнь Фосу. Но я пришел сюда слишком рано. Храм был темен и пуст. Я не нашел здесь ни одного жреца, который мог бы постричь меня. А теперь… Вместо жрецов явился ты. Я всегда считал тебя хорошим солдатом, Скавр. Хотел бы я ошибаться.

Марк почти не услышал комплимента.

– Лавр! – крикнул он во все горло.

Прелат почти бегом ворвался в храм. Он тревожился за судьбу Зигабена, и это заставило Лавра изменить своему обычному сдержанному дружелюбию.

– Только не убеждай меня сладкими речами, что этот несчастный передумал!..

– Но я действительно передумал, святой отец… – начал Зигабен.

– Вовсе нет, – перебил Скавр. – Пусть будет так, как он задумал. Позови людей. Пусть они увидят, как человек, которого вынудили играть роль Автократора, облачится в голубые одежды служителей Фоса.

Лавр уставился на трибуна с нескрываемой радостью, Метрикий Зигабен – с откровенным изумлением. Затем жрец низко поклонился Скавру и направился к выходу, созывая горожан, столпившихся у двери.

– Ты позволишь мне?.. – прошептал Зигабен, до сих пор не веря.

– Конечно. Как еще лучше убрать тебя с политической сцены навсегда?

– Туризин тебе за это спасибо не скажет.

– Да? На себя пусть поглядит. Он напялил голубой плащ на Ортайяса – и это после того, как сопляк причинил ему столько зла. Почему он должен отнимать твою жизнь? Ты верно служил ему, пока твоя судьба не выбросила две шестерки.

Ввернув в свою речь этот чисто видессианский оборот, Марк ощутил странное удовольствие.

– Я сам выбросил своих «демонов», доверившись намдалени.

– Туризин тоже допустил эту ошибку, – напомнил трибун.

В первый раз с тех пор, как Скавр выкупил Зигабена у йездов, тот слабо улыбнулся.

Больше времени для разговора у них не было. Храм заполнился оживленно переговаривающимися горожанами. Скавр уселся на скамью в первом ряду. Зигабен остался у алтаря один. В грязных лохмотьях, бывший узурпатор казался особенно жалким в великолепном храме, где тускло мерцали бронза и серебро.

Лавр исчез всего на несколько минут и вскоре возвратился, держа в руках большие ножницы и бритву, сверкавшую в огнях свечей. Его сопровождал второй жрец, толстый и неуклюжий. Он нес чистый голубой плащ и Священное Писание Фоса, переплетенное в красную кожу.

Когда жрецы подошли к алтарю, горожане затихли. Зигабен склонил голову. Защелкали ножницы, срезая густые черные волосы. Сверкнула бритва. Вскоре голова Зигабена уже блестела. По сравнению с обветренным, загорелым лицом она казалась особенно белой.

Толстяк протянул ему Священное Писание.

– Прими же закон, которому ты станешь повиноваться, буде изберешь его для себя. Если в глубине души своей ты чувствуешь, что сможешь соблюдать его нерушимо, вступи в монашескую жизнь. Если же ты найдешь в душе своей сомнение, скажи об этом сейчас.

Опустив голову, Зигабен ответил:

– Я буду соблюдать его нерушимо.

Жрец повторил свое предостережение еще дважды. После каждого нового согласия его голос набирал силу. Когда Зигабен в третий раз поклялся соблюдать монашеский закон, толстяк передал книгу Лавру и набросил на плечи нового брата голубой плащ.

– Как голубые одежды прикрывают твое бренное тело, так пусть святая истина Фоса прикроет твою душу и защитит твое сердце от зла.

– Да будет так, – прошептал Зигабен. Толпа повторила его слова.

Лавр безмолвно сотворил молитву, а потом произнес:

– Не хочешь ли ты, брат Метрикий, помолиться вместе с этими благочестивыми прихожанами?

– Я могу?.. – спросил Зигабен… Нет, не Зигабен – теперь только Метрикий, ибо видессианские монахи отрекались от родовых имен, оставляя себе только личные. В голосе нового священнослужителя звучала искренняя благодарность. Трибун еще не встречал видессианина, который легкомысленно относился бы к своей вере.

Метрикий, стоящий у богато украшенного алтаря в простом голубом плаще… Это зрелище казалось трибуну трогательным и странным. На чисто выбритой голове новообращенного выступила капелька крови – там, где лезвие зацепило кожу. Но даже безбожник Скавр почувствовал искреннее волнение, когда Зигабен начал читать на архаическом видессианском языке:

– Фос, владыка благой и премудрый, милостью твоей заступник наш, пекущийся во благовремении, да разрешится великое искушение жизни нам во благодать.

– Аминь, – заключили прихожане. Марк вдруг поймал себя на том, что /."b.`o%b это слово вместе со всеми.

Лавр объявил:

– Служба закончена.

Люди начали расходиться. Метрикий подошел к Скавру и сильно сжал ему руку.

– Пойдем, брат, – сказал Лавр, – я познакомлю тебя с твоими новыми братьями в Фосе.

Высоко подняв голову, не оглядываясь, Метрикий ушел с Лавром.

Но столь удачно разрешенный кризис был лишь частью общей проблемы, куда более сложной.

Через неделю после того, как Зигабен стал братом Метрикием, толпа попыталась взять штурмом губернаторскую резиденцию и освободить Дракса. Разгоняя бунтовщиков, легионеры пустили в ход оружие. Двадцать человек были убиты, многие получили ранения. Римляне потеряли двоих. После этого солдаты стали ходить по улицам Гарсавры только взводами.

Через три дня горожане повторили попытку. На этот раз Марк хорошо подготовился. Лучники-хатриши, стреляя с крыш, рассеяли толпу еще до того, как атака набрала силу. Никто из солдат трибуна не пострадал.

Однако Марк хорошо знал, что у него не хватит солдат, чтобы вечно сдерживать толпу. И одновременно с тем необходимо было следить за Явлаком…

Он принял решение и встретился с вождями намдалени в их тюрьме.

Сотэрик отвесил ему иронический поклон.

– Ты оказываешь нам великую честь, шурин, – язвительно сказал он. – Я уже видел несколько раз мою сестру, однако ты наносишь нам визит впервые.

Баили фыркнул.

– Надеюсь, тебя до сих пор прошибает пот.

Он до сих пор не простил Марку партизан.

Дракс и Тургот не произнесли ни слова. Марк предположил, что Тургот был погружен в апатию. Но Дракс… Молчание Дракса, скорее всего, объяснялось его опытом интригана.

– Да, – сказал трибун, обращаясь к Баили, – меня все еще прошибает пот. Не хотел бы я пережить третью такую ночь. – Он обвел глазами пленников, задерживая взгляд на каждом по очереди. – С вами, друзья мои, надо что-то делать. Проще всего было бы отрубить вам головы и выставить их на рыночной площади.

– Ублюдок, – сказал Сотэрик.

Дракс шевельнулся. Он явно насторожился.

– Если бы ты действительно собирался это сделать, ты не пришел бы сюда и не стал бы говорить с нами об этом.

– Я это сделаю, если у меня не будет выбора, – просто ответил Марк. В который раз он поразился сообразительности барона. – Если говорить начистоту… Да, я очень не хочу вас убивать. Вашу судьбу должен решить Туризин. Пусть берет это на свою совесть. С другой стороны, не могу же я допустить, чтобы горожане вас освободили. Вы слишком опасны для Империи, чтобы гулять на свободе.

Дракс слегка поклонился.

– Но что же в таком случае ты нам оставляешь? – резко спросил Сотэрик. В его голосе отчетливо слышалась ненависть.

– Ваши жизни, проклятие, если они вам еще нужны!

Марк замолчал, ожидая ответа. Один за другим вожди намдалени кивали ему в знак согласия.

x x x

– Ты набираешься опыта. Скоро ты будешь настоящим мастером подобных цирковых представлений, – сказал Гай Филипп, почти не разжимая губ. – Теперь местные жители дважды подумают, прежде чем бунтовать.

На рыночной площади Гарсавры неподвижно стояло каре легионеров. Солдаты в полном боевом облачении, упирая в землю древки копий, невозмутимо смотрели на враждебные лица видессиан, как будто желая бросить им вызов своей дисциплиной. Холодный северный ветер трепал наброшенные на плечи плащи.

– Хорошо, что нет дождя, – сказал Марк.

Северный ветер обещал скорое приближение дождя и снега. Стоя в центре каре у маленького костра, трибун тихо радовался тому, что может немного согреться. Искра попала ему на ногу. Трибун выругался и потер колено.

Прозвучал громкий сигнал трубы. На площадь скорым шагом вышла еще одна манипула. Солдаты бежали с обнаженными мечами. Дракс, Баили, Сотэрик и Тургот были выше ростом своих стражей римлян, и потому их легко было распознать в центре строя.

Марк бросил взгляд на Ансфрита – командира тех намдалени, что продолжали удерживать крепость невдалеке от Гарсавры. Трибун нарочно пригласил Ансфрита на церемонию и гарантировал ему безопасность.

Ансфрит дрожал всем телом. Казалось, еще миг – и он один бросится на легионеров Скавра, чтобы только вызволить своих соплеменников.

Манипула присоединилась к каре, стоявшему на площади. Пленников подвели к трибуну. Справа и слева от каждого из них стояли по солдату. Возглавлял маленькую процессию Зеприн Красный. Громадный халогай в сверкающей кирасе имперских гвардейцев отдал Скавру римский салют, выбросив вперед правую руку со сжатым кулаком.

– Смотрите же все! – проревел Зеприн густым басом. Его голос громом покатился по площади.

Трясущиеся под холодным ветром в тонких серых туниках, босые на холодных камнях, пленные ожидали казни.

Повисло тяжкое, гнетущее молчание. Затем горожане расступившись, словно шарахаясь от какой-то заразы, и пропустили вперед одинокую фигуру.

Видессианские палачи, подобно спартанским гоплитам, носили красную одежду, чтобы пятна крови не были на ней заметны. Только сапоги палача были не в цвет крови, а в цвет земли – черные.

В толпе были и йезды; трибун видел, как кочевники с восхищением таращатся на угловатую фигуру палача в маске с прорезями для глаз. Да уж, в пышности и жестокости римлянам впору сравниться теперь с иездами, подумал Скавр с невольным отвращением. Но чувствительность сегодня работала против него, и потому Скавр усилием воли отогнал эти мысли. Он должен был сделать то, что задумал.

– Слушайте меня, жители Гарсавры! – начал он. Стипий с превеликим удовольствием пособлял трибуну составлять эту речь. – Предатели и мятежники, поднявшие руку на Его Императорское Величество Автократора Видессиан Туризина Гавра, эти ничтожные негодяи заслуживают немедленной смерти. И лишь мое милосердие ограждает их от столь плачевной и злосчастной участи. – Дождавшись, чтобы лица слушателей просветлели, Скавр завершил сурово и мрачно: – Но за свои злодеяния против Империи они должны понести справедливое наказание. Дабы остальные извлекли урок из их безумия и не помышляли более поднимать мятеж, да погаснет навеки свет их очей! Пусть с этих пор видят они лишь мрак Скотоса!

У толпы вырвался стон, но все голоса перекрыл горестный и гневный вопль Ансфрита. Гарсавране шевельнулись, двинулись было вперед, но римские копья немедленно ощетинились и угрожающе поднялись. Четверо пленных, заключенных в прямоугольнике каре, вздрогнули, будто на них плеснули кислотой.

– Я лучше умру!.. – взвыл Дракс.

На какой-то миг им удалось вырваться. Но, несмотря на яростное сопротивление, легионеры повалили их на землю, удерживая за руки. На лица пленных наложили черные кожаные повязки, закрывая им глаза.

Тихо напевая гимн Фосу, палач опустил в костер длинный железный стержень. Время от времени он приподнимал его и смотрел, достаточно ли накалено орудие пытки. Толстые рукавицы из красной кожи защищали руки палача от жара. Наконец он удовлетворенно хмыкнул:

– Кто из них будет первым?

– На твой выбор.

Ближайшим к палачу стоял Баили. Он дергал руками, пытаясь вырваться ( закрыть лицо, но легионеры держали его крепко. Не без сочувствия палач обратился к своей жертве:

– Если можешь, постарайся не дергаться. Тебе будет немного легче.

– Легче!.. – процедил Баили сквозь сжатые зубы. Пот ручьями стекал по его лицу. Затем раскаленное железо прошло сквозь кожаную повязку, наложенную на глаза Баили. Раз, другой. Гордый намдалени, потеряв самообладание, отчаянно закричал. Воздух наполнился острой вонью паленого мяса. Баили обвис на руках легионеров.

Палач снова положил прут на горящие поленья. Последовательно были ослеплены Тургот, Дракс и, наконец, Сотэрик. Брат Хелвис кричал, проклиная Марка, но тот стоял, не шелохнувшись, и только ответил:

– Ты сам навлек на себя это несчастье.

Запах горелого мяса был таким резким, что казалось, будто кто-то забыл на огне кусок свинины. Легионеры подняли рыдающих пленников, закутали их в покрывала, чтобы скрыть работу горячего железа.

– Покажите их народу! – велел Скавр. – Пусть все видят, что ожидает бунтовщиков, которые вздумают противиться законному повелителю.

Солдаты расступились, чтобы толпа могла видеть.

– Уведите, – приказал трибун.

Никто не поднял руки, чтобы защитить ослепленных. Стражи увели их обратно в губернаторскую резиденцию. Несчастные брели, спотыкаясь и налетая друг на друга.

– Ансфрит, – окликнул Марк своего гостя.

Он читал на лице намдалени страх и ярость, однако не дал ему времени собраться с духом.

– Сдай мне крепость в течение дня. Иначе, когда мы возьмем ее – а ты хорошо знаешь, что я могу это сделать, – клянусь, я ослеплю всех. Сдайся сейчас. Я обещаю вам безопасность.

– Я думал… Я думал, ты не такой, как эти видессианские мясники… Но похоже, пес превзошел хозяина.

– Возможно, – невозмутимо отозвался трибун. – Ну так что, ты сдаешься? Или мне попросить этого парня, – он кивнул в сторону палача, – продолжать греть железо?

Рот палача под блестящей кожаной маской оскалился в ухмылке. Ансфрит непроизвольно отшатнулся.

– Будь ты проклят, – сказал он Скавру в бессильном гневе. – Да. Я говорю тебе «да».

Он резко повернулся и почти побежал в сторону крепости.

Глядя ему вслед. Гай Филипп понимающе улыбался. Марк ответил своему старшему офицеру улыбкой. Еще одной проблемой меньше…

Символы друидов на галльском мече вспыхнули ярким огнем, почувствовав колдовство, но меч оставался в ножнах, и Марк не заметил этого…

Далеко на севере Авшар отложил в сторону изображение Скотоса в металлической раме. Черная икона нужна была колдуну, чтобы усилить могущество чар. Колдовство Авшара превышало во много раз то, которое вызывало видения энари. Магия пролетела огромные пространства, миновала моря и степи. Она была сетью, заброшенной в необъятный мир. Авшар искал…

Сила заклятий друидов на мече Скавра были путеводной нитью этой черной магии. Галльские жрецы защитили владельца меча от чужих заклинаний, но одновременно с тем именно охраняющие чары указывали местонахождение меча и тем самым позволяли Азшару следить за Марком. Авшар не мог видеть самого трибуна, но все, что окружало Марка, князьколдун различал достаточно отчетливо.

Он лежал, облокотившись на мягкую шерстяную подушку. Даже Авшару было нелегко вглядываться в дымку, застилающую такое большое расстояние.

– Неплохая шутка, о враг мой, – прошептал он. – О, неплохая… Но возможно, я придумаю другую, куда лучше…

x x x

Новости порой опережают людей. Когда Скавр вернулся в лагерь, Хелвис встретила его диким криком.

– Зверь! Проклятое, грязное, жестокое чудовище!

Ее лицо было смертельно бледным, лишь на скулах горели два ярких пятна. Легионеры и их жены делали вид, что ничего не слышат. Привилегия командира. В любом другом случае они с удовольствием послушали бы, как солдат бранится со своей подругой.

Марк взял Хелвис за локоть, подталкивая ее к палатке.

– Не вздумай злиться, – предупредил он. – Я оставил их в живых. Это куда больше, чем они заслужили.

Она вырвалась.

– В живых! Ты оставил их в живых! Что за жизнь их ждет… Сидеть в углу на площади с кружкой на коленях, выпрашивать подаяние по рынкам… Мой брат…

Она разрыдалась. Трибун наконец утащил ее в палатку подальше от любопытных глаз. Мальрик где-то бегал, как и думал Марк, но Дости, спавший в колыбельке, проснулся и заревел, когда его мать вошла, захлебываясь от рыданий.

– Дорогая, – сказал Марк. – Не плачь. Смотри, я принес тебе один подарок…

Хелвнс уставилась на него обезумевшими от горя глазами.

– Подарок? Я что тебе – шлюха, чтобы покупать меня безделушками?..

Скавр залился краской, мысленно проклиная свой неуклюжий язык. К этому разговору он должен был подготовиться заранее – и не менее тщательно, чем к риторическим изыскам там, на площади.

– Смотри сама! – быстро сказал он, бросив ей в руки маленький кожаный мешочек.

Она машинально схватила, дернула завязку.

– Это… Это – подарок? – запинаясь, спросила она. На миг замешательство оказалось сильнее гнева. – Куски обгоревшего жира?

– А, ты поняла! – отозвался Скавр. – Я так и надеялся. Это свиное сало. Твои дорогие сородичи подсунули его под повязки, скрывая глаза, когда мои солдаты повалили их на землю.

Губы Хелвис беззвучно зашевелились. Наконец она прошептала:

– Значит, они не… не слепые?

– Ничуть, – ответил Марк с хитрой улыбкой. – Только Тургот отшатнулся и обжег себе бровь, бедняга. Хорошая шутка, не находишь? – продолжал он, не зная, что повторяет слова своего смертельного врага. – Все заговоры мгновенно лопнули, как мочевой пузырь, а Ансфрит, перепутавшись до смерти, сдал мне крепость.

Но Хелвис почти не слушала трибуна.

– Они не осле… – закричала она радостно и неожиданно укусила Марка за руку, когда он зажал ей рот ладонью.

– Ты этого не знаешь, – сказал он, снова став суровым. – Ты никогда этого не слышала. Если не считать легионеров, которые крутили им руки на площади, единственный, кому все известно, – палач в маске цвета крови. Ему хорошо заплачено за молчание. Ты меня понимаешь?

Помедлив, Марк осторожно убрал руку.

– Да, – сказала Хелвис так тихо, что оба рассмеялись. – Я ничего не знаю. Я ничего не слышала. Я сделаю все, лишь бы Сотэрик был жив и невредим. О, тихо, малыш… – добавила она, обращаясь к Дости. – Все хорошо.

– Все хорошо, мама? – недоверчиво спросил Дости и начал икать.

Марк почесал за ухом. Всякий раз, когда он смотрел на сына, ему казалось, что Дости опять успел научиться чему-то новому.

– Все хорошо, – ответила Хелвис.

Глава десятая

Осадная башня сделала ход на шахматной доске.

– Ну, береги своего императора! – сказал Виридовикс, снимая с доски пешку-пехотинца. Теперь «пленный» пехотинец будет участвовать в игре на стороне кельта.

Сейрем дернула уголком рта и выкупила свою фигуру серебряной монетой. Тогда Виридовикс отодвинул башню назад, желая уменьшить опасность. Сейрем переставила с клетки на клетку еще одну фигуру и достигла седьмого ряда доски, расчерченной на восемь рядов. С улыбкой она перевернула серебряную монету. На обратной стороне засветлел золотой кружок.

– Золото, – молвила она.

– Лучше и не говори, – отозвался Виридовикс печально. Золотая фигура обладала большей силой. Сейчас она атаковала одновременно прелата и всадника. Прелат был для Виридовикса важнее. Он отодвинул в сторону эту фигуру. Сейрем «съела» всадника.

Как это похоже на видессиан – включить в правила шахматной игры деньги. Монеты воюют за играющих и набирают силу глубоко в тылу на вражеской территории.

Любопытно, как долго эта шахматная доска кочевала по степям? Ее, несомненно, привезли из Присты. Должно быть, какой-то кочевник польстился на чудесную работу резчика. Доска из полированного дуба была расчерчена на квадраты. Линии, разделяющие квадраты, инкрустированы жемчугом, а фигурки, вырезанные из слоновой кости и снабженные надписями, украшены изумрудами, гранатами и бирюзой. А в Видессе кельт играл на доске из жесткой кожи, передвигая грубо выструганные из сосновой древесины фигуры…

Оказавшись в Империи, Виридовикс быстро научился шахматам и очень полюбил эту игру, особенно потому, что здесь ничего не зависело от простой удачи или случая. Теперь он с удовольствием обучал видессианекой забаве кочевников и до сих пор опережал всех своих учеников. Однако Сейрем схватывала премудрости шахмат с необычайной быстротой. «Даже слишком быстро», – побормотал Виридовикс по-кельтски.

Сейрем бросила захваченного в плен всадника против его бывшего владельца. Последствия были для Виридовикса ужасны. Потребовалась острая борьба. В конце концов кельт все же победил, загнав в угол императора Сейрем вместе с его осадной башней, прелатом и золотым.

Сейрем сдвинула брови, погрузившись в размышления.

– Понятно, – сказала она наконец. – Я допустила ошибку, ослабив защиту императора и бросив все силы в атаку. Ты отбил мое нападение, а император остался в открытом поле. – Она быстро расставила фигуры. – Давай сыграем еще раз. На этот раз пусть твой ход будет первым, а мне надо подумать над организацией обороны.

– Ого, девочка, ты совсем недолго играла, а уже делаешь большие успехи.

Виридовикс двинул вперед пехотинца, прикрывая серебряный кружок и открывая длинную диагональ для своего прелата. Сейрем задумалась над тем, как отвечать на этот ход.

Наблюдая за сосредоточенным лицом дочери Таргитая, Виридовикс подумал о том, насколько же она отличается от Комитты Рангаве. Однажды он провел целый день в обществе пылкой возлюбленной Туризина Гавра. Видессианские шахматы приятно разнообразили их любовную игру. То есть могли бы разнообразить ее приятно – если бы кельт овладел наукой придворного незаметно льстить и проигрывал бы своей даме тактично и с достоинством. В первый раз Комитта победила его в честном поединке, но во второй раз победу одержал он. Она завизжала, осыпая его проклятиями, и швырнула доску о стену. Виридовикс так и не отыскал после этого одного из копейщиков.

Но сейчас перед ним была Сейрем – полная противоположность Комитте. Она охотно платила поражением, если такова цена умения играть. Сейчас ее красивые темные глаза были задумчивы. Кельт любил ее грудной голос и знал, что она одинаково хорошо стреляла из лука и играла на флейте. Комитта Рангаве с ее заносчивостью и помешанностью на «голубой крови», несомненно, назвала бы эту прекрасную девушку варваркой или еще того похуже.

– Какая глупая баба эта дикая шлюха! – фыркнул кельт на своем родной языке.

– Ты собираешься весь вечер думать над своим ходом? – спросила его Сейрем прямо.

– Прошу прощения, девочка. Мои мысли убежали далеко отсюда. Я задумался кое о чем… – Он быстро переставил с клетки на клетку пехотинца и тут же пожалел об этом. Дернув себя за рыжий ус, Виридовикс добавил: – Очень глупо с моей стороны!

От костра, где сидели и сплетничали пожилые женщины, Борэйн бросила быстрый взгляд на игроков. Она сразу распознала тон, которым Виридовикс разговаривал с ее дочерью, – вероятно, лучше, чем сама Сейрем. Кельт, переживший множество любовных приключений, вряд ли мог признаться даже самому себе, что испытывает к Сейрем нечто гораздо большее, нежели простое влечение. Но голос выдавал его с головой.

В шатер ворвался разгневанный Таргитай. Он тоже был достаточно наблюдателен, чтобы заметить: Сейрем стала любимым партнером чужеземца для игры в шахматы. Но кельт не слишком испугался, когда вождь заорал:

– Бросай свои цацки!

Таргитай сопроводил приказ таким ругательством, что подруги Борэйн у костра захихикали. Виридовиксу уже доводилось видеть Таргитая в бешенстве. Он знал, что дело не в Сейрем.

– Кто отказался на этот раз?

– Кробуз, чтоб духи ветров разорвали его задницу! Как ты его называл, Вридриш? Пятнистый Хомяк? Да, ты прав был, потому что у него душа хомяка! И кизяка!

Таргитай плюнул в костер с невыразимым отвращением.

– Что он сказал в свое оправдание? – спросила Сейрем, пытаясь успокоить отца и перевести разговор в деловое русло.

– А? Да ничего. Бесстыдный сын змеи и козла. – Таргитай все еще кипел. – Просто «нет» – и все. Рамбехишт говорит: ему повезло, что он ушел от Кробуза живым после того, как передал этому трусу мое предложение.

При этих словах Виридовикс скривился. Помогая Сейрем собрать шахматные фигурки в мешочек, он почти не заметил, что их пальцы несколько раз соприкоснулись.

– Очень плохо. Эти ублюдки должны понимать, что просто необходимо раздавить этих сраных бандитов. Я не думаю, что вожди отказываются объединиться против Варатеша по глупости. Чума на Варатеша! Негодяй слишком умен. Думается мне, он крепко взял на крючок кое-кого из тех, кто говорит нам «нет».

– Я тоже так думаю, – тяжело уронил Таргитай. – Гонец, которого я отправил к Анакару, сказал: там весь клан трясется от страха при одной только мысли, что нужно выступить против бандитов. Сомневаюсь, что мы получим от них помощь. Думаю, нам больше повезет с кланами, кочующими к востоку от реки Огл. Дотуда еще не добрался страх перед этим выродком. Онтошир из клана Белых Лисиц кричал, что поможет нам.

– Давать обещания легче всего, – сказал кельт. – Важнее, что он будет делать, этот Ойтошир. Он слишком далеко отсюда. Он всегда может нам сказать: «Ай, какая досада. Сперва мы не слышали о битве, а теперь уже поздно». И никто не посмеет назвать его лжецом.

Таргитай швырнул свою волчью шкуру через весь шатер и удовлетворенно хмыкнул, когда она приземлилась на кожаный мешок у постели.

– Неглупая мысль. Что, сказать тебе за нее спасибо?

Энари Липоксай, который все это время тихо перетирал бронзовым пестом какие-то травы в ступке, вступил в разговор.

– Подумал о голове быка – вспомни и о его хвосте.

– А видессианин бы сказал: «Посмотри на другую сторону монеты», – пробормотал Виридовикс.

– Если ты победишь Варатеша, – продолжал энари, – то подчинить Ойтошира тебе будет труднее, чем своих ближайших соседей. Клан Ойтошира кочует далеко. Вот лучший довод убедить его присоединиться к нам.

– Ты говоришь как ясновидящий? – возбужденно спросил Таргитай.

– Нет, только как человек, который многое повидал в жизни, – ответил Липоксай, улыбаясь. Словесная игра забавляла энари не меньше, чем увлекла бы она какого-нибудь видессианина.

За то недолгое время, что Виридовикс провел в клане Таргитая, кельт научился уважать ум и знания энари. Виридовикс все еще сомневался: был ли Липоксай настоящим мужчиной. В отличие от большинства хаморов, шаман держался с женщинами более чем скромно. В стесненной жизни кочевников, где все на виду, это очень бросалось в глаза. Но кем бы ни был Липоксай, ничто не ускользало от его цепкого взгляда.

Таргитай, пессимист по натуре, с легкостью нашел новую причину для тревоги.

– Что толку от наших немногочисленных союзников, Вридриш, если твой Авшар так силен, как ты говоришь? Что бы мы ни делали, Авшар всегда поможет бандитам Варатеша перебить нас.

Кельт прикусил губу: он и сам опасался подобного. Однако вслух он произнес совсем другое:

– Магия в бою – ненадежная штука, вот оно как. Она может обернуться против колдуна и укусить его очень больно.

Липоксай, тряся щеками, закивал в знак согласия. Да, колдовство нередко подводит магов во время битвы.

Новая мысль осенила Виридовикса.

– Ха! Недурную штуку отмочили как-то раз римляне! – воскликнул он и вдруг вспомнил: – А, нет… Говорят, сначала эту хитрость применяли против них.

Скрестив на груди руки, Таргитай нетерпеливо постукивал пальцами по локтям. Виридовикс слегка покраснел: его собеседники, разумеется, ни слова не поняли из этих бессвязных восклицаний.

Он подробно рассказал хаморам о том, как однажды ночью легионеры Скавра спугнули отряд йездов, привязав горящие факелы к рогам коров и бросив обезумевшее стадо на кочевников. Не умолчал, разумеется, и о своих выдающихся подвигах: героический кельт скакал во главе пылающего «леса». Он пронзил мечом одного йезда, который посмел не бежать в паническом ужасе!

– Остальные дураки улепетывали кто куда, спасая свои глупые жизни и крича как баньши, – весело заключил Виридовикс. – Должно быть, решили, будто за ними гонится орда демонов. Собаки Варатеша точно так решат.

После этого рассказа все хаморы – даже Сейрем, даже болтливые подруги Борэйн – воззрились на кельта в неподдельном ужасе. Таргитай машинально схватился за саблю. Тогда до Виридовикса стало постепенно доходить, что он брякнул нечто ужасное. Однако он, честно говоря, так и не понял – что.

Липоксай заметил, обращаясь к своему вождю:

– Он не нашей крови. Откуда ему знать всю нашу жизнь, все наши обычаи?

Очень медленно каган расслабился.

– Правда, – произнес он наконец и повернулся к Виридовиксу. – Ты так хорошо вошел в нашу жизнь! Иногда я сам забываю, что ты родился не в земле хаморов.

Виридовикс слегка поклонился. Таргитай заговорил с ним снисходительно, как с ребенком.

– В степях огню нельзя гореть свободно. – Таргитай взмахнул рукой, словно желая напомнить о бесконечном море травы. – Пожар охватит всю степь. Кто скажет: когда и где остановится пожар?

Виридовикс, уроженец влажных галльских лесов, никогда не думал об этом. В замешательстве он опустил голову:

– Прости. Я не подумал.

Но больно уж хороша хитрость! Пусть нельзя зажигать огонь… Римская уловка могла сработать хотя бы частично.

– А что если сделать так… – начал Виридовикс.

Таргитай выслушал. Провел рукой по бороде, размышляя.

– Что ж, слыхал я и глупее… – молвил он наконец. Это была наивысшая похвала в устах вождя.

Сейрем кивнула. Ничего другого она и не ждала от своего рыжеволосого друга.

Аргун стоял перед послами в окружении своих сыновей и советников. В конце концов он перешел к главному вопросу, который и обратил к соперникам-послам:

– Пусть каждый скажет: почему мой народ должен принять его сторону, а другую сторону отвергнуть.

Возможно, Гуделин ожидал, что, прежде чем перейти прямо к делу, Аргун заведет какой-нибудь вежливый разговор. Поэтому видессианин не смог ответить сразу. Пока он колебался, Боргаз из Иезда воспользовался паузой и заговорил первым. Склонив головы, Гуделин и Горгид слушали, как Скилицез переводит им шепотом:

– «Потому что Видесс подобен дряхлой корове. Он еле стоит на ногах. Когда животные стад твоих (да приумножатся они и да будет так вечно) дряхлеют, разве привязываешь ты их к молодым быкам, чтобы те помогли им протащиться еще несколько дней? Нет! Ты прирежешь старого быка, покуда у него еще остается плоть на костях. Мы приглашаем тебя! Помоги нам быть мясниками, дабы ты смог разделить с нами добытое мясо».

Против воли Горгид ощутил уважение к талантам Боргаза. Аргументы йезда были умело облечены в термины, близкие и понятные аршаумам. Несомненно, это был убедительный довод.

И все же Гуделин довольно быстро пришел в себя и перехватил инициативу.

– О, думается, высокочтимого Боргаза следует простить за неуместную мысль о том, что Видесс может постичь та же участь, что и Макуран, рухнувший при первом же ударе из степей. Воистину, высокочтимый Боргаз, чья держава пала у него на глазах, хорошо служит новым господам.

Ариг перевел слова Гуделина Аргуну и старейшинам.

– Твоя игра слов не может быть переведена дословно, – прошептал Скилицез, когда отзвучала последняя фраза.

– Неважно. Она предназначена для Боргаза, – отозвался чиновник. – А он понял.

Удар попал в цель: посол Иезда устремил на Гуделина испепеляющий взгляд. Что ж, подумал Горгид, Гуделин и сам вполне умеет отыскать слабое место противника. Должно быть, для Боргаза – человека макуранской крови – было унизительно служить хозяевам-степнякам. Великая цивилизация древнего Макурана ничем не уступала видессианской.

– Мое сердце и преданность моя всецело отданы кагану Вулгхашу, – проговорил посол Иезда довольно громко, словно желая заверить в этом прежде всего самого себя. Должно быть, ему это вполне удалось, потому что он тут же нанес имперцам ответный удар: – Иезд – держава молодая, сильная, она полна жизни, в ее жилах бурлит свежая кровь. Наступает время Иезда, заканчивается время Видесса!

Дизабул гордым движением вскинул голову. Как и надеялся Боргаз, юный принц считал свою судьбу неразрывно связанной с Иездом.

Однако Горгиду пришло в голову, что посол Вулгхаша, возможно, переценил свое влияние на аршаумов. Большинство советников Аргука было не так уж молодо.

Один из самых старых аршаумов, восседавших рядом с каганом, – древний старец с жидкими седыми волосами – медленно приблизился к Боргазу и выдернул волос из его бороды. Боргаз вскрикнул от боли. Удерживая волос на расстоянии вытянутой руки, старец прищурил дальнозоркие глаза.

– Свежая кровь? – молвил он так отчетливо, что даже Горгид и Гуделин без труда его поняли. – Твой волос бел, как и мои. – С этими словами старый аршаум бросил волос на ковер.

Горгид сразу узнал его голос – это был голос верховного шамана, того, что вводил посланцев в очищающий костер. В его тоне невозможно было ошибиться: верховный шаман – могущественный союзник Видесса.

– Сядь, Оногон, – велел старцу Аргун. Трудно было понять, чего больше прозвучало в его голосе: строгости или удовлетворения.

Оногон повиновался, усевшись с тем же подчеркнутым достоинством, с каким поднимался на ноги.

Несколько старейшин обменялись усмешками. Боргаз едва сдерживал бушевавшую в нем ярость. Легче пережить оскорбление, чем насмешку. Горгид хотел было хлопнуть Гуделина по плечу, но тот заговорил:

– Лживые слова и глупое хвастовство этого иезда разбиваются, как волны об утес, о тот факт, что мы – здесь! Видесс, как было от века, прочно стоит на ногах.

Боргаз оскалился.

– О каган! Одряхлевшая, выжившая из ума Империя не могла прислать большего лжеца, нежели этот человек! Он разоблачает себя своими собственными словами. Я же хочу открыть тебе глаза на нынешнее положение Видесса. Когда сей Гуделин, в отчаянии и лжи, одаривал тебя, – какими монетами он пытался тебя осчастливить? Не старыми ли золотыми?

– О да, – прошептал Скилицез, когда Аргун кивнул.

– Так смотри же, какую монету чеканит Империя ныне. И скажи мне после этого: крепка ли их держава, как и прежде?

Боргаз извлек из своего кошеля золотую монету и положил ее у ног кагана. Даже с расстояния нескольких шагов Горгид распознал «золото» Ортайяса Сфранцеза – маленькую, тонкую, скверно отчеканенную монетку. Она содержала столько меди, что была не благородного желтого, а почти красного цвета.

– Нет, не унижусь и не принижу великого кагана, предлагая ему столь жалкий дар, – проговорил Боргаз и поднял «золотой» Ортайяса.

Эта цветистая речь причинила вреда не меньше, чем проклятая монета. В шатре повисла мертвая тишина. Аршаумы уставились на Гуделина: они хотели знать, как посол Империи отреагирует на вызов. Несколько секунд чиновник стоял молча, обдумывая ответ. Наконец он произнес:

– Это монета узурпатора. Не следует судить о великой державе по деяниям отщепенцев и преступников.

Гуделин сказал чистую правду. Он благоразумно умолчал только о том, что и сам следовал за Ортайясом – до тех пор пока Туризин Гавр не вошел в Видесс. С неслыханным воодушевлением – словно он служил Гаврам верой и правдой всю сознательную жизнь – Гуделин продолжал:

– Теперь же Империей управляет государь с твердой волей, и недруги трепещут при имени его. Воистину, и ведение войн, и сбор налогов – в его руке.

– Пустая софистика, – по-видессиански ответил Боргаз и усмехнулся. В языке аршаумов подобного слова не было, поэтому для кочевников посол Иезда выразился проще: – Лживая болтовня! Будь твой несравненный император столь искусен в военных делах, не стал бы он нанимать солдат из Намдалена, а после воевать со своими собственными наемниками. Он сражается с Иездом, он сражается с Намдаленом! Его силы раздроблены. Он разбросал себя по нескольким фронтам, он слаб! Мы же воюем с одним только Видессом. Очень скоро победа будет нашей!

Горгид, Скилицез и Гуделин обменялись раздраженными взглядами. В этих степях они оказались изолированными от событий, происходящих в Империи, на несколько месяцев. Вполне вероятно, что Боргаз располагал свежими новостями. о которых видессианам ничего не было известно. Уверенная поза иезда, наслаждение, с которым он смотрел на растерянные лица имперцев, – все говорило о том, что Боргаз не блефует.

Горгид мог только восхищаться выдержкой Гуделина. Хотя заявление Боргаза и потрясло его, чиновник лишь снисходительно засмеялся и отвесил послу Иезда любезный поклон – как если бы тот принес ему добрые вести.

– Что еще за чепуха? – подозрительно спросил Боргаз.

– О, совсем ничего, господин мой, совсем ничего! – Гуделин снова поклонился. – Да сопутствует тебе удача. Хоть ты и родился в несчастном Иезде, но нашел в себе честность подтвердить мужество Видесса. Ты не сокрыл правды из опасений или страха.

– Ты, должно быть, рехнулся.

– О нет. Нет! Не будь силы Видесса раздроблены, как ты сказал, не будь внимание Империи поделено между многочисленными врагами, – неужто йезды устояли бы против нас? Если бы мы сражались с Иездом один на один – о, само название вашей державы исчезло бы вместе с ее армией.

Это была смелая атака, но Боргаз уничтожил ее простой логикой.

– Была битва при Марагхе. Мы знали и большее, чем битва при Марагхе. Теперь мы вместе с намдалени сможем размолоть Видесс в пыль. – Иезд сделал движение рукой, словно скручивая шею врагу.

Аршаумы негромко переговаривались. Гуделин напоминал загнанного в ловушку зверя. На этот раз чиновник не нашелся что ответить.

В полном отчаянии инициативу взял на себя Горгид. Он сказал Аргуну:

– Но Иезд более опасен для Аршаума, чем Видесс. Империя далеко, а земли Иезда граничат с твоими.

Если он ожидал того же успеха, какой принес ему рассказ о Сесострисе, то ошибался. Стрела не попала в цель. Едва лишь слова грека были переведены, каган рассмеялся:

– Мы не страшимся йездов. С чего бы? Мы плетьми прогнали их в степь. Они не посмеют вернуться.

Такой ответ понравился Боргазу едва ли не меньше, чем греку. Боргаз – макуранин – мог испытывать смешанные чувства к своим повелителямстепнякам, но ему всяко не по душе было, когда их высмеивали.

Скилицез ухватился за слова Аргуна, как утопающий за брошенную ему веревку.

– Переведи, Ариг! – сказал он напряженно. – Я не хочу, чтобы меня не поняли.

Ариг кивнул. Он следил за тем, как Боргаз забирает переговоры в свои руки, с такой же тревогой, что и видессиане. Если миссия имперцев обернется провалом, уважение к Аригу, их поручителю, ослабнет, а звезда Дизабула вспыхнет ярче.

– Скажи своему отцу и старейшинам клана: Горгид прав. Иезды даже сейчас угрожают вам.

Поняв видессианскую речь офицера, Боргаз гневно закричал:

– Пустобрех! Если бы слова были солдатами, ты бы стал уже владыкой мира!

– Это не просто слова! Это кое-что побольше, иезд! Объясни кагану, объясни старейшинам клана: почему Иезд играет с Аршаумом в кошки-мышки? Зачем вы прикармливаете хаморских бандитов там, за Шаумом? Не для того ли, чтобы зажать в конце концов Аршаум между двух врагов одновременно?

С издевательской точностью Скилицез повторил жест Боргаза, как бы сдавливая горло врага. Видессианский офицер не был наделен ораторским даром Гуделина, но с солдатским инстинктом безошибочно нанес удар там, где он мог причинить неприятелю наибольший вред.

Вожди клана испытующе уставились на Боргаза. Внезапное подозрение вспыхнуло на их лицах.

– Чушь, о великий каган! – сказал Боргаз Аргуну. – Еще одна ложь! Как и та, которой потчевал тебя вон тот болтунишка. – Он махнул широким рукавом халата, указывая на Гуделина. Голос иезда звучал так же самоуверенно, как и в тот миг, когда он ужалил видессиан известием о мятеже Дракса.

Но Скилицез уже пробил брешь в его обороне и теперь стремительно расширял ее.

– Тогда почему Варатеш и его банда нанесли удар к западу от Шаума прошлой зимой – впервые за долгие годы? Много лет даже самые отпетые головорезы из хаморов не решались сунуться за Шаум!

Клан Серой Лошади кочевал достаточно далеко от восточных болот Шаумкиила. Аргун никогда не слыхал о набеге Варатеша. Он резко задал вопрос своим старейшинам. Оногон ответил утвердительно. Торжествующее выражение разлилось по суровому лицу Скилицеза.

– Он знает об этом! Он сказал, что узнал об этом от другого шамана.

Боргаз остался невозмутимым:

– Хорошо, эти бандиты явились туда, где им не место, и украли скот. Что с того? Они не имеют ничего общего с Иездом.

– Вот как? – переспросил Скилицез. Горгид никогда еще не слышал, чтобы столько сарказма сконцентрировалось в такой короткой реплике. – Тогда почему же с этой бандой разъезжает Авшар? Если Авшар и не является вторым человеком в Иезде после Вулгхаша, так это лишь потому, что может стать первым.

Настала очередь посла Иезда уставиться на видессиан в недоумении.

– Об этом я ничего не знаю, – сказал он недоверчиво.

– Это правда, – молвил Ариг. – Я говорил тебе об этом, отец.

Скилицез переводил рассказ Арига для Горгида и Гуделина. Ариг /."%$ + старейшинам о том, как Виридовикс был похищен в Пардрайской степи и о роли, которую сыграла в этом похищении магия Авшара.

– Он не колеблясь напал на посольство, – сказал Гуделин. – Он пренебрег, как вы сами видите, законами всех народов, признающими послов неприкосновенными.

– Что ты скажешь на это? – спросил Аргун Боргаза.

Как обычно, плоское лицо кагана оставалось неподвижным, но голос его прозвучал жестко.

– Только то, что мне об этом ничего не известно, – повторил посол Иезда, на этот раз с большей уверенностью. – Этот Авшар не появлялся при дворе Вулгхаша в Машизе более двух лет – с тех пор как стал командовать армией. При Марагхе он завоевал для Вулгхаша великую славу. – Боргаз поднял бровь, на его лице появилась тонкая улыбка придворного. – Иные говорят, будто Вулгхаш не слишком тяготится его отсутствием. Что бы он ни сделал после того, как оставил Машиз, это не должно ложиться тенью на Иезд. Поступки Авшара пятнают лишь его самого.

– О каган!.. – протестующе воскликнул Скилицез. Гуделин драматически хлопнул себя по лбу.

Офицер продолжал:

– Если твои люди пасут стадо в пяти днях езды от твоей юрты, они не перестают быть твоими людьми.

Несколько старейшин позади Аргуна кивнули в знак согласия.

– Хорошо сказано! – раздался тонкий голос Оногона.

Однако среди старейшин нашлось немало и таких, кто не в состоянии был серьезно отнестись к угрозе, исходившей от презираемых аршаумами «волосатых» – хаморов. Эти старейшины все еще считали аргументы Боргаза более весомыми. Да и Дизабул не намеревался отступаться от человека, чью сторону он принял.

Похоже, дело зашло в тупик. Каган махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена.

– Пора нам поговорить друг с другом и обсудить то, что мы услышали, – сказал он и приподнял бровь, усмехаясь. – Тут есть о чем подумать.

Оба посольства, покидая шатер, демонстративно не замечали друг друга. Возница остановил лошадь, негромко свистнув ей, чтобы посланники могли выйти из юрты.

Оказавшись в юрте видессиан, Гуделин рухнул на кошму со стоном облегчения.

– Сними с меня халат, – сказал он девушке, которую дал ему каган. – Он насквозь промок от пота.

Девушка, догадавшись по тону, о чем он говорит, предложила ему кумыс.

– Фос да благословит тебя, добрая душа! – воскликнул чиновник и опорожнил одним глотком половину бурдюка.

– Эй, оставь немного, – потребовал Скилицез. Отпив, он хлопнул бюрократа по спине, исторгнув у того вопль. – Пикридий, вот уж не думал, что доживу до того дня, когда увижу, как ты принижаешь Сфранцеза и восхваляешь Туризина Гавра. Да… Судя по твоему тону, ты говорил искренне.

– А, они задели мою профессиональную гордость, – отозвался чиновник. – Если бы я позволил макуранину одолеть меня в словесном поединке, то как бы я, проклятие, мог снова появиться при дворе? Что до твоего драгоценного Гавра, о мой каменноголовый друг, то будь он был справедлив, я до сих пор вкушал бы все блага цивилизации, наслаждаясь столичным житьем.

– Будь Гавр справедлив к тебе, – возразил Скилицез, – ты был бы уже ровно на голову короче за то, что явился к нему посланником Сфранцеза во время смуты.

– Эти мелкие детали лучше вообще опустить как несущественные. – Гуделин легкомысленно махнул рукой. – Муки, которые испытывает моя чувствительная душа, оказавшись здесь, в этой голой, безлюдной степи, являются предостаточной карой, смею тебя заверить. Теперь я вижу, что Видесс отнюдь не центр цивилизованной вселенной. Отсюда он кажется лишь островком в безбрежном море варварства – маленьким, одиноким островком, .*`c amp;%-k, смертельными врагами.

Скилицез удивленно уставился на чиновника:

– Ну и ну! Хвала Фосу! Кажется, ты и впрямь начал понемногу соображать.

– Если вы заткнетесь оба и перестанете воспевать хвалебные гимны друг другу, – сказал Горгид прямо, – то у вас появится время перебросить бурдюк с питьем и в мою сторону.

– Извини. – Скилицез передал бурдюк греку. Когда Горгид уже жадно допивал кумыс, видессианский офицер заметил: – Похоже, в нашей песне найдется несколько куплетов и для тебя. Ты подал мне идею предупредить аршаумоз об играх Авшара.

После напряженных переговоров в шатре Аргуна Гуделин наконец расслабился. Крепкий кумыс ударил ему в голову. Пухлые щеки чиновника порозовели, глаза слегка затуманились. Он кивнул, как болванчик.

– И эта притча о короле – как там его звали? Ну об этом короле со смешным именем. Эта история слегка потеснила нашего самоуверенного Боргаза. О да… – Гуделин захихикал.

– Рад, если смог вам помочь, – отозвался Горгид. Ему стало жарко от этих слов. Он вспомнил еще одну деталь, которую уловил во время спора перед каганом. – Вы обратили внимание на то, как Боргаз пренебрежительно отзывался об Авшаре? Неужели и между йездами существуют трения?

– Ни один двор без этого не обходится, – громко объявил многоопытный Гуделин.

– Даже если это и так, какая нам от этого польза? – спросил Скилицез.

Грек вынужден был сознаться, что не знает.

– Ну что ж, друзья мои, тогда нечего об этом и беспокоиться, – заявил Гуделин. Изысканность его речей была уже слегка подмочена кумысом, но мысль работала все так же четко. – Теперь мы получили представление о настроениях старейшин клана и сможем целенаправленно разбрасывать вокруг себя золото. В большинстве случаев это работает очень недурно. – Он хихикнул: – Чудесная штука – золото.

– Она была бы еще более чудесной, если бы ее не было у Боргаза, – заметил Горгид.

Гуделин только щелкнул пальцами, желая показать, как мало он об этом заботится.

x x x

Кельт держал поводья левой рукой; правая лежала на рукояти меча. Виридовикс пытался смотреть сразу во все стороны. Для него было непривычно отправляться в битву на лошади – он привык сражаться пешим. Бесконечные степные просторы угнетали его.

– Что толку быть здесь военачальником? – спросил он Батбайяна. – Вся степь выглядит одинаково. Здесь негде даже укрыться для засады.

– Холмик, небольшая ложбинка… Используй все, что есть. А есть немало, если знаешь, где искать. – Сын кагана наблюдал за кельтом с нескрываемым весельем. – Хорошо, что не ты командуешь нами. Ты потерял бы голову – о, ты разбил бы сердце моей сестры!

– Что было бы весьма печально. – Виридовикс просвистел несколько тактов видессианской любовной песенки. При мысли о Сейрем он немного растаял. У него было столько женщин, столько встреч и расставаний – и вот теперь он неожиданно нашел настоящую любовь, здесь, в суровой степи. Как нередко случается с теми, к кому счастье приходит поздно, чувство Виридовикса было особенно сильным. Он словно желал скомпенсировать все потерянные напрасно, без любви, годы.

– Она просто жемчужина, и цветок, и маленькая уточка…

Батбайян, который помнил сестру еще ревущим младенцем, презрительно и грубо фыркнул. Виридовикс не обратил на это внимания.

– По крайней мере, тебе не придется беспокоиться за нее, – сказал молодой хамор. – Столько кланов прислало воинов, чтобы сражаться с Варатешем! Наш лагерь никогда еще не был таким большим.

– Их много, но недостаточно, – заметил Рамбехишт. Суровый кочевник *., -$." + разъездом. Как всегда, немногословный, он выразил самое главное.

Армия Таргитая увеличивалась с каждым днем, однако многие кланы до сих пор не решались примкнуть к той или иной стороне. Несколько вождей поддержали Варатеша – из страха перед усилением Таргитая или запуганные Авшаром и бандитским вожаком.

Разведчик, посланный вперед, примчался назад галопом, размахивая в воздухе шапкой и громко крича:

– Всадники! Всадники!

Меч Виридовикса вылетел из ножен. Кочевники положили стрелы на тетивы своих луков. Любые всадники с той стороны могли быть только людьми Варатеша. Через несколько минут разъезд увидел на северо-западе столб пыли. Рамбехишт прищурился, оценивая размеры пыльного облака.

– Пятнадцать, – сказал он. – И двадцать рядом с ними. Может, и больше, считая запасных коней.

В таком случае их силы были приблизительно равны. Командир врага также сосчитал силы своего противника, потому что вдруг резко повернул назад и отступил как можно быстрее, не решаясь приблизиться на более короткое расстояние.

Батбайян испустил радостный крик и хлопнул Виридовикса по плечу.

– Хитрость сработала!

– Почему бы ей было и не сработать? – веско отозвался кельт, раздуваясь от гордости. Кочевники осыпали его похвалами. Даже мрачный Рамбехишт удостоил его холодной улыбки, что было особенно приятно Виридовиксу.

Шесть коров, которых хаморы Таргитая вели на веревке, воспользовались заминкой и остановились, чтобы сорвать несколько пучков травы. К хвосту каждого животного был привязан куст или связка хвороста, так что при движении они пылили, как дюжина всадников.

– Эти дурни решили, что за ними гонится целая армия, – усмехнулся кельт.

– Да. Они доложат об этом своему вожаку, – сказал Рамбехишт.

– Нам нужно выслать еще несколько таких же разъездов, – сказал Батбайян. – Они побегут от стольких теней, что не поймут, когда мы понастоящему двинемся на них.

Он восторженно посмотрел на Виридовикса.

Весьма довольные собой, разведчики разбили лагерь у небольшой речки. Чтобы отметить такое приятное событие, как отступление врага, Рамбехишт зарезал одну из коров.

– Сегодня вечером у нас будет неплохое жаркое, – сказал он.

Виридовикс в недоумения почесал голову.

– Я тоже люблю тушеное мясо. Но как ты собираешься его тушить? Здесь нет никакого топлива. И котелка у тебя нет.

– Протушится и так, – ответил кочевник.

– Ну да? Так вот и протушится? – фыркнул кельт возмущенно, думая, что над ним потешаются. – А утром эта дохлая корова обрастет перьями и чирикая улетит?

Но Рамбехишт взялся за дело вполне серьезно. Он распорол брюхо корове, и двое кочевников, вытащив внутренности, бросили их в реку. Вода заблестела серебряной чешуей: рыбки всех цветов и размеров жадно набросились на неожиданное угощение. Две большие черепахи с тяжелыми коричневыми панцирями упали в воду, также желая поживиться. Еще одна сидела у самой воды и немигающим взглядом смотрела прямо на Виридовикса. Потом моргнула – раз, другой.

Рамбехишт доказал, что слова у него не расходятся с делом. Руки хамора были по локоть в крови. Он срезал крупные куски мяса и сложил из костей большую горку. К удивлению кельта, он стал поджигать их, как хворост. Вскоре, благодаря жиру и костному мозгу, кости уже пылали веселым огнем. Затем хамор бросил куски мяса в мешок, сделанный из сырой коровьей шкуры, добавил туда воды из речки и подвесил этот своеобразный котелок над огнем на копье.

Запах мяса щекотал ноздри голодных людей, смешиваясь с более резким запахом горящей кости. Многие кочевники положили длинные полосы сырого мяса под седло, чтобы они там провялились, пока сами хаморы будут ехать верхом. Кельт отказался подражать им в этом.

– Я предпочитаю соль или горчицу, благодарю покорно. У лошадиного пота несколько иной привкус.

Но то, что приготовил Рамбехкшт, было очень вкусно.

– Снимаю перед тобой шапку, – сказал ему Виридовикс. Он действительно отложил в сторону свою покрытую бронзовыми полосами коническую шапку из жесткой кожи.

Виридовикс громко, с наслаждением рыгнул. Как всякий кочевник, Рамбехишт принял это за комплимент и наклонил в ответ голову.

Погладив себя по животу, кельт поднялся и прошел несколько шагов вверх по течению, подальше от грязи (римляне приучили его к этой предосторожности). Вода была холодной, прозрачной и очень вкусной, немного сладковатой.

Виридовикс вытер усы и посмотрел на большую черепаху – та все еще сидела на том же камне. Хлопнув руками по бокам, кельт крикнул: «У-уу!..» Перепуганная черепаха судорожно дернула ногами, словно пытаясь уплыть, не сходя с камня. Через мгновение она собралась с духом и прыгнула в речку.

– Вот какой я страшный и грозный, – засмеялся Виридовикс. Он вспомнил шуточку, которую Ариг отмочил в Присте, и посмотрел на черепаху, которая отплывала от берега. – Бедняжка! Если бы ты была маленькой лягушкой, ты могла бы отомстить всем нам одним маленьким кваком.

Варатеш недовольно выслушал разведчика. Тот, запинаясь, бормотал:

– Это орда, целая орда. Судя по тому, сколько пыли они поднимают, их не меньше сотни. Они движутся сюда! Можешь мне поверить: если бы мы остались там, я не смог бы рассказать тебе об этом.

Бандитский вожак прикусил губу, задумавшись. Каким же образом Таргитаю удалось собрать такую большую армию? Семь разъездов сообщили ему о приближении огромной орды. Пусть даже донесения преувеличивают в два раза (Варатеш делал такую скидку, как всякий вождь, не лишенный логики) – враги все равно обладают огромной силой. Если Таргитай будет и дальше сжимать его, он оттеснит банду к самому Шауму. Или даже за Реку! Варатеш мысленно взвесил риск: кто более опасен – Таргитай или аршаумы? Одно дело – кратковременный налет на Шаумкнил, другое – попытка утвердиться в Шаумкииле…

Тяжело ступая по пыли кожаными сапогами, Авшар, в развевающихся белых одеждах, вышел из своей палатки. Быстрым шагом он двинулся к главарю бандитов. Варатеш не сумел удержаться от дрожи. Разведчик, который знал об Авшаре куда меньше, чем Варатеш, в страхе отпрянул от князя-колдуна.

– О чем он брешет, этот трусливый пес? – спросил Авшар. Голос колдуна звучал холодно и издевательски.

Варатеш взглянул на закрытое покрывалом лицо. Он больше не жалел, что не может видеть скрытых за белым полотном глаз.

Бандитский вождь повторил донесение разведчика, присовокупив к этому свои собственные опасения.

– Откуда они взяли столько людей?

Авшар потер руки в железных перчатках и резко повернулся к разведчику:

– Кто начальник твоего разъезда?

– Савак.

– Савак? Тогда ты воистину трус.

Разведчик было запротестовал, но Авшар вместо ответа ударил его носком сапога в живот. Бандит упал на землю, скорчившись от боли. С подчеркнутым презрением Авшар повернулся к нему спиной. За подобное оскорбление кочевник убил бы любого из своих товарищей – даже самого Варатеша. Но от Авшара он отполз в страхе.

Колдун вновь обратился к Варатешу – как бы снисходя до объяснения:

– Твой сбежавший огненноволосый пленник идет сюда вместе с «армией», от которой, поджав хвосты, удрали трусливые псы Савака. Моя , #(o легко может увидеть его с небольшого расстояния. Рассказать тебе, какое чудо увеличило армию Таргитая?

– Да.

Варатеш сжал кулаки. Его жгло презрение Авшара. При упоминании о Виридосиксе он вонзил ногти себе в ладони. Варатеш совсем не хотел вспоминать о том, как кельт одолел его. Все пошло вкривь и вкось с тех пор, как этот рыжеусый мошенник появился в степях…

Когда князь-колдун удалился, Варатеш несколько минут стоял, словно вырубленная из камня статуя. Он изнемогал от гнева. Его обманули – и таким простым, таким детским трюком!

– Коровы?.. – прошептал он наконец. – Связки хвороста?..

Внезапно он понял все. Все отряды Таргитая, должно быть, такие же! Варатеш заревел:

– Хо-о! Вы, волки!..

x x x

– Ага, этот парень вернулся, – сказал Виридовикс.

Его товарищи спокойно сидели на лошадях. Всадник приближался. Целую неделю они запугивали разъезды Варатеша, не вступая в бой. Сейчас они хотели повторить удачный трюк. Однако когда Рамбехишт увидел облако пыли позади своего разведчика, улыбка сползла с его губ. Лицо сурового хамора стало озабоченным.

– Их много, очень много на этот раз, – сказал он, натягивая лук. Остальные хаморы сделали то же самое.

– Значит, подеремся, да? – возбужденно спросил кельт. Рамбехишт бросил ему:

– Они здесь не для того, чтобы поменяться с нами одеждой. – И закричал: – Всем растянуться цепью! Быстрее, пока еще есть время! Октамас, отступи с запасными лошадьми! И отгони в сторону коров, они больше не нужны!

Всадники быстро приближались. Вот уже видны стали фигуры людей на лошадях… Команда Рамбехишта «растянуться» слегка озадачила Виридовикса. Привыкший к пехотным сражениям, он инстинктивно стремился собрать все силы в кулак.

Затем первая стрела свистнула возле его уха. Виридовикс вдруг понял: прямая атака сомкнутым строем привела бы к тому, что их почти сразу перебили бы стрелами.

Кочевники посылали стрелы во все стороны с невозможно большого расстояния. Люди кричали, кони рушились на полном скаку, пораженные насмерть. Это была смертельная и прекрасная игра.

Кельт, неопытный наездник, вооруженный только мечом, не слишком помогал сейчас своим товарищам. Виридовикс не знал маневренного степного боя. В первые минуты стычки это едва не стоило ему жизни.

Воины Варатеша численностью превосходили разъезд Рамбехишта в несколько раз. Хаморы Таргитая быстро отступили.

В представлениях Виридовикса отступление и поражение были одним и тем же. Поэтому он не двигался с места и только с вызовом рычал на бандитов, пока Батбайян не крикнул ему:

– Отходи же, болван! Ты что, не хочешь больше увидеть Сейрем?

Это имя вразумило кельта как ничто иное. Было уже почти поздно отступать. Один из бандитов обогнал кельта и повернулся в седле, желая выстрелить. Виридовикс ударил коня пятками и быстро помчался вперед. Стрела свистнула у него за спиной.

– Попробуй еще, паршивец! – крикнул Виридовикс, внезапно развернув лошадь прямо на кочевника.

У того уже не было времени вынуть из колчана вторую стрелу. Он отскочил в сторону. Теперь кельт быстро настигал его, немилосердно подгоняя лошадь и низко нагнувшись к ее гриве. Стрела краем наконечника ударила в бронзовый шар на вершине его медной шапки. От этого удара кельта бросило в дрожь. Он почувствовал, как напряглись мышцы спины.

Но колчаны постепенно пустели, на смену стрелам пришли сабли, !kab`. выхваченные из ножен. Завязался ближний бой. Но даже и сейчас стычки были короткими: нанести стремительный удар и скрыться. Удар, укол, снова удар – и всадник изворачивается юлой. Внезапно у Виридовикса с его длинным мечом появилось преимущество.

Затем он услышал, как один из врагов выкрикнул его имя. Он резко повернулся на крик, сразу узнав голос.

Варатеш бросился вперед:

– Никаких фокусов! Никакой пощады!

– А, щенок Авшара! Сорвался с привязи! – завопил в ответ кельт.

Красивое смуглое лицо Варатеша передернулось от ярости. Дикий в гневе, он нанес первый удар. Виридовикс отбил его, но его собственный выпад оказался слишком медленным. Варатеш развернул лошадь быстрее, чем это мог сделать Виридовикс.

Кельт вдруг понял, что ему не слишком нравится сражаться конным. Пешим он, без сомнения, быстро изрубил бы Варатеша на куски – несмотря на несомненную ловкость бандита и обуревавшую его ярость. Но конь оказался таким же оружием, как и меч. И этим степным оружием кочевник владел куда лучше.

Варатеш внезапно опять бросил коня к Виридовиксу, нанося удар саблей. Будь противником Варатеша хамор, тот был бы убит этой неожиданной атакой. Но Виридовикс привык держать куда более тяжелый щит, чем тот маленький круглый щит из вываренной кожи, которым его вооружили хаморы. Он удержал удар, хотя враг чуть было не отсек ухо его лошади.

Несмотря на то что атака Варатеша не удалась, кельт хорошо понял: он не может позволить бандиту взять инициативу в свои руки. Варатеш был слишком опасным противником.

– А ну, иди сюда, ты, червяк, наживка для рыбы! – проревел он, резко повернув лошадь направо. Животное протестующе заржало, но повиновалось. На этот раз Виридовикс был так же быстр, как и его враг.

Глаза Варатеша расширились от изумления, когда кельт надвинулся на него. Сабля бандита взметнулась вверх достаточно быстро, чтобы отразить удар, направленный в голову. Но Виридовикс выбил оружие из рук противника. Бандит громко выругался и взмахнул рукой. Рука страшно болела. Удивительно еще, что она не сломана.

Выхватив из-за пояса кинжал, Варатеш метнул его в кельта. Бросок был неудачным – рука у запястья словно онемела. Как и любой другой кочевник, Варатеш не находил ничего позорного в том, чтобы спастись бегством.

– Вернись назад! Трус! – вопил Виридовикс. Он бросился было преследовать врага, но затем обернулся и увидел, что друзья не спешат поддержать погоню. – Куда они все запропали?

Он оторвался от воинов Рамбехишта почти на полкилометра. Те продолжали отходить от превосходящих сил врага. Кельт помедлил, раздираемый противоречивыми чувствами. С одной стороны, безоружный Варатеш был совсем близко.

Будь у Виридовикса лошадь побыстрее, он давно бы настиг бандита и зарубил его. Но в таком случае он окончательно оторвется от своих товарищей.

Размышлял Виридовикс, впрочем, недолго. Двое бандитов уже неслись на помощь к своему вожаку. Один был вооружен луком. После небольшой стычки уважение Виридовикса к этому опасному оружию кочевников возросло еще больше. Он резко отвернул коня. Хамор выпустил одну за другой две последние стрелы. Одна просвистела у плеча кельта, другая впилась в толстую кожу седла. Виридовикс моргнул: лучник казался отсюда всего лишь маленькой точкой на горизонте.

– Ну, – обратился кельт к стреле, выдергивая ее из седла, – ты прилетела сюда сама или тебя кто-то прислал?

Стрела не дала ответа. Виридовикс бросил ее на землю.

Потребовался еще час непрерывных стычек, прежде чем Рамбехишт избавился от наседавших на него бандитов Варатеша. Наконец те прекратили преследование. Лошади бандитов не были такими свежими, как у разъезда, а Варатеш был слишком опытным вожаком, чтобы позволить своим людям преследовать врага, имея под седлом уставших коней. Выполнив основную ' $ gc – остановив продвижение врага, – они повернули назад.

– Самая лучшая вещь на свете – это битва! – крикнул разгоряченный Виридовикс своим товарищам, которые медленно приходили в себя после боя. Сражение в степи не было тем рукопашным боем, к которому привык Виридовикс, но новизна делала степную стычку только более захватывающей.

Вытирая вспотевший лоб, Виридовикс заметил наконец рану. Он так и не понял, когда ее получил. Была ли причиной задевшая его стрела или сабля, ударившая вскользь? Несколько хаморов также были ранены, но даже кочевник, которому стрела пробила бедро, улыбнулся сквозь стиснутые зубы, услышав слова кельта.

Как и Виридовикс, степняки наслаждались войной. Она приносила им горячую радость. У них есть все причины гордиться собой, подумал Виридовикс. Хотя враги явно превосходили их численностью во много раз, хаморы Рамбехишта потеряли только одного человека (его тело привязали к запасной лошади). Бандиты Варатеша получили хороший отпор. Даже хмурый Рамбехишт выглядел удовлетворенным, когда разъезд в сгустившихся сумерках разбивал лагерь.

– Сегодня они заплатили за все, – сказал он, откусив кусок мяса от провялившейся говядины, которую держал под седлом.

– И хорошо заплатили! – добавил Батбайян. Он накладывал мазь на рану лошади, спину которой задела стрела. Голос молодого хамора еще дрожал от возбуждения. Он был горд, что сумел хорошо проявить себя в бою.

Виридовикс улыбнулся его горячности.

– Жаль только, что эти олухи все-таки сообразили, в чем дело, и испортили нам потеху.

– Любая хитрость годится только до тех пор, пока ее кто-нибудь не разгадает, – пожал плечами Рамбехишт. – Мы зашли на территорию врага гораздо дальше, чем могли бы без нашей уловки. И отбросили бандитов лучше, чем рассчитывали. Да и наш лагерь передвинулся вперед. – Он взглянул на клубившиеся на небе тучи. – Все равно скоро польет дождь, и пыли больше не будет.

Момент выбора союзников был отсрочен смертью шамана Оногона. Женщины клана громко оплакивали мудрого старца. Мужчины переживали горе молча и выражали свою печаль без слов, сделав на щеках надрезы.

– Что до меня, то я лучше бы полоснул себя по горлу, – заметил Пикридий Гуделин. Потеря Оногона сильно помешает теперь победе Видесса.

Ариг навестил имперское посольство на следующий день после смерти шамана. Раны на его лице уже не кровоточили. Он хмуро отхлебнул кумыса и покачал головой, словно до сих пор не верил случившемуся.

– Да. Его действительно больше нет с нами, – проговорил Ариг, словно размышляя вслух. – В глубине души я думал, что он вообще никогда не умрет. Всю жизнь я помнил его таким. Он как будто родился старцем. Казалось, легкий ветерок может опрокинуть его. Но он был самым мудрым, самым добрым человеком из всех, кого я знал.

Ариг едва не рыдал. Возможно, причиной этой несдержанности были долгие годы, проведенные в Видессе, а может быть – глубокая и искренняя скорбь. Старший сын кагана был близок к тому, чтобы нарушить обычаи кочевников и дать волю слезам.

– В шатре Боргаза об Оногоне не плачут, – заметил Гуделин. Он не переставал думать об интересах Империи.

– Это так, – бесцветным голосом отозвался Ариг. Личное горе поглотило все остальные его тревоги и заботы.

Более чуткий к чувствам кочевника, чем Гуделин, Скилицез сказал:

– Я надеюсь, он отошел легко.

– О да. Это случилось при мне. Мы говорили о тебе, кстати. – Ариг устало улыбнулся Гуделину. – Он закончил пить кумыс и вышел освежиться. Когда он вернулся, то сказал, что ноги у него гудят от усталости. Будто налились свинцом. Дизабул, будь он проклят, посмеялся над ним. Дизабул сказал: ничего удивительного – после крепкого кумыса! Оногон в ответ только усмехнулся. Но ему становилось хуже. Онемение пошло выше. Оно перекинулось на бедра. Он уже не чувствовал своих ног, даже когда сильно ci(/-c+ себя! Тогда он лег на спину. Через некоторое время живот у него похолодел. Тогда он закрыл лицо покрывалом. Он чувствовал, что конец уже близко. Потом он слегка дернулся. Когда мы сняли покрывало, его глаза не мигали. На лице не было никаких признаков боли. Его старое сердце просто остановилось. Вот и все…

– Как жаль, – молвил Скилицеэ, качая головой. Со стороны глубоко верующего видессианина это был самый большой знак почтения по отношению к язычнику-шаману.

Горгид еле сдерживался, чтобы не закричать от бессилия и ярости. Оболочка историка слетела, как пустая шелуха, обнажив душу врача. Смерть Оногона просто вопила об отравлении. Горгид мог даже точно назвать яд – мышьяк. Описание Арига было точным, симптомы ясны, как белый день. А для тех, кто не знал о страшном яде, смерть старика казалась делом вполне естественным. «Старое сердце просто остановилось, вот и все…»

Когда аршаум вышел из посольской юрты, грек рассказал товарищам о своем подозрении.

Скилицез хмыкнул:

– Вполне могу поверить.

– Боргаз хотел избавиться от него, – произнес Гуделин, – нет сомнений. Но что нам толку от того, что мы это знаем? Если мы заявим об отравлении, кто поверит нам? Нас просто назовут клеветниками, лгунами и негодяями. В чем лично я не вижу ничего хорошего. Если только, – добавил чиновник с надеждой, обращаясь к Горгиду, – у тебя есть при себе этот яд и ты можешь продемонстрировать его действие на животном.

– Отличная идея, Пикридий, – сказал Скилицеэ. – Он покажет, как убивает яд, и все немедленно решат, что это мы задули свечу жизни старика. Ну ты просто молодец, старина! Это как раз то, что нам сейчас необходимо.

– В любом случае, у меня нет яда, – сказал Горгид. – Когда я стал врачом, то дал клятву никогда не иметь дела со смертоносными ядами. С тех пор я ни разу ее не нарушил.

Он сидел с подавленным, несчастным видом, уронив лицо в ладони. Яды Горгид ненавидел – особенно потому, что надежных противоядий почти не существовало. Большинство из тех, о которых он слышал, были рождены женскими пересудами и ни на что не годились.

Женщины, которых Аргун предоставил видессианскому посольству, не знали языка Империи. Однако худенькая девушка Горгида по имени Хелун поняла, что ее господин расстроен. Она нежно коснулась его опущенных плеч, но он резко оттолкнул ее. Когда Хелун молчаливо и покорно отошла в сторону, Горгид устыдился собственной грубости. Впрочем, о женщине он думал лишь мгновение. Желание отомстить Боргазу снедало грека. Старый шаман заслуживал лучшей участи, нежели быть предательски умерщвленным изза какой-то войны, которая шла за сотни миль отсюда. Горгид даже засмеялся, когда ему в голову пришла одна особенно изощренная и кровавая месть. Виридовикс был бы доволен, узнав о столь кровожадных затеях, – какая гордая ирония…

Прощание с шаманом продолжалось несколько дней. Тело Оногона было предано земле, а не сожжено. Огонь в степи слишком опасен, чтобы разводить огромный погребальный костер, и кочевникам это было хорошо известно.

В центре большой квадратной могилы устроили постель. На ней покоилось тело Оногона, одетого в украшенную бахромой одежду шамана. Над покойным воздвигли сооружение из кольев, накрытое плетеной крышей. Аршаумы бросили на нее несколько золотых чаш.

Преемник Оногона, ясновидящий Толаи, зарезал над могилой коня. Кровь хлынула на плетеную крышу.

Когда труп животного был сброшен вниз, Ариг сказал:

– У него будет добрый скакун в другом мире.

Почти все старейшины клана стояли здесь, глядя, как могилу забрасывают землей. Горгид пытался понять, о чем они думают в эти минуты. Но проникнуть в мысли аршаумов было невозможно: горе словно покрыло их лица неподвижными масками. Аршаумы в принципе были наиболее непроницаемым народом из всех, какие когда-либо встречались греку.

Боргаз пришел проводить Оногона вместе с остальными. Облако печали как будто окутывало йезда. Посланник Вулгхаша казался вполне искренним. Точно осьминог, который выбрасывает чернильное облако, чтобы скрыться, подумал грек с ненавистью. Дизабул стоял рядом с йездом. Аршаумы обернулись, услышав, как юный принц тихо засмеялся в ответ на какую-то реплику Боргаза.

Посланник Иезда и Гуделин продолжали играть в бесконечную игру посулов и взяток, щедро раздавая обещания, обещания и еще раз обещания.

– Ненасытный жадюга! – стонал Гуделин. – Уже трижды я платил этому Гуюку, чтобы он сказал мне «да», и Боргаз четыре раза побывал у него, покупая «нет». Все мое золото выброшено впустую!

– Ужасно, когда не можешь доверять человеку, которого подкупил, – пробормотал Горгид, вызвав своей репликой грубый жест Гуделина и скупую улыбку Скилицеза.

Старейшины пришли к новому решению. Было ли оно вызвано тем, что они не могли больше доить послов, или же оно продиктовано их искренним желанием закончить дело, Горгид не знал. Вожди клана Серой Лошади разослали гонцов по соседним кланам с приглашением на пир, где будет объявлено о выборе Аргуна.

– Очень умно, – заметил Скилицез. Офицер знал обычаи аршаумов и понимал, как строятся их взаимоотношения с друзьями. – Аргун сможет еще до начала пира дать понять, чью сторону он избирает. По обычаям аршаумов, проигравшая сторона не имеет права жаловаться и оспаривать решение, пока идет пир.

Гости прибыли быстрее, чем предполагал Горгид. Грек все еще с трудом понимал, как это кочевникам удается покрывать столь большие расстояния в такие короткие сроки.

Двое из вновь прибывших, когда аршаумы захотели разделить их, схватились за сабли, однако Аргун приказал держать всех гостей под неусыпным наблюдением. Бдительно следил он и за соперниками-послами. Даже традиций пира могло оказаться недостаточно.

Аршаумы очистили от мусора широкую полосу земли и выкопали три ямы для костров: одну в центре для Аргуна, его сыновей и послов, и две – для старейшин клана и приглашенных. У каждого костра кочевники развернули кошмы, устраиваясь как можно теснее.

– Скоро все будет кончено. Как хотите, а это само по себе уже большое облегчение, – сказал Гуделин, тщась отскрести жирные пятна с халата, расшитого золотыми нитями. Церемониальное одеяние хранилось в тюке вот уже несколько недель.

– Если только они не решат принести нас в жертву Скотосу, чтобы скрепить свою дьявольскую сделку, – утешил его Скилицез, похлопывая по мечу. – Что ж, я отправлюсь под лед не один.

Облачаясь в те немногие красивые одежды, какие у него нашлись, Горгид размышлял о противоречиях человеческой натуры. Скилицез неплохо ладил с аршаумами. Во многом кочевники нравились суровому видессианскому офицеру куда больше, чем Гуделин. Но во всем, что касалось религии, Скилицез был агрессивен и нетерпим, как многие видессиане. Чиновник же, напротив, обладал более широкими взглядами на религиозные проблемы, хотя сами кочевники были для утонченного бюрократа лишь сборищем неумытых дикарей.

– Ну что ж, пошли, – сказал Гуделин с напускной легкостью. Невозмутимость придворного, которую он так тщательно культивировал в себе, дала наконец трещину.

Горгид почувствовал, как все глаза обратились на видессиан, когда их посольство вступило в шатер. Агафий Псой и его солдаты внимательно оберегали посольство, в то время как аршаумы глядели на Гуделина и его товарищей во все глаза, пытаясь угадать, кто перед ними: будущие союзники или будущие враги.

Вечер был прохладным. В воздухе пахло грозой. Что ж, подумал грек, хорошо, что аршаумы сделали наконец свой выбор. Еще неделя – и зарядят осенние дожди. Тогда придется надолго забыть о пиршествах на открытом воздухе.

Языки пламени звали погреться у костра. Гуделин, должно быть, /`.g(b + мысли Горгида, потому что сказал:

– Сегодня я, наверное, не имел бы ничего против того, чтобы войти в костер.

Он потуже затянул пояс своего роскошного халата. Несколько месяцев чиновник носил штаны и тунику; сняв эту удобную и плотную одежду, Гуделин теперь мерз в богато расшитом, но легком церемониальном халате.

Увидев Боргаза, выходящего из своей юрты, грек глухо заворчал, как пес. Посланник Вулгхаша, изысканно вежливый, махнул видессианам рукой.

– Если сие возможно, помедлите ради меня. Пусть наша судьба откроется нам одновременно.

Улыбка играла на его полных губах, но не затрагивала темных глаз. Эта улыбка никогда ничего не говорила собеседникам Боргаза. Краткая тирада дипломата из Иезда была, как всегда, изящна.

– Снедает меня любопытство, сколь величавым и пышным будет сегодняшний прием, – добавил Боргаз. Усмешка в его тоне была столь тонкой, что Гуделин завистливо приподнял бровь.

Большинство аршаумов уже ждали в шатре. Некоторые приступили к трапезе. Бурдюк с кумысом переходил от одного пирующего к другому. Аршаумы притихли, когда увидели, как из темноты выступили бок о бок два соперничающих посольства.

Кивнув сыновьям, чтобы они следовали за ним, Аргун поднялся, приветствуя послов. Горгид пробежал глазами по плоским узкоглазым лицам, пытаясь найти ответ прежде, чем каган скажет свое слово. Лицо Аргуна оставалось непроницаемым. Казалось, он смакует чужое нетерпение. Ариг тоже сохранял невозмутимость. Он словно отступил в тень, желая дать отцу высказаться. Дизабул неумело пытался скрыть обиду, словно малое дитя. Грек воспрял духом.

Ариг сделал шаг вперед и по очереди обнял Гуделина, Скилицеза и Горгида.

– Мои добрые друзья, – отчетливо произнес он. Потом он приветствовал посла Иезда, однако удостоил того лишь коротким кивком: – Боргаз!

Аргун выдержал паузу, чтобы убедиться, что все все правильно поняли. Затем он сказал:

– Идемте же. Нас ждет пир.

Агафий Псой вскрикнул от радости.

– Ну, ребята, сегодня ночью можете пить, пока не лопнете! – весело сказал он своим солдатам. Те ликующе завопили.

Где бы ни скрывались сейчас охранники Боргаза, они хранили полное молчание. Посол Иезда вежливо поклонился Гуделину.

– Я одержал бы верх, не будь соперник мой столь умудрен, – сказал он.

Сияющий видессианин отвесил ответный поклон. Он тоже хранил про запас пачку столь же искренних комплиментов для своего противника, окажись тот победителем. Обоим это было хорошо известно.

Дизабул попытался что-то сказать, но Боргаз остановил его:

– Я знаю, ты сделал все, что мог, о великодушный принц. Насладимся же пиром, который дает нам сегодня твой могущественный отец. Ваш обычай мудр. Во время еды негоже говорить о важных вещах.

Взяв за руку младшего сына Аргуна, Боргаз уселся у костра и с аппетитом приступил к трапезе. Горгид, устроившись неподалеку, бросил на него косой взгляд. На языке аршаумов грек понимал одно слово из трех, но выражение голоса, интонация могли ему сказать очень многое. В тоне Боргаза не прозвучало горечи поражения. Иезд явно не чувствовал себя проигравшим.

– Нет сомнения: Боргаз – крепкий орешек, – хмыкнул Скилицез, обмакивая кусок жареной баранины в густую темную горчицу. Глаза офицера стали круглыми, когда острая приправа обожгла ему рот. – Дайте кумыса! – просипел он и несколько секунд жадно глотал, желая погасить огонь в глотке.

Предупрежденный этим как раз вовремя, грек подсунул свой кусок мяса, намазанный горчицей, Аригу. Аршаум поблагодарил и проглотил одним духом.

– Что, слишком остро? – усмехнулся он. – Что ж, я тоже так до конца и не привык к этому ужасному видессианскому рыбному соусу.

Горгид, напротив, очень любил рыбу. Он кивнул Аригу, отлично понимая того.

Бурдюк с кумысом был опустошен почти мгновенно. После того как решение принято, аршаумы уже не видели смысла оставаться трезвыми.

Горгида, однако, совсем не привлекала перспектива проснуться наутро с жуткой головной болью. По греческому обычаю, он привык разбавлять вино водой, когда хотел остаться трезвым. Служанка посмотрела на него как на сумасшедшего, но, не говоря ни слова, подала ему кувшин с водой и глиняную кружку. Впрочем, кумыс не стал вкуснее от того, что его развели водой.

– Полезная хитрость, – заметил Гуделин. Мимо цепкого взгляда чиновника не проскакивала, казалось, ни одна мелочь. – Все подумают, что ты пьешь в два раза больше, чем на самом деле. – Глаза видессианина сверкали торжеством. – Но сегодня мне плевать, сколько я выпью.

Боргаз, сидевший по левую руку от Аргуна, ел и пил, сохраняя полное спокойствие. Дизабул не уступал ему и, поскольку был еще очень молод, быстро захмелел.

– Все обернулось бы иначе, будь каганом я! – заявил он громко.

– Но ты не каган и никогда им не будешь! – зарычал Ариг.

– Замолчите вы оба! – рявкнул Аргун. – Уважайте обычай!

Сыновья повиновались, молча испепеляя друг друга яростными взглядами. Ариг подозревал Дизабула в том, что тот посягает на его положение наследника. Дизабул ненавидел Арига за то, что брат вернулся из Видесса в степь и разрушил его планы. Ненависть, достойная пера трагика, подумал Горгид.

Несмотря на предупреждение, высказанное Аргуном сыновьям, обычаи пира были нарушены. В конце концов, поводом для празднества послужило заключение союза. Посланцы кланов один за другим подходили к костру, желая встретиться с видессианами. Некоторые беседовали также с Боргазом, но большинство решило следовать примеру Аргуна. Клан Серой Лошади удерживал за собой самую обширную территорию и был, таким образом, самым влиятельным в степях Шаумкиила.

Весь этот хоровод подвыпивших варваров вскоре крайне утомил Горгида. Грек не завидовал своим высокопоставленным товарищам, к которым аршаумы относились куда более почтительно. Невысокое положение имеет свои преимущества. По крайней мере, Горгиду не требовалось отвечать на приветствия аршаумов.

Единственный кочевник, возбудивший интерес Горгида, был посланец от клана Черного Барана – самого могущественного после клана Серой Лошади. Его звали Ирнэк. Он был высок и имел густую – для аршаума – бороду. Ирнэк посматривал на окружающих с легкой насмешкой. Горгид опасался, что он предпочтет взять сторону Боргаза из простого расчета: если клан Аргуна станет чересчур сильным, то Аргун превратится в опасного соседа. Но Ирнэк после долгого пронзительного взгляда отвернулся от дипломата из Иезда и больше не обращал на него внимания.

Это происшествие, казалось, окончательно выбило Боргаза из колеи. Прежде он был очень собран и никогда не напивался. И вот теперь Боргаз начал пить по-настоящему. Осушив бурдюк почти до дна, йезд выронил его на землю и неловко наклонился, желая поднять. Покачиваясь, он обхватил бурдюк обеими руками и с поклоном подал его Аргуну.

– О, прости, каган!.. – выговорил он заплетающимся языком.

– Не извиняйся! – Каган осушил бурдюк и облизал губы. – Крепкий кумыс сегодня.

Аргун крикнул, чтобы принесли еще кумыса. Горгид задумчиво жевал крылышко куропатки, когда Аргун, сидевший, скрестив ноги, привстал и топнул левой ногой:

– Проклятие! Нога онемела.

Ариг весело засмеялся:

– Если бы такое сказал я, ты бы стал бранить меня за то, что я слишком разнежился в своем Видессе.

– Возможно. – Каган снова топнул ногой. – Чума! Обе онемели!

Он попытался встать и не смог.

– Что случилось? – спросил Горгид. Он не понимал, о чем говорят аршаумы.

– А, пустяки! – Ариг все еще смеялся. – У него от долгого сидения онемели ноги.

Аргун потер бедро. Горгид повернулся в сторону Боргаза. Иезд расстегнул кафтан, вытер потный лоб и заговорил о чем-то с Дизабулом.

Подозрения с новой силой вспыхнули в душе грека. Если он ошибается, ему придется ответить на множество неприятных вопросов. Но если только окажется, что он прав…

Схватив блюдо с горчицей, Горгид плеснул в нее воды и сунул в руки Арига.

– Скорее! Дай это выпить твоему отцу, иначе он умрет!

Ариг недоумевающе уставился на грека:

– Что?

– Яд, дурак! – Греку было не до хороших манер. Он страшно боялся, что опоздал. Все, на что он был сейчас способен, – это говорить не погречески, а по-видессиански. – Боргаз отравил его, как прежде отравил Оногона!

Посол Иезда стремительно вскочил на ноги, словно кошка, и яростно сжал кулаки.

– Ты лжешь, проклятый пес, гнусный червяк! Ты…

Вдруг Воргаз замер, как громом пораженный. На его лице проступило выражение полнейшего ужаса. Это длилось всего лишь миг – но тот жуткий миг будет потом преследовать Горгида до самой смерти. Иезда охватило белое пламя. Оно пылало ярче, чем костер, у которого собрались пирующие. Отчаянный вопль Боргаза оборвался. Пламя пожирало его изнутри. С каждым мгновением огонь разгорался все ярче. Посланник Вулгхаша корчился и бил руками и ногами, но от горящего тела не исходило жара. Не доносилось и отвратительного запаха паленого мяса. Магия Оногона не сумела спасти самого старого шамана, но она и после смерти старика защищала кагана. Боргаз своими руками приговорил себя к ужасной казни.

– Клятвопреступник! – закричал Толаи, новый шаман, сидевший в кругу старейшин клана. – Смотрите же, как клятвопреступник платит за обман и убийство!

Содрогаясь, Дизабул отполз от дымящихся останков того, кто несколько минут назад был его другом. Ариг застыл, ошеломленный страшным зрелищем. Но у Горгида не было времени даже испугаться по-настоящему. Он выхватил из рук Арига блюдо с горчицей и сунул под нос кагану.

– Пей! – крикнул он, чудом вспомнив это слово на языке аршаумов.

Аргун машинально повиновался и выпил половину. Он тут же перегнулся пополам, и его вырвало. Кислый запах рвоты перекрывал другой, более резкий: запах мышьяка. Горгид почти не обратил на это внимания. Смерть Боргаза уничтожила последние сомнения насчет яда, если они еще оставались.

Аргун уперся коленями в землю. Он дотронулся до своих ног, словно они потеряли чувствительность. Горгид стиснул зубы. Если яд успеет дойти до сердца, каган умрет.

– Пусть он все время сидит! – рявкнул грек Аригу. Тот подскочил поближе к отцу и помог ему сесть, поддерживая за плечи.

Врач жестом подозвал Толаи. Шаман, запыхавшись, подбежал. Это был невысокий человек лет сорока с густым, на удивление сильным голосом. С помощью Арига, служившего переводчиком, Горгид спросил у шамана:

– У тебя есть снадобья, укрепляющие сердце?

Грек едва не закричал от радости, когда Толан ответил:

– Чай из сушеных цветов лисичьих рукавиц.

– То, что надо! Немедленно завари и тащи сюда!

Толаи метнулся исполнять приказ. Горгид сунул руку под тунику Аргуна. Живот кагана уже похолодел. Грек яростно выругался сквозь стиснутые зубы. Аргун, который минуту назад только удивлялся, уже начал сердиться. Несмотря на действие яда, мозг жертвы безупречно работал до самого конца.

Дизабул нерешительно приблизился к отцу и преклонил колени. В #+ ' e молодого принца блестели слезы. Нарушая все обычаи аршаумов, он взял отца за руку.

– Я страшно ошибся, отец, прости меня, умоляю, – проговорил он.

Ариг зарычал на младшего брата. Горгид догадывался, сколько сил стоило такое признание гордому принцу. Прежде чем Аргун успел ответить Дизабулу, пять или шесть наложниц с плачем подбежали к своему повелителю. Аргун громко закричал им, чтобы убирались, и проворчал, обращаясь к Аригу:

– Последнее, что мне сейчас нужно, – это стадо воющих баб.

– Он будет жить? – спросил Гуделин Горгида. Неожиданно чиновник преисполнился к греку глубочайшего уважения.

Врач щупал пульс кагана и не ответил. Пальцы приносили недобрые вести – пульс слабел.

– Толаи! – заорал грек. – Быстрее, ты, сын вшивого козла!

Горгид обозвал бы шамана и похуже, если бы только знал как, – лишь бы заставить его прибежать быстрее.

Тяжело дыша, примчался Толан. Он нес дымящуюся чашку с двумя ручками.

– Давай! – Грек вырвал чашку у него из рук. Шаман не возражал. Сам целитель, Толаи с первого взгляда узнал родственную душу.

– Фу, горький, – произнес Аргун, когда грек поднес чашку к его губам, однако безропотно выпил до дна. Ощутив тепло напитка, каган вздохнул.

Горгид снова схватил его за запястье. Чай из лисичьих рукавиц оказался в этом мире не менее сильнодействующим средством, чем в Греции. Удары сердца кагана стали размеренными, зазвучали сильнее и четче.

– Проверь, далеко ли пошло онемение, – приказал Горгид шаглану.

Толаи повиновался без возражений.

– Здесь. – Он указал пальцем на живот. Яд продвинулся выше ног, но незначительно.

– Если он умрет, – проговорил Ариг ледяным от ненависти голосом, – на его могиле принесут в жертву не коня, а тебя, Дизабул. Если бы не ты, проклятый Боргаз давно бы уже с позором был изгнан из нашей земли.

Погруженный в печаль, Дизабул только покачал головой. Аргун сурово взглянул на своего старшего сына.

– Я вовсе не собираюсь умирать, сын. – Каган повернулся к Горгиду. – Как мои дела, целитель?

Врач прощупал живот больного. Мышьяк не продвинулся дальше. Об этом грек и доложил кагану.

– Да, я и сам чувствую, – согласился Аргун. – Ты, кажется, кое-что знаешь об этом проклятом яде, а? Как он действует? Смогу ли я ходить? – Каган поднял брови. – Клянусь духами ветров! Получу ли я назад свою игрушку? Я не слишком часто пускал ее в ход в последнее время – не так часто, как бывало прежде, – но мне будет ее сильно не хватать!

Грек только покачал головой, не зная, что ответить. В его практике не часто встречались люди, которые блевали мышьяком. Делать точные прогнозы было сложновато. Что касается главного, то Горгид не был уверен даже в том, что Аргун выживет. По правде говоря, у Горгида просто не нашлось пока времени подумать над этим.

Ланкин Скилицез принес шерстяной плащ, длинный кафтан и черную шелковую шапочку и разложил их перед каганом.

– Что ты тут трясешь грязным тряпьем? – резко спросил Горгид. – Не приставай с ерундой!

– Извини, – сказал видессианский офицер вполне искренне. Как и Гуделин, он смотрел теперь на Горгида совершенно другими глазами. – Я думал, тебе будет любопытно на это взглянуть. Это все, что осталось от Боргаза.

– О-ох! – Горгид снова пощупал пульс Аргуна. Сердце билось сильно и уверенно. – Принеся, пожалуйста, еще настойки, если тебе нетрудно, – обратился грек к Толаи.

Ариг улыбнулся, переводя эту фразу. Он достаточно хорошо успел узнать Горгида. Врач вернулся к своему обычному вежливому тону – добрый знак.

Горгид добавил:

– И несколько теплых одеял, будь добр. Нужно согреть его, особенно ноги.

Горгид остался с Аргуном, чтобы наблюдать за его состоянием. Около полуночи грек понял, что победил. Холод начал отступать – медленно, но верно. Когда небо на востоке посветлело, каган уже чувствовал, как кровь пульсирует в ногах, хотя ступни оставались еще вялыми.

– Иди спать, – сказал Аргун греку. – Не думаю, что ты сможешь сделать для меня что-нибудь еще. А если ты хотя бы раз ткнешь пальцем меня в живот, я сверну тебе шею.

Веселый огонек горел в глазах кагана. Врач зевнул так, что едва не вывихнул челюсть.

– Разбуди меня, если что-нибудь случится, – попросил он Толаи.

Шаман торжественно кивнул.

Растолкав Скилицеза и Гуделина, дремавших у костра, Горгид поспешил с ними к юрте, где размещалось видессианское посольство.

– Я лично рад, что старый Аргун выбрал союзниками нас, а не йезда, – сказал чиновник.

Скилицез хмыкнул.

– Счастлив это слышать.

Гуделин осторожно огляделся вокруг, чтобы убедиться, что здесь никто больше не понимает по-видессиански.

– Я просто подумал: выбери он Боргаза, я мог бы сотворить глупость… Составить… э-э… какую-нибудь речь… Ну, достаточно вескую, дабы понудить его изменить решение… – Толстый бюрократ многозначительно похлопал себя по увесистому животу. – Мне почему-то кажется, что я сгорел бы не так быстро, как Боргаз. Слишком много жирка! Он содрогнулся при одной только мысли об этом.

Часть третья. ПЯТЬДЕСЯТ ГЛАЗ

Глава одиннадцатая

– Гонец? – повторил Скавр.

Фостий Апокавк кивнул. Трибун раздраженно проворчал что-то и наконец взорвался:

– Не желаю я больше видеть никаких гонцов! Они приносят только плохие новости! Если он явился не от самого Фоса, я съем его без соли. А если какой-нибудь мелкопоместный владетель опять решил пожаловаться на то, что мои солдаты перенесли с места на место двух его овец, пусть разбирается сам.

Апокавк хитро улыбнулся этим словам, которые звучали почти святотатственно.

– Ну, не Фос… Но тот, кто сразу после Фоса, – проговорил Алокавк на хорошей латыни. Он искренне верил в Бога Империи, но во всем остальном старался поступать как настоящий римлянин. По большому счету, с римлянами Апокавк был в лучших отношениях, чем со своими соотечественниками.

Почесав длинный, гладко выбритый подбородок, Апокавк задумчиво пояснил:

– Он от Императора.

– От Туризина! – Марк вскочил. – Я уже почти оставил надежду получить весточку от Гавра. Ну беги, зови скорей гонца.

Апокавк отдал честь и вышел из кабинета Скавра (некогда это была приемная губернатора).

Трибун уставился в окно. По стеклу сползали капли дождя. Гонец вошел через несколько минут. Его широкополая шляпа, волосы и борода промокли насквозь: высокие сапоги были забрызганы липкой грязью. От него несло тяжелым запахом конского пота.

– Сильный дождь. Рановато для этого времени года, – заметил Марк сочувственно. – Глоток вина?

Гонец благодарно кивнул. Римлянин зажег от свечи маленький a"%b(+l-(*, заправленный оливковым маслом, который стоял в углу стола. Он подержал над языком пламени запечатанную воском ткань, которой было закрыто горлышко медного кувшина. Императорский посланец поднес кружку ко рту, вдохнул, наслаждаясь букетом. Первую кружку он опорожнил залпом, чтобы скорее согреться.

– Возьми еще одну, – сказал Марк. – Насладись вином по-настоящему.

Видессианин налил себе еще:

– Благодарю. Теперь я чувствую себя намного лучше. Жаль, что моя бедная лошадь не пьет вина.

Скавр подождал, пока гонец поставит на стол пустую кружку:

– Так что ты привез мне?

Гонец торжественно передал трибуну послание, свернутое в трубку. Письмо было завернуто в промасленный шелк и закрыто с обоих концов деревянными пробками. Пробки, в свою очередь, были залиты воском и запечатаны личной императорской печатью с изображением Фоса.

– Все это сберегает письмо от влаги, понимаешь? – пояснил гонец.

Скавр взломал печати и развернул пергаментный свиток. Чтобы удобнее было читать, он положил документ на мраморный стол, придавив верхнюю часть свитка кружкой, а нижнюю – бухгалтерскими счетами.

Марк сразу узнал руку Туризина – почерк был простым, с сильным нажимом. Текст также не отличался замысловатостью и не содержал в себе ничего цветастого – этой особенностью видессианского стиля обычно грешил Дракс.

"Туризин Гавр своему капитану Марку Амелию Скавру – привет.

Идиоты с чернильной душой куда-то засунули твое письмо, в результате оно затерялось, и я только недавно сумел его прочесть. Мои поздравления! Сделано отлично. Ты послужил мне лучше, чем я надеялся. Некоторых твоих намдалени я отправил наслаждаться зимними радостями в гарнизонах на реке Астрис. Других обменяю на моих солдат, захваченных в плен корсарами. Это потребует времени, поскольку я выбил их с материка без больших потерь. Однако я опасаюсь, что пиратские набеги будут время от времени повторяться на всем протяжении нашей морской границы на востоке. Я верну гражданам Гарсавры золото, которое ты одолжил у них, и сделаю это со всевозможной быстротой. Полагаю, ты взял с них расписки. (Марк улыбнулся: Туризин ядовитенько прошелся по его короткой бюрократической карьере.) Отправь в столицу Дракса и остальных вожаков мятежа – немедленно. Не бери большого конвоя, только необходимое количество солдат, дабы пленные не удрали. Ни в коем случае нельзя ослаблять гарнизон Гарсавры. Возглавь конвой сам. Я желаю видеть тебя в столице и вознаградить по справедливости. У твоего старшего офицера довольно ума и опыта, чтобы удерживать город во время твоего отсутствия.

Будь здоров!

Подписано в городе Видесс, через девятнадцать дней после осеннего равноденствия".

Марк быстро прикинул в уме сроки, взглянул на гонца.

– Всего шесть дней назад? Ты добрался быстро. По такой-то грязи!..

– Благодарю. Ответ будет?

– Нет смысла. Ты прибудешь в столицу за несколько дней до меня. Передай Его Величеству, что я выполню его приказ. Этого будет достаточно.

– Передам. Могу я побеспокоить тебя еще немного и попросить сухую одежду?

x x x

– Ха! Конечно, это пара пустяков, – заявил Гай Филипп. – Иезды вряд ли смогут слишком часто устраивать набеги в эту зиму. Разве что научат своих лошадей плавать. – Ухмылка показалась на лице ветерана. – Кстати, о плавании. Тебя ждет большое удовольствие – длительный заплыв по жидкой грязи в компании с намдалени.

– Лучше не напоминай мне об этом, – простонал Марк. Он истосковался по добротным римским дорогам. Римляне строили дороги на насыпях, по краям более высокие, чем в середине, чтобы грязь и снег не натекали на a,c дорогу. Эти дороги были вымощены плоскими квадратными камнями.

Каждую весну и осень с наступлением сезона дождей грунтовые дороги Видесса превращались в месиво грязи. То обстоятельство, что они были мягче и удобнее для лошадей, чем римские, никак не могло, по мнению трибуна, искупить того обстоятельства, что по три-четыре месяца в году они были совершенно непроходимы.

– Двух дюжин солдат будет достаточно? – спросил старший центурион.

– Чтобы охранять четырех человек? Думаю, более чем достаточно. Добавь женщин и детей – мы двинемся довольно внушительным караваном. Вряд ли нам стоит остерегаться нападений. Да и разбойникам мало радости забираться по уши в грязь по такой погоде. Кроме того, у меня есть точный приказ. Туризин совершенно прав: тебе здесь солдаты куда нужнее, чем мне. Прости, кстати, за то, что я забираю у тебя Блеза.

– Чепуха. Почти все твои ребята – из его манипулы. И он их хорошо знает. К тому же, пока нет Блеза, – продолжал Гай Филипп рассудительно, – у меня появится возможность повысить в звании Муниция. Он неплохо справится с новыми обязанностями.

– Ты прав. У него есть все задатки для того, чтобы стать хорошим центурионом. – Скавр усмехнулся. – Ты и сам пошел на повышение. Теперь ты – комендант Гарсавры. Звучит неплохо.

– Да? Я как-то не подумал об этом. Но непременно вспомню, когда настанет время получать жалованье. Это я тебе обещаю.

– Убирайся к воронам, – засмеялся трибун.

Осенний дождь лил не переставая, заволакивая горизонт сплошной пеленой. Пронзительный ветер дул с севера. Отбытие пленных из Гарсавры сопровождалось небольшой церемонией, однако лишь немногие горожане высунули нос из теплых домов, чтобы посмотреть на это. Отряд возглавляли конные разведчики – Сенпат и Неврат. Окруженные легионерами, шли четверо пленников. На их лица были наброшены черные покрывала – на этом настоял Скавр. Мулы и ослы везли поклажу. Отряд сопровождали солдатские семьи. Арьергардом из пяти солдат командовал Юний Блез.

Легионеры шагали по чавкающей грязи. Когда они миновали кладбище, расположенное у самой Гарсавры, трибун оглянулся и заметил одинокого всадника, настигающего отряд.

– Кто это? – крикнул он Блезу. Но завывающий ветер отнес в сторону ответ младшего центуриона.

Отерев мокрое от дождя лицо ладонью, Марк снова набрал в грудь воздуха, чтобы крикнуть погромче. Но прежде чем он успел это сделать, к колонне уже подъехал Стипий. Жрец восседал на маленьком, печальном ослике, который с трудом тащился по грязи; его спина едва не прогибалась под тяжестью ноши. Голубой плащ Стипия промок и казался почти черным от влаги.

Посмотрев на Скавра сверху вниз, Стипий заявил:

– Я еду с тобой в столицу. Слишком долго меня не видели в монастыре. В Гарсавре и без меня найдутся опытные целители, если твоим солдатам потребуется помощь служителей Фоса.

Тон жреца – одновременно снисходительный и властный – задел трибуна.

– Как тебе угодно, – сказал он кратко.

На самом деле Марк не слишком огорчился тем, что Стипий решил составить ему компанию. Хелвис была уже на шестом месяце беременности. Сейчас она осторожно ехала на муле примерно в двухстах шагах от мужа. Он пытался убедить ее остаться в Гарсавре, но она отказалась наотрез, и Марк сдался. В конце концов, она вряд ли когда-нибудь еще увидит своего брата.

Ослик Стипия ступил в глубокую вымоину на дорогу и споткнулся. Жрец резко дернул поводья. Восстановив равновесие, ослик двинулся дальше, но перед тем поглядел на седока с кроткой укоризной. Скавр невольно посочувствовал бедному животному.

Идти пешком по этой местности в сезон дождей было занятием, достойным самого Сизифа. Каждый шаг давался с трудом. Грязь налипала "o'*.) массой на сапоги и протестующе чавкала, когда трибун выдергивал из глины ногу.

Марк поневоле позавидовал пленникам, которые не были отягощены доспехами, оружием и вещевыми мешками. Он с нетерпением ждал вечера, когда отряд станет лагерем.

Но остановка не принесла желанного отдыха. Хотя для лагеря было избрано относительно возвышенное место, здесь было так же сыро, как и везде. Марк не заставил солдат копать ров, потому что непрерывный дождь все равно размоет насыпь еще до окончания работы.

Женщины попытались приготовить горячий ужин, но безуспешно. Кое-как им удалось разогреть кашу на бледных язычках пламени светильников в палатках.

– Как ты?.. – спросил трибун у Хелвис.

Марк пытался запалить трут, который был явно недостаточно сухим. Кресало и кремень, казалось, насмехались над тщетными попытками человека.

Хелвис вытирала полотенцем волосы.

– Вся одеревенела, устала, как собака, промокла, как рыба, а так – в порядке, – сказала она, невесело улыбнувшись.

Она ехала, кутаясь в толстый, подбитый мехом плащ, который сейчас сняла и отложила в сторону. Ее желтая льняная рубаха тоже была мокрой и липла к животу и груди.

– Должно быть, я похожа на это чудовище… То, из легенд твоего народа, помнишь? У которого змеи вместо волос.

– Медуза Горгона? Да нет, не очень. Когда я гляжу на тебя, у меня только одна часть тела каменеет.

Хелвис фыркнула.

Марк склонился над маленькой горсткой хвороста и осторожно подул на оранжевый язычок пламени. Когда огонь охватил дрова, он вздохнул с облегчением.

– Ну вот, теперь можно закрыть полог.

Хелвис закрыла палатку, а трибун зажег светильник. Когда он спросил было о ребенке, она резко оборвала его:

– Ребенку куда лучше, чем мне. Ни холода, ни сырости. Когда я слезала с этого паршивого мула, он так пнул меня, что я подумала, будто меня толкает вон тот маленький негодяй.

Она кивнула на Мальрика, который катал по лежанке хихикающего Дости. Мальчишке надоело сидеть в седле весь день, а энергии для игр у него было хоть отбавляй.

– Ох, только не в грязь!.. – вскрикнула Хелвис. Но было поздно…

Когда дети наконец заснули, Хелвис взяла руку Марка и приложила ее к своему животу. Кожа у нее была теплой и мягкой, как бархат, плотно натянутой. Трибун улыбнулся, почувствовав, как ворочается малыш.

– Ты права, – согласился он. – Ребенок очень живой.

Хелвис вдруг стала очень молчаливой. Пауза тянулась так долго, что Марк начал сомневаться, слышала ли она его вообще. Но когда она заговорила, в ее голосе звучали непролитые слезы.

– Если это будет мальчик, – сказала она, – то… можно будет назвать его Сотэрик?

Марк погрузился в молчание. Затем поднял руку и коснулся ее щеки.

– Если ты этого хочешь, любимая, – сказал он так нежно, как только мог.

x x x

– А ведь как-то мы прошли от Видесса до Гарсавры всего за неделю, – сказал Марк Сенпату Свиодо. – Почему же путь от Гарсавры до Видесса гораздо длиннее?

– О, эта земля полюбила тебя, мой друг, – ответил Сенпат.

Он не утратил хорошего настроения, несмотря на то что вымок до нитки. Разноцветные ленты, свисавшие с его треугольной васпураканской шапки, линяли на плащ. Зато драгоценная лютня была в полной безопасности, спрятанная в сухом кожаном мешке.

Усмехаясь, молодой васпураканин добавил:

– В конце концов, почему бы ей не любить тебя? Ты так нежно ее обнимаешь. О, она плачет, она не хочет, чтобы ты уходил.

– Хорошо тебе смеяться, сидя в седле, – сказал Марк, скаля зубы. Ему действительно стало смешно.

Что до этой земли – богатой черноземом долины западного побережья Империи, – то сейчас Скавр был готов подарить ее намдалени, йездам, хоть демонам Скотоса. Почва становилась все мягче. Море приближалось. Брести по этой грязи было все равно что пробираться по холодной разваренной каше.

Кроме отряда легионеров, на дороге не было ни одного путника. Марку нетрудно было это понять. Только сумасшедшие или доведенные до полного отчаяния люди могли решиться на такое путешествие.

– А ты кто – сумасшедший или отчаянный? – поинтересовался Сеппат, когда Марк поделился с ним своими мыслями.

– Ты же здесь, рядом со мной. Решай сам, – парировал Марк. – Теперь, кстати, я начинаю понимать, почему символом власти в этой стране служит зонтик.

С утра пораньше ослик Стипия опять упал. Жрец плюхнулся прямо в лужу. Усмехаясь, Марк размышлял о жреческом уважении к сану, пока Стипий поднимался, отряхиваясь и бранясь на чем свет стоит. Лицо жреца, борода, плащ были забрызганы грязью. Ослик так и не встал – лишь жалобно застонал, когда Баили коснулся его ноги. Она была сломана.

– Сомневаюсь, что ты доверишь мне нож. Так что придется тебе самому перерезать бедняге горло, – сказал Баили Марку. – А ты, толстяк, будешь теперь топать своими копытами.

– Наглый еретик, тебя ждет лед Скотоса, – проворчал Стипий, пытаясь стереть грязь с лица и еще больше размазывая ее. Судя по яростному взгляду, которым он удостоил Баили, жреца явно не прельщало идти пешком несколько дней.

Ослик снова застонал. Этот жалобный голос резанул по нервам Скавра.

– Почему бы тебе не исцелить его своим искусством, Стипий? – спросил трибун.

Видессианский жрец побагровел. Густой краски не смогли скрыть ни борода, ни грязь.

– Чтоб тебя покрыл лед, мерзкий безбожник! Мой дар – для лечения людей, но отнюдь не глупых скотов. Ты желаешь, чтобы я унизил себя? Да я понятия не имею о том, что находится внутри этого никчемного создания. Я не ветеринар и не собираюсь…

– Я только хотел помочь… – начал было трибун, но Стипий, оскорбленный до глубины души, не пожелал слушать никаких оправданий. Он припомнил Марку последовательно все его ошибки и невольные просчеты, начиная с первого дня их встречи.

Отряд остановился. Одни с интересом слушали гневную тираду Стипия, другие, наоборот, тщетно пытались пропустить ее мимо ушей. Кое-кто из легионеров весьма усердно принялся затягивать ремешки на сапоге или заниматься каким-нибудь другим малозначительным делом.

Хелвис направила мула вперед, чтобы, воспользовавшись заминкой, поговорить с братом. Она нередко это делала. Римляне не обращали на нее внимания. Они хорошо понимали, что ради таких кратких минут Хелвис и решилась на столь тяжелое путешествие.

Тургот протянул руку, коснулся тонких волос Дости и печально покачал головой: он все еще не мог забыть потерянную для него Мавию.

Скавр склонился над ослом и избавил несчастное животное от мучений. Осел дернулся под его рукой и затих.

Стипий продолжал браниться.

– Заткнись, ты, надутый идиот! – не выдержал Дракс. – Что разревелся из-за сломанной цацки? Ты хуже ребенка!

Барон даже не повысил голоса, но холодное презрение заставило Стипия споткнуться на полуслове. Жрец захлопнул рот, как пойманная рыба.

Дракс слегка поклонился Марку.

– Итак, мы можем продолжать?.. – спросил он так вежливо, будто они направлялись на какое-нибудь празднество.

Трибун кивнул. Он восхищался выдержкой Дракса.

Отряд снова двинулся в путь.

– Клянусь богами! Иной раз я сомневаюсь, что мы когда-нибудь доберемся до цели, – сказал Юний Блез Скавру. Серое, затянутое пеленой дождя небо начало уже темнеть. – Далеко ли до моря?

– Близко. – Трибун убрал с лица мокрую прядь. Его волосы начали виться под дождем. – Полтора дня пути до Бычьего Брода. Не больше. А если бы погода была хорошей, добрались бы за полдня.

Мимо проскакали шесть всадников. Из-под копыт во все стороны летела грязь. В спину всадникам понеслись проклятия легионеров. Здесь, у дальних пригородов столицы, встречалось уже немало путников. Это еще больше разбивало дороги, хотя Марк поначалу сомневался, что такое вообще возможно.

Скавр приказал пленным не снимать с лиц черных повязок. В менее оживленной местности, дальше к западу, он позволял им открывать лица. Отряд двигался по территории Видесса и находился в полной безопасности. Весь этот маскарад был здесь, собственно, ни к чему. Но там, где дело касалось Дракса, Марк не хотел допускать ни малейшего риска.

Впереди снова послышался плеск, и еще один всадник показался из пелены дождя. Это была Неврат. Бросив взгляд на Скавра, она улыбнулась. Ее белые зубы блеснули на смуглом лице.

– Я нашла место для лагеря, – сказала она. – Это усадьба, там хорошая каменная конюшня, где можно разместить наших… э-э… гостей. Там тепло и безопасно, я осмотрела ее. Есть маленькие оконца, вот такие. – Неврат сложила ладони, чтобы показать какие. – И очень прочная дверь. Запирается снаружи.

– Отлично! – воскликнул Марк. – Из такой тюрьмы даже Драксу не выскочить.

Каждую ночь Юний Блез приказывал солдатам окружать плотным кольцом палатку с заключенными. Но в каменном здании опасные пленники будут в лучшей сохранности. Одного часового вполне достаточно. Только сменяться они должны достаточно часто. Наконец-то солдаты смогут отдохнуть.

Владелец усадьбы (и конюшни) оказался невысоким толстеньким человечком. Судя по всему, он процветал. Хотя бы потому, что владел десятком лошадей. Поначалу он сделал слабую попытку сердито отшить трибуна. Когда же тот спросил, можно ли воспользоваться конюшней, «грозно» упомянул два-три имени местных чиновников, добавив, что «эти господа будут крайне недовольны, когда узнают, что с хозяином этой превосходной конюшни столь скверно обошлись какие-то наемники».

Раздраженный Скавр извлек из-за пазухи письмо Туризина Гавра и безмолвно сунул его под нос хозяину. Тот сперва покраснел, а потом побелел как полотно: он узнал подпись Императора.

– Все, что будет угодно… превосхо… – забормотал он и, вдруг ожив, крикнул споим работникам: – Варда! Иост! Сюда! Скорее, лентяи! Выгоните лошадей в поле!

Двое работников выбрались из маленького сарая. Один из них все еще жевал. Видимо, они только что сели ужинать.

Однако, добившись своего, трибун позволил себе быть снисходительным. Он махнул работникам, чтобы те возвращались к трапезе.

– Пусть животные останутся. У людей не будет огня, лошади их согреют.

Варда и Иост воззрились на своего хозяина.

– Как будет угодно его превосходительству, – сказал землевладелец. Слуги ушли обратно в сарай. Коротышка обратился к римлянину – теперь уже заискивающе: – Не окажешь ли ты мне честь и не отужинаешь ли со мной?

– Спасибо, как-нибудь в другой раз.

Провести целый час в обществе этого человека, то властного, то угодливого, было Марку совсем не по душе. Но он решил позволить толстяку «сохранить лицо» и потому добавил:

– Я должен проследить за тем, как мои люди разбивают лагерь.

– Понимаю. – Землевладелец кивнул с важным видом, как бы вникая в ответственность столь тяжелой работы. Затем он низко поклонился и почти /.!% amp; + к своей усадьбе. Глядя ему вслед, Марк беззвучно засмеялся.

Естественно, без всякого командирского надзора, палатки легионеров вырастали одна за другой. Когда Скавр объявил солдатам о том, что у дверей конюшни потребуется лишь одни часовой, они встретили новость воплями неприкрытого восторга. Еще большую радость вызвало решение Блеза идти дежурить в первую смену.

Усмехнувшись, младший центурион сказал:

– В конце концов, это немногим труднее, чем спать.

– Лучше тебе все-таки не спать, Блез, – сказал трибун, вбивая кол для своей палатки. Почва была мягкой – хоть в чем-то дождь облегчил легионерам существование. Марк говорил шутливым тоном, и Блез все еще улыбался, но уже не столь широко. Каждого, кто заснет на часах, подкарауливала смерть.

Когда палатки были установлены, Скавр постарался обсушиться как можно лучше. Едва закончив ужин, Мальрик и Дости заснули глубоким сном.

– Что ты с ними сделала? Взяла у Стипия сонное снадобье? – прошептал трибун, пока Хелвис укрывала мальчиков одеялом. – Всю дорогу они вертелись, как заведенные…

– В точку, – сказала она, поднимаясь, и бросила в руки Марка почти пустой бурдюк с вином. – Я дала каждому по хорошему глотку вина.

– Зачем?

Хелвис посмотрела на него долгим взглядом.

– Эта ночь будет нашей, – проговорила она наконец голосом густым и сладким, как неразбавленное вино.

Марк не успел поставить бурдюк на землю, как она бросилась к нему в объятия. Он поцеловал ее с радостным удивлением. Во время беременности она обычно уклонялась от ласк. Ее пальцы нежно касались его лица, скользили по рукам и груди. Хелвис сняла с Марка пояс и меч, сбросила его доспехи.

– О, сколько препятствий, – пробормотала она.

Скавр поцеловал ее глаза, мочку уха, нежно обнял. Тесно прижавшись друг к другу, они опустились на постель. Марк коснулся ее губ пальцами. Хелвис вздохнула и придвинулась ближе.

Потом Марк лениво лежал на спине, тихо насвистывая в темноту. Мальрик зашевелился и забормотал во сне.

– Ш-ш, милый, – мягко сказала Хелвис. Марк не мог понять, с кем из двоих она разговаривает, пока она не потянулась за вином и не дала сыну отпить еще несколько глотков. Ребенок облизал сладкие губы, перевернулся на другой бок и снова заснул.

– Ну вот, – сказала Хелвис Марку. – Больше нам никто не помешает.

И снова прижалась к нему.

– Тихо, тихо, – сказал он, – я уже в полном порядке.

– Знаю я, что ты в полном порядке, – сказала она, передразнивая его.

– Знаешь, я не уверен, что будет продолжение, – пробормотал он. Но пока он произносил эти слова, уже почувствовал, как снова возбуждается от ее прикосновений.

Марк сжал ее в объятиях.

– Ты слишком шумишь, – проворчала она ласково, на миг отстранившись. Прерывистое дыхание Марка разбудило Дости. Трибун не ответил. Удовлетворение разлилось по всему телу. Хелвис успокоила малыша так же, как перед тем Мальрика, – и снова придвинулась к трибуну.

Через минуту она вновь коснулась его. Марк глянул на жену удивленно. В палатке было слишком темно, чтобы он мог разглядеть выражение ее лица.

– Ты хочешь от меня слишком многого, знаешь ли, – сказал он сонно.

Она только посмеялась над ним:

– Бывало, я говорила тебе то же самое. Всякий раз ты дулся на меня по нескольку дней. Теперь сам узнаешь, каково быть мышкой, а не кошкой. Я хочу тебя, и я тебя получу.

Марк взъерошил ее волосы, мокрые от пота и дождя.

– Есть кое-какая разница, любимая. Если я не могу, значит, не могу.

– Ну, бывают разные способы, – объявила она. Изумление Марка a,%-(+.al наслаждением. Утонув в шелковистой коже и волосах Хелвис, он наконец погрузился в крепкий сон.

x x x

Хелвис ждала целую вечность, прислушиваясь к спокойному дыханию трибуна и шороху дождя, падающего на стены палатки. Марк не пошевелился, когда она отодвинулась от него и поднялась на ноги. Ребенок, семя Скавра, шевельнулся в ней. Хелвис раздраженно дернула углом рта. Она была рада, что Марк не видит ее сейчас.

Хелвис быстро оделась, набросила тяжелый шерстяной плащ. Пошарила в темноте, нашла пояс Марка. С легким шуршанием длинный кинжал вышел из ножен. Он оказался тяжелее, чем ожидала женщина. Мгновение Хелвис глядела на спящего трибуна – большую тень в темноте палатки. Ее пальцы еще крепче обхватили рукоять. Хелвис прикусила губу, пока не почувствовала вкус крови. Нет, она не могла этого сделать.

Мальрик забормотал что-то, когда мать подхватила его, но не проснулся. Дости лишь похрапывал и сладко сопел во сне. Хелвис взяла обоих на руки и укрыла полой плаща, чтобы капли дождя не разбудили их. Мысленно Хелвис вознесла благодарность Фосу за то, что Марк разбил свою палатку возле самой конюшни. Она не была уверена, что сможет долго нести Мальрика. Если бы только под сердцем не билось у нее дитя!.. Беременность делала ее медленной и неповоротливой, а то, что она задумала, требует ловкости. Вдвойне опасное дело.

Холодный дождь хлестнул ее по лицу, когда она откинула полог палатки и шагнула в темноту. Хелвис не оборачивалась и не смотрела на Марка. Для нее он навсегда теперь остался в прошлом.

Она внимательно оглядывалась по сторонам, чтобы собраться с духом. Так. Вот конюшня, а у двери – часовой. Кто же это?.. Почти все легионерские палатки находились у нее за спиной. Она видела огоньки светильников. Сквозь шум дождя донеслось несколько мелодичных нот. Это Сенпат Свиодо и его чудесная лютня. Совсем близко послышался смех Тита Пуллиона, который внимал остротам Ворена.

Хелвис вздохнула с облегчением. Если бы один из этих двоих стоял на страже, ее затея была бы заранее обречена на провал. Друзья-соперники были всегда настороже. Хелвис слишком хорошо знала, что все римляне были отменными солдатами, но бывшие враги превосходили даже своих товарищей.

Хорошо бы знать, как долго часовой находится на посту. Началось его дежурство или оно уже заканчивается? Хелвис не могла точно определить время, поскольку луна и звезды были затянуты тучами. Что ж, риск, как в игре в кости. И поставим на удачу!..

Хелвис сжала губы, когда вдруг поняла, что презрительное прозвище «игроки», которое видессиане дали ее народу, справедливо. Как и большинство карикатур, оно было правдой. А Марк никогда не верил этому…

Хелвис осторожно ступала по липкой грязи, двигаясь как будто в сторону уборных, расположенных позади конюшни. Если там есть кто-то еще, она всегда сможет безопасно и тихо удалиться…

И оставить своего брата и других намдалени на милость Автократора Видессиан! Хелвис не могла даже подумать об этом без боли в сердце.

Но возле уборных никого не оказалось. Хелвис прошептала благодарственную молитву Фосу, который помогал ей и хранил ее. Ее душу вновь наполнила уверенность.

Как только стена каменной конюшни закрыла ее от глаз римского часового, она зашла под широкий навес, который оставлял возле конюшни полоску сухой земли. Там она и положила своих спящих детей – возле серой каменной стены.

– Я скоро вернусь, – прошептала она, хотя они не могли ее слышать.

Вид спящего Дости резал ее душу как по живому. Шлюха, подлая обманщица, которая так гнусно воспользовалась любовью мужчины!.. Но кровные связи с братом, религия и любовь к своему народу были куда более старой и крепкой привязанностью, чем два с половиной года любви к Марку. Любви? Того, что иногда было любовью…

Она выпрямилась и спрятала нож трибуна в длинном рукаве. Сердце ее громко стучало, она дышала коротко и порывисто, но не от противоречивых чувств, боровшихся в ее душе, а от страха. Разобравшись в своих ощущениях, она, как ни странно, сумела успокоиться.

Хелвис свернула за угол конюшни и приблизилась к часовому. Она была уверена в том, что шансов прокрасться мимо него у нее не будет. Она еще ни разу не видела римского часового, который ловил бы ворон. Поэтому она подошла открыто, разбрызгивая грязь и жалуясь на проклятую погоду.

– Кто здесь? – спросил римлянин, напрягшись при звуке чужого голоса. Он внимательно вгляделся в темноту и, узнав подругу трибуна, коротко усмехнулся: – А, это ты… Да, ужасная погода! А я еще по глупости взялся добровольцем идти в первую смену. Зайди под навес, здесь немного суше. Хотя и сюда задувает…

– Спасибо, Блез.

– Чем могу служить? – спросил младший центурион. Открытый, дружелюбный человек. И никаких подозрений!.. Он знал, конечно, что Хелвис – намдалени. Точно так же, как Сенпат Свиодо – васпураканин, а Стипий – видессианин. Все это ему ничего не говорило. Ждать предательства от жены Скавра – все равно что ждать подлости от самого Скавра.

– Я принесла немного сладостей от Марка. Он сказал, тебе понравится, – проговорила она и сделала шаг вперед.

Она прятала руки под плащом, скрывая их от холода и дождя. Блез покраснел от удовольствия. Нет, трибун действительно заботливый командир – встречаются такие, один на тысячу! – если решил прислать часовому закуску.

Нож ударил в горло римлянина прежде, чем он заметил блеск металла. Он попытался закричать, но кровь потоком хлынула ему в рот, наполняя его вкусом железа и соли. Блез подумал, что следовало быть более осторожным, Скавр говорил ему… Мысль пронеслась смутно, как в тумане. Младший центурион отчаянно пытался дышать сквозь огонь и кровь, переполняющую горло. Колени его подогнулись, и он рухнул лицом вниз.

Легионер просунул голову в палатку Марка и закричал:

– Трибун!.. Командир!..

– Что-о?.. – Марк перевернулся на спину и недовольно фыркнул, когда холодный ветер хлестнул его по лицу. Солдат – это был Луций Верен – выпалил:

– Блез убит! Намдалени сбежали!

– Что?! Проклятие!..

Скавр вскочил на ноги, схватился за одежду. Разбуженный такими жуткими новостями, он не сразу обратил внимание на то, что Дости и Мальрик не заревели от шума, как обычно. И что рядом не было Хелвис… Она, наверное, пошла в уборную, мелькнуло у Марка. Но пояс, когда трибун схватил его, был странно легким. Пальцы нащупали пустые ножны от кинжала…

– Как он убит? – вскрикнул Марк, обращаясь к Ворену.

Голос легионера прозвучал мрачно:

– Его закололи кинжалом в горло… как свинью.

– Только не это… – прошептал Скавр. Он уловил наконец страшную связь в цепочке ночных событий.

Голый по пояс, босой, он бросился к конюшне. Ворен шлепал следом, тяжело дыша в кольчуге.

– Ты не видел Хелвис с детьми? – бросил Марк через плечо. – Они не проходили?

– Нет. Почему ты спрашиваешь? – недоуменно спросил Ворен.

– Потому что в палатке их нет, – ответил трибун, раздраженный. Он понял, что горькую чашу придется пить до конца. Его переполняло отчаяние при мысли о том, что его предали. – И мой кинжал исчез вместе с ними.

Ворен разинул рот. Марк услышал, как лязгнули зубы легионера.

Блез лежал, привалившись к стене у открытой двери. На его мертвом лице застыло удивленное выражение.

Ворен проговорил:

– Когда я пришел сменить его, я подумал: ему стало плохо, я поднял его и увидел…

Трибун смотрел на перерезанное горло младшего центуриона. Смотрел – и не переставал дивиться женщине, с которой прожил несколько лет.

– Дверь была закрыта, – продолжал солдат, – думаю, чтобы никто не заметил раньше времени… Но там нет ни одного намдалени. И лошадей тоже нет.

– Этого следовало ожидать… А Сенпат и Неврат – как, их лошади целы?

– Не знаю. Я сперва побежал будить тебя, а их палатка в стороне.

– Так. Беги к ним и спроси. Поднимай по тревоге лагерь. Высылай вперед поисковый отряд…

Только вряд ли будет толк от всего этого, подумал трибун горько. Легионеры пешие, а намдалени конные. Одни боги знают, сколько миль успели отмахать беглецы. Но, возможно, Хелвис каким-нибудь чудом окажется неподалеку… Вдруг она растерялась в суматохе… Его лицо дрогнуло. Нет, скорее всего, это невозможно.

Когда Ворен ринулся исполнять приказ, трибун добавил:

– Позови Стипия. Он мне нужен.

Ворен отдал честь и исчез.

Марк еще раз осмотрел тело Блеза. Ножны младшего центуриона зияли черной пустотой, такой же широкой, как страшная рана на горле. Что ж, один меч и пара кинжалов – не так много для намдалени, подумал Марк. Он был так ошеломлен случившимся, что до сих пор не мог поверить происходящему. Поэтому трибун размышлял над деталями, лишь бы не возвращаться мыслями к пустой палатке. А та ждала его всего в ста метрах. И скоро уже придет к нему настоящая боль…

Крики Ворена растревожили легионеров и вытащили их из постели. Скавр услышал, как со звонкой латыни Ворен перешел на видессианский. В воздухе прозвучал чистый высокий голос Сенпата Свиодо:

– Да, наши лошади целы.

Намдалени не решились идти через лагерь. Марк подумал, что он на их месте тоже не стал бы этого делать.

У конюшни возникла темная тень. Это был Стипий. Жрец что-то недовольно бурчал под нос. Трибун сразу узнал его в темноте – если не по походке, то по раздраженному голосу. При виде полуголого Скавра жреццелитель хмыкнул.

– Ты что, позвал меня, чтобы я вылечил тебя от воспаления легких? – осведомился он с едким сарказмом. – Подожди, скоро ты его схватишь, вот тогда я тобой и займусь.

Когда Марку таким малоделикатным образом напомнили о дожде и пронизывающем ветре, он вдруг вздрогнул от холода. Поначалу он был так возбужден, что совсем забыл об этом. Стараясь быть немногословным, Скавр рассказал Стипию обо всем, что произошло. За исключением того, что случилось перед тем в его палатке.

– Ты кое-что понимаешь в магии. Мог бы ты узнать, в какую сторону они направились? Мы еще можем их догнать. Вряд ли они мчатся сейчас с большой скоростью. К тому же с ними беременная женщина.

– Еретичка, шлюха!.. – заревел Стипий.

Марк ударом кулака повалил его на землю.

Жрец медленно поднялся, вымазанный грязью с головы до ног. Марк ожидал, что сейчас служитель Фоса треснет от злости. Но он только проговорил умоляюще:

– Прости.

Трибун моргнул. Но Стипий говорил искренне. Когда мир таким образом был восстановлен, жрец перешел к делу:

– Я знаю заклинание на поиск людей или вещей. Но не могу сказать, как оно сейчас сработает. Это совершенно не из области моих профессиональных познании. Ну… ты послал бы ковать мечи серебряных дел мастера?

– Попытайся.

– Мне нужно что-нибудь из вещей, принадлежавших беглецам.

– Я принесу их в твою палатку, – сказал трибун. – Подожди меня там.

Марк побежал к своей палатке. Грязь хлюпала под босыми ногами, как холодное тесто. Вещь, принадлежавшая одному из беглецов…

Его остановили Сенпат и Неврат, оба вооруженные, готовые выехать.

– Что мы должны делать? – спросил Сенпат с седла. Его голос звучал осторожно и подчеркнуто нейтрально. К этому времени уже весь лагерь знал о том, что произошло.

– Возьми с собой полдюжины солдат и скачи к первой же большой усадьбе. Забери там всех лошадей, каких найдешь. Мы должны схватить Дракса. Помнишь, как мы гнались за Ортайясом после Марагхи? После этого я хорошо усвоил одну истину: пешему за конным не угнаться.

Молодой васпураканин коротко кивнул и поскакал к лагерю. На ходу он выкрикнул шесть имен, собирая себе отряд.

Неврат склонилась с седла. Марк видел на се лице сочувствие и понимание.

– Прости и меня, – сказала она. – Ведь это я нашла каменную конюшню. Не случись этого – вообще ничего бы не случилось…

Марк покачал головой:

– С тем же успехом можно обвинять и толстого напыщенного индюка, который выстроил эту конюшню. Ведь это я установил стражу, ведь это я…

Горло у него перехватило. Неврат поняла. Казалось, она всегда его понимала.

– Не обвиняй ее слишком сурово. Она сделала это не потому, что коварна по натуре, не потому, что подла… И не из ненависти к тебе, мне кажется.

– Знаю, – хмуро отозвался трибун. – Но именно поэтому так тяжело…

Он высвободил руку, когда Неврат дружески сжала его пальцы, и ушел. Она долго смотрела ему вслед, а затем понеслась следом за своим мужем.

Вернувшись в палатку, Марк набросил на мокрые плечи свой красный плащ. Походный сундучок Хелвис все еще стоял там, куда она его поставила, – на краешке спального мешка. Марк открыл замок, откинул крышку. Почти на самом верху он увидел маленький плоский кусочек дерева – икону, которую он подарил ей несколько месяцев назад. Его глаза сузились от боли. Марк с силой ударил себя кулаком по бедру, словно желая вонзить в себя нож.

Потом он взял себя в руки, забрал икону и отправился к Стипию.

– Хороший выбор, – одобрил жрец-целитель, принимая икону из рук трибуна. – Святость Фоса поддерживает любое заклинание и усиливает его. Святой же Несторий, как тебе известно, особенно почитаем у намдалени.

– Делай свое дело, – сказал Скавр сквозь сжатые зубы.

– Помни, я не делал этого много лет, – предупредил Стипий.

Жрец распростерся перед иконой, а потом взял ее в правую руку и поднял над головой. Он начал напевно читать заклинания на архаическом видессианском языке, к которому часто прибегали жрецы Фоса. Левой рукой он делал быстрые движения над кружкой с вином, в которой плавала длинная щепка. Один конец щепки был выкрашен голубым – цвет напоминал тот, в который облачаются жрецы Фоса. Заклинание оканчивалось высокой нотой.

Марк вспомнил, как читал такое же заклинание Нейп в Видессе, когда искал пропавший документ. Ритуал почти не отличался, только приказ в устах Стипия прозвучал скорее просяще, нежели повелительно. Затем Стипий сделал благодарственный жест.

– Благословен будь. Добрый Бог, Светлый Разум! – выдохнул Стипий, увидев, как щепка закрутилась, будто гвоздь, притянутый магнитом. Конец щепки, вымазанный голубой краской, указал на юго-восток.

– Значит, к побережью. – Марк обращался больше к себе, чем к жрецу. Затем, повернувшись к Стипию, он добавил: – Поедешь с нами и будешь повторять заклинание каждые два часа, чтобы мы не сбились с пути.

Стипий злобно посмотрел на трибуна, но отказать не решился.

x x x

Отряд выступил на поиски незадолго до рассвета. Легионеры ехали на "%al, разнообразных животных: имелись две настоящие верховые лошади, с седлами и стременами, полдюжины вьючных лошадок, две из которых были слишком стары для работы, и три тяжеловоза с большими копытами.

– Жалкий сброд, – оценил их Сенпат Свиодо, когда представлял свою добычу Марку, – но нам пришлось обшарить четыре усадьбы, чтобы наскрести хотя бы это. Крестьяне по большей части держат быков или мулов.

– Что ж, намдалени тоже не на кровных рысаках, – ответил трибун.

Шум в римском лагере разбудил владельца усадьбы. Когда он узнал, что его лошади украдены, то разразился воплями. Эти крики до сих пор звенели у Скавра в ушах. Ругаясь и проклиная римлян через слово, он не забыл хорошо описать внешний вид своих лошадей. Несмотря на явное преувеличение их достоинств, Марк сомневался, чтобы те сколько-нибудь годились для кавалерии.

Дождь превратился в легкую морось, а потом и вовсе прекратился. Холодный северный ветер гнал по небу рваные тучи.

Стипий то и дело отхлебывал глоток-другой вина, чтобы согреться. Жрец-целитель прихватил с собой немалый запас, поскольку вино, по его словам, было необходимо для магии. Однако что необходимо для магии, может помешать верховой езде: Стипий покачивался на своем тяжеловозе, как корабль на волнах штормового моря.

Марк, который был крупнее и выше, чем большинство его солдат, взял себе верховую лошадь. Сидя в удобном седле и чувствуя, как шевелятся под ним мышцы лошади, Скавр ощутил себя наконец заправским видессианином. Необходимо найти беглецов? Отлично, под рукой имеется магия. Заклинания Стипия – вовсе не чудо, при виде которого люди застывают с разинутым ртом; это такой же инструмент, как долото или пила. Нужно догнать бежавших намдалени? Лучше преследовать их конными, а не полагаться на свои ноги.

Другие мысли также назойливо вертелись у него в голове. Пытаясь подавить отчаяние, Марк прибегал к своей стоической философии. Он снова и снова напоминал себе о том, что нет такой беды, которой человек не в состоянии перенести; что природа позаботилась наделить человека защитными механизмами для преодоления любого горя… Нет смысла быть рабом своих чувств… Человек не должен отказываться от своей воли и забывать о жестком самоконтроле…

Он повторял эти истины снова и снова. Как же мало помогали они ему сейчас!..

Встречая пастухов, трибун неустанно расспрашивал их о беглецах.

– Да, неслись как одержимые. Это было на рассвете, – сообщил легионерам пастух, встреченный ими около полудня. – Что, натворили чтонибудь?..

Его узкие глаза с интересом оглядывали отряд из-под шерстяной шапки, низко надвинутой на лоб.

– Мы здесь не на маневрах, – кратко сказал Скавр.

Пастух усмехнулся, но трибун уже пришпорил свою лошадь.

– Мы их догоняем, – сказал Марку Сенпат Свиодо. Марк молча кивнул.

– Как ты поступишь с Хелвис? – спросила его Неврат. Марк стиснул зубы так, что они заныли, но ничего не ответил.

Спустя некоторое время Стипий повторил заклинание. Щепка снова передвинулась, на этот раз указывая почти точно на восток.

– Туда, – сказал жрец-целитель. В его голосе прозвучала нотка довольства. Он явно радовался тому, что уже второй раз заставил магию работать. Желая вознаградить себя за такой успех, Стипий сделал изрядный глоток вина.

Побережье приближалось. Мягкий чернозем сменился песком. Вдали парили чайки и альбатросы, сильный морской ветер разносил их громкие крики. Всадники проскакали мимо рощицы сливовых деревьев. Ветви гнулись под тяжестью крупных темных слив. Из-под копыт летели выброшенные на берег приливом водоросли. Море, серое и суровое, под стать грозному небу, нависшему над ним, с шумом обрушивало на берег волну за волной.

Скавр провел языком по губам и ощутил вкус соли. Но на желтом песке не было ни одного следа.

– Куда нам теперь?.. – крикнул он Стипию, пытаясь перекрыть шум /`(!.o.

– А-а… ща-ас узнаем… Да? – ответил Стипий, мигнув, как сова.

Сердце Скавра упало, когда он увидел, что жрец мешком свалился с коня. Бурдюк болтался у Стипия на боку, как нищенская котомка, сморщенный, точно печеное яблоко. Жрец выцедил в кружку последние капли. На его толстом лице показалась жалкая улыбка. Он так и не смог вспомнить заклинание. Держа икону святого Нестория над головой, он пролепетал чтото на архаичном языке, но даже трибун понял: жрец просто бубнит одни и те же слова по нескольку раз, нелепо шевеля рукой. Щепка в кружке плавала бесполезной деревяшкой, она и не собиралась превращаться в стрелку.

– Ты ни на что не годный идиот, – сказал жрецу Скавр. Трибун был слишком взвинчен, чтобы сдерживать гнев.

Бормоча нечто – видимо, извинения, – Стипий начал сначала. Опрокинул кружку. Песок жадно поглотил остатки вина.

Полный бессильной ярости, трибун с усталым гневом послал жрецу проклятие.

Тит Пуллион вытянул руку, указывая куда-то вперед:

– Вон там – столб дыма.

Марк поднял голову. Так и есть! Столб дыма в южном направлении. Ветер немного сносил его ветром.

– Мы должны были заметить его раньше, – сказал Сенпат Свиодо. – Проклятие на эти облака! Они ненамного светлее дыма.

– Вперед. – Марк снова прыгнул в седло и ударил пятками по бокам лошади. С легким сердитым фырканьем она побежала быстрее. Трибун обернулся на крик жреца:

Стипий безуспешно пытался вскарабкаться на лошадь.

– Бросьте его здесь, – приказал Скавр легионерам.

Отряд помчался на юг. Песок полетел из-под копыт. Всадники обогнули небольшой каменный утес и увидели костер, пылавший на песке. Это было менее чем в километре. Сердце Марка забилось сильнее. Возле костра стояли две лошади. Другие бродили по берегу, подбирая скудную траву.

Сенпат пришпорил лошадь. Остальные понеслись за ним. Подпрыгивая в седле, Скавр из последних сил старался не навернуться с лошади. Соленый северный ветер дул ему в лицо. Глаза слезились.

Но если Марк каким-то образом умудрился усидеть, то легионер Флор оказался менее удачлив – он рухнул на песок. Конь убежал. Ворен насмешливо крикнул что-то незадачливому товарищу, но тут же сам чуть было не присоединился к нему.

Поскольку римляне были слишком заняты тем, чтобы усидеть на лошади, то одна Неврат заметила у берега корабль. Широкий квадратный парус был опущен, а кливер удерживал корабль носом к ветру. Борта и палуба были выкрашены в зеленый цвет – цвет морской волны, чтобы сделать судно как можно менее заметным. Цвет напомнил Марку печати Дракса. С внезапной тоскливой уверенностью трибун понял, что это не имперский корабль. Это намдалекский корсар – один из тех, что рыскали в видессианских водах.

– Смотри!.. – крикнула Неврат.

И Марк увидел длинную шлюпку, которая спешила от берега к кораблю. Порыв ветра взметнул копну волос женщины и спустя миг отбросил их ей на лицо. Справа и слева от женщины сидело по маленькой детской фигурке… Женщина неотрывно глядела на берег. Вот она подняла руку, показала на приближающихся легионеров и крикнула что-то. Скавр. не мог расслышать слов, но он сразу узнал это певучее контральто. Гребцы начали быстрее взмахивать веслами. Шлюпка удалилась от берега метров на двести.

Натянув лук, Сенпат вошел в море и остановился, когда вода коснулась брюха лошади. Он натянул тетиву до уха и пустил стрелу, Марк пробормотал невнятную молитву. Он и сам не знал, о чем просит: то ли о том, чтобы Сенпат попал в цель, то ли о том, чтобы он промахнулся. Стрела плеснула в нескольких метрах от правого борта шлюпки.

Гребцы работали из последних сил, как одержимые.

Сенпат положил на тетиву вторую стрелу, но тут же грязно выругался: тетива сорвалась с лука. Неврат подъехала к нему, желая помочь. Но ее лук был более легким и посылал стрелы не так далеко. Сенпат наконец a$%+ + второй выстрел. Теперь стрела не долетела и до кормы шлюпки. Молодой васпураканин сделал третью попытку, желая доказать себе, что первая стрела не была случайной удачей. Но затем он покачал головой и вернул Неврат ее лук.

Лицо Скавра было мокрым. Поначалу он подумал, что это дождь начался снова, но потом понял, что плачет. Ужаснувшись, он попытался остановить слезы, но не смог. Тогда Марк низко опустил голову, уставившись себе под ноги. Слезы жгли ему глаза.

Едва только беглецы поднялись на борт, намдалени распустили парус. Ветер весело заплескал в холстине. Парус вздрогнул, как живое существо. Когда трибун снова поднял голову, под бушпритом корабля уже закипала белая пена. Корабль, подгоняемый ветром, стремительно уходил на восток. Никто из стоящих на палубе не обернулся назад.

События последующих двух дней Марк почти не запомнил. Боль утраты, отчаяние, вызванное предательством близкого человека, изгладили подробности из его памяти. Эти дни остались в туманной дымке. Вероятно, он вернул лошадей – и конфискованных в усадьбах Сенпатом, и украденных беглецами. Вероятно. Он не помнил. Во всяком случае, в западные пригороды столицы, к Бычьему Броду, он вышел пешим.

Единственное, что запомнилось ему во всех подробностях, был вечер, проведенный с Сенпатом и Неврат. Мелочь, которая при других обстоятельствах быстро вылетела бы из головы.

В тот вечер васпуракане, пытаясь спасти трибуна от черного отчаяния, купили огромную амфору вина и вдвоем приволокли ее к Марку. Они вкатили ее по лестнице на второй этаж и подтащили прямо к дверям маленькой комнатки, которую снимал в те дни Марк.

– Эй, – сказал трибуну Сенпат и извлек из сумки кружку, – давай-ка, пей.

Резкий тон не оставлял места отказу. Скавр выпил. Горе изглодало его. Обычно весьма умеренный в выпивке, в ту ночь Марк лишь приветствовал возможность погрузиться в пустоту. Лишь бы не чувствовать больше этой изматывающей, жгучей боли…

Скавр вливал в себя вино со скоростью, которая ужаснула бы самого Стипия. Оба молодых васпураканина не могли состязаться с ним в этом. И потому они очень скоро просто уселись, покачиваясь, на полу, обнявшись и расцветая глупыми пьяными улыбками.

И все же Марку не удалось полностью провалиться в забытье. Память о случившемся горела в его мозгу во всех подробностях. И эти подробности были ужасны в своей выпуклой, почти зримой, почти осязаемой отчетливости.

Вино развязало далекие воспоминания, которые, как считал Марк, он похоронил давным-давно…

Дождь шумел за окном, косые струи хлестали по окнам. Марк расхаживал взад-вперед по комнате, во все горло декламируя большие отрывки из пьесы Еврипида «Медея». Он заучивал их, когда занимался греческим языком. Это было очень давно…

Когда Марк прочитал «Медею» в первый раз, он, как и рассчитывал автор, был целиком на стороне героини. А сейчас, похоже, Скавр совершил ту же ошибку, что и самоуверенный Ясон. Да, самую большую ошибку, какую только может совершить мужчина, когда легкомысленно относится к чувствам женщины и не задумывается о последствиях. Смешно! Скавр попал в то же положение, что и Ясон. И только теперь он заметил, что страдание разделено между Медеей и Ясоном поровну. Это тоже одна из особенностей пьес Еврипида.

Сенпат и Неврат слушали строки из греческой трагедии со смешанным чувством непонимания и восхищения.

– Это действительно настоящая поэзия, – сказал наконец Сенпат. Его музыкальный слух улавливал и звучность стихов, и четкость ритма. – Но что это за язык? Это не тот, на котором вы, римляне, разговариваете между собой.

Хотя Сенпат и его подруга знали всего несколько латинских слов, они распознавали латынь в общем потоке речи.

Трибун не ответил. Вместо этого он выпил еще один большой глоток вина, тщетно пытаясь заглушить страшные и горькие воспоминания. А они все не хотели уходить… Кружка задрожала в его руке, и он пролил несколько густых красных капель себе на ноги. Даже Медея не соблазняла Ясона, когда задумала лишить его детей и бежать на крылатой колеснице…

– Неужели бывало такое, чтобы женщина так бессердечно воспользовалась любовью мужчины?.. – выкрикнул он.

Он не ожидал ответа, но Неврат высвободилась из объятий мужа.

– Насчет мужчин – не знаю, – проговорила она, пристально посмотрев на него. – Повернись лучше в другую сторону. Если можешь. И тогда ты увидишь… Алипию Гавру.

Марк остановился, уставился на Неврат… И швырнул полупустую кружку в стену. Он мгновенно устыдился собственной жалости к самому себе. Испытания, которые привелось вынести дочери Маврикия, затмили горе Марка, как солнце затмевает луну.

Трусость Ортайяса Сфранцеза стоила Маврикию жизни при Марагхе. Самто Ортайяс при бегстве уцелел. Уцелел – и захватил престол Видесса.

Сфранцезам, знатному и богатому чиновному роду, и раньше доводилось сажать на престол императоров. Желая закрепить свои права на трон, они вынудили Алипию стать женой Ортайяса. Алипию, чья семья всегда боролась против Сфранцезов, их влияния и их грабительской политики.

Сам Ортайяс, глупый, никчемный человечек со вспышками дурацкого энтузиазма, самонадеянный и трусливый, был жалкой игрушкой в руках своего дяди Вардана. А Вардан, чья жестокость не была ни случайной, ни глупой, уже не один год бросал жадные взгляды на Алипию. Слабовольный племянник не жил со своей женой, отдав ее в безраздельную власть дяди. Дочь Маврикия была наложницей Вардана в течение всего короткого, печально знаменитого правления Сфранцезов.

Когда власть Вардана пала, Скавр невольно стал свидетелем позора девушки. Но вместе с тем увидел он и то, что Алипия не покорилась обстоятельствам, что дух и воля ее не сломлены – а ведь она попала в самое настоящее, унизительное рабство.

Марк неловко склонился к Неврат и коснулся губами ее руки. Когда он попытался добавить несколько слов признательности, горло у него перехватило, и он зарыдал.

Но это были очищающие слезы, и в них чудились первые признаки выздоровления от тяжелой болезни. Вино наконец взяло свое: Марк не слышал, как Неврат и ее муж поднялись и тихонько вышли из комнаты.

x x x

В Палате Девятнадцати лож было холодно. Трибун чувствовал себя очень одиноко, когда докладывал о последних событиях Маврикию Гавру. Сенпат Свиодо, Неврат и Стипий сопровождали Марка в столицу. Остальных Скавр отослал назад, в Гарсавру. Гаю Филиппу не помешают солдаты, зато в Гарсавре легионеры не рискуют попасть Автократору под горячую руку.

Марк рассказал Туризину правду, умолчав только о том, что произошло в палатке между ним и Хелвис.

Туризин погрузился в каменное молчание, поглядывая на Марка сквозь скрещенные пальцы.

Когда Марк впервые встретил Туризина, на лице молодого Гавра можно было прочесть все его чувства. За короткий срок Туризин овладел искусством владыки не показывать собеседнику лишнего. Сейчас глаза Императора абсолютно ничего не выражали.

А затем величественный фасад Непогрешимого Властителя треснул и развалился – и перед Марком предстал живой человек.

– Будь ты проклят, Скавр! – проговорил он тяжело. Слова падали одно за другим, как камни. – Почему, проклятие, всегда приходится любить и ненавидеть тебя одновременно?

Офицеры, окружавшие на совете Императора, зашевелились. Римлянин не слишком хорошо знал их, и они почти не знали Марка. Большинство были молодыми людьми. Их возвышение началось во время последней военной кампании. Трибун в то время находился далеко от столицы – он воевал в ' / $-ke провинциях. Все эти новые офицеры заменили многих военачальников Туризина, которые вместе со Скавром служили еще под началом Маврикия. Одни из ветеранов были мертвы, другие попали в опалу как мятежники…

– Но Его Императорское Величество не поверит же этой нелепой басне? – запротестовал один из них – кавалерист по имени Провк Марзофл. На красивом, почти безусом лице молодого аристократа читалось явное недоверие. Как и несколько других офицеров, сидевших за столом, Марзофл старательно подражал Туризину в его пренебрежении к прическе.

Это недоверие одновременно было и приговором. Еще несколько человек за столом кивнули.

– Нет, поверю, – ответил Император. Он продолжал изучать лицо Скавра, словно допытываясь, не утаил ли трибун еще чего-то. – Да, я поверю. Могу поверить. Но пока что я этого не сказал.

– Что ж, в таком случае, как мне кажется, настала пора это сделать, – неожиданно произнес Тарой Леймокер.

По крайней мере, это лицо и этот голос были Марку знакомы. Хриплый бас друнгария флота, привыкшего перекрикивать морской ветер, прозвучал оглушительно в закрытом помещении – даже в таком большом, как Палата Девятнадцати лож.

Улыбнувшись Марку, Леймокер добавил:

– У него хватило мужества вернуться к тебе после такой неудачи. Это заслуживает почестей, а не приговора. Что с того, что проклятые Игроки в конце концов удрали? Главное – Нового Намдалена в западных провинциях не будет. Кого ты должен благодарить за это?

Марзофл презрительно сморщил свой аристократический нос. Адмирал добился высокого положения исключительно благодаря своему мужеству, силе и – редкость для видессианина – необычайной честности.

Кавалерист заметил:

– Ничего удивительного, что Леймокер защищает этого выскочку. Он слишком многим обязан чужеземцу, поэтому…

– Да, обязан, и я горжусь этим, клянусь Фосом! – сурово произнес друнгарий.

Император нахмурился. Он вспомнил, как Леймокер присягнул Ортайясу. Правда, это случилось прежде, чем адмирал узнал, что Туризин жив. С присущим ему упрямством в вопросах чести Леймокер отказался преступить свою присягу.

Помнил Туризин и покушение на свою жизнь, в котором, как он счел тогда, был повинен адмирал. Тарон Леймокер провел в тюрьме несколько месяцев, пока Скавр не доказал невиновность друнгария флота. Мятеж Баана Ономагула открыл наконец того, кто направлял руку наемных убийц.

Туризин устало провел рукой по глазам и потер висок. Темнокаштановые волосы у висков уже подернула седина. Да и шевелюра Туризина была куда более густой в те дни, когда Марк и легионеры только прибыли в Видесс.

Наконец Император сказал:

– Пожалуй, я поверю тебе, римлянин. Не потому, что так говорит Тарон, хотя и Тарон прав. Я знаю, что у тебя хватило бы ума придумать более правдоподобную историю. Так что, скорее всего, твоя «басня» и есть правда. Да, скорее всего, это так и есть, – повторил он, наполовину обращаясь к самому себе. Неожиданно выпрямившись в позолоченном кресле, Автократор заключил: – Незачем тебе спешить В Гарсавру. Посиди-ка ты некоторое время на конторском стуле. Твой Гай Филипп вполне удержит город. Ведь зима заставит всех забиться в теплый угол – и нас, и йездов.

– Как угодно, – ответил Марк. Туризин прав. Гай Филипп тактически куда более опытен, нежели Марк. Однако приказ «посидеть на конторском стуле» прозвучал довольно странно. Трибун вынужден был уточнить: – Что я должен делать в столице?

Вопрос, казалось, застал Туризина врасплох. Он снова потер виски, размышляя.

– Во-первых, я хочу получить от тебя подробный письменный рапорт обо всем, что произошло. В деталях. Намдалени – настоящие демоны. Любая мелочь о твоих сражениях с ними может оказаться полезной впоследствии. Да, кстати, – добавил Туризин с довольной улыбкой, – можешь снова спустить своих диких быков на этих проклятых чиновников. В прошлую зиму ты неплохо справился.

Марк поклонился. Но когда он уселся на стул, лицо его было мрачным. Туризин объявил, что доверяет ему, но трибун тем не менее не ожидал, что в ближайшее время ему позволят командовать солдатами.

А Император уже забыл о Марке и перешел к другим делам.

– Теперь – следующая порция хороших новостей.

Он развернул пергаментный свиток, запечатанный красивой печатью и исписанный широким ровным почерком. Гавр держал его в руке так, словно от свитка дурно пахло.

– Почитаем, други мои, посланьице от нашего дорогого и незабвенного Земарка, – объявил он.

В помпезных выражениях жрец-фанатик объявлял город Аморион и земли, окружающие его Единственно Святым и Неизменным Центром Истинной Веры Фоса в мире. Кроме того, письмо содержало проклятия и анафемы на головы Туризина и Патриарха Бальзамона.

– Другими словами, этот сумасшедший недоволен тем, что у нас нет никакого желания резать васпуракан, – зарычал Император и с треском разорвал пергамент пополам. – Что же нам делать с этой дрянью?

Совет внес несколько предложений, но все они были не слишком серьезны: либо самоубийственными, либо непродуманными. Горькая правда заключалась в том, что Аморион был отделен от столицы огромной территорией, захваченной йездами. Правда, Земарк ненавидел кочевников почти так же сильно, как еретиков, но это не меняло дела: Туризину оставалось только бессильно бесноваться от гнева.

– Ну так что? Больше великолепных идей не имеется? – осведомился наконец Туризин. Мертвое молчание было ему ответом. – Нет? Что ж, тогда все вон отсюда. Совет закончен.

Слуги широко распахнули отполированные до блеска громадные бронзовые двери. Видессианские офицеры поспешили прочь. Марк плотнее завернулся в плащ, чтобы укрыться от пронизывающего ветра. Одно хорошо, подумал он, чиновники, по крайней мере, жарко топят у себя в комнатах.

Две из четырех казарм, где прежде жили легионеры, заняли теперь видессианские солдаты. Третья принадлежала отряду халогаев, который только что прибыл в столицу из ледяного Халогаланда. Четвертая пустовала, однако у Скавра не имелось ни малейшего желания жить там в одиночестве. Поэтому он поселился в комнате на втором этаже правого крыла Тронной Палаты – это крыло традиционно было отдано чиновникам.

Чернильные души встретили опального капитана наемников с настороженной вежливостью, памятуя о том, как он вмешивался в дела их нераздельной вотчины.

Марк работал, не видя перед собой никакой цели. Он сочинял донесение Императору, описывая свои действия в западных провинциях, и вроде бы был занят полезным делом, однако сам себе он казался опустошенным и ненужным. К своему рассказу он не мог добавить никаких полезных деталей. Пытаясь заглушить боль, терзающую его из-за предательства Хелвис, он погрузился в апатию. Скавр жил, как в сером тумане, почти полностью отрезанный от внешнего мира.

Однажды вечером он, старательно не обращая внимания на настойчивый стук в дверь, писал свой бесконечный отчет. Наконец он поднялся с низенького стула, стоящего у окна, и отодвинул засов.

Подбоченясь, на него глядел тучный человек неопределенного возраста с гладкими пухлыми щеками. На визитере был просторный желтый халат, расшитый зелеными нитками. Это был один из евнухов, которые служили дворецкими у видессианских Императоров.

– Долго же ты шел от окна до двери, – фыркнул он недовольно, после чего отвесил Марку поклон – наименее почтительный, на грани нарушения этикета. – Тебе приказано явиться к Его Императорскому Величеству в начале второго часа ночи.

Видессиане, как и римляне, делили день и ночь на двенадцать часов, начиная отсчет с рассвета и заканчивая закатом.

Марк вздрогнул: Туризин игнорировал его целую неделю, что минула с памятного офицерского совета.

– Ожидает ли Его Величество моего донесения о военной кампании в западных провинциях? – спросил Марк дворецкого. – Боюсь, оно не вполне завершено…

Один только Марк знал, до какой степени преуменьшил истинное положение вещей: злополучный отчет не то что не был «завершен» – Марк едва выдавил из себя несколько строк.

Евнух передернул плечами. Его пухлые щеки затряслись, как студень.

– Об этом мне ничего не известно. Знаю лишь, что за тобой зайдет посыльный. Он проводит тебя к Императору в назначенный час. Надеюсь, – добавил дворецкий, как бы пытаясь этим поставить Скавра на место, – что с ним ты поздороваешься быстрее, чем со мной.

Он повернулся к трибуну спиной и быстро ушел.

Посыльный оказался еще одним евнухом, правда, одетым не столь пышно. Этот начал трястись от холода, едва только вышел из хорошо отапливаемого помещения на холодный ночной ветер. На миг Скавр ощутил укол сочувствия к евнуху. Сам трибун носил штаны, как большинство видессиан, если только торжественная церемония не вынуждала их сменить эту удобную и теплую одежду на традиционную. Сейчас Скавр вовсе не грустил по римской тоге. Суровые зимы Империи требовали куда более теплой одежды.

Вишневые деревья, окружавшие личные покои императорской семьи, тянули в небо тонкие, голые веточки-пальцы. Они, казалось, тоже зябли. Так далеко было до весеннего цветения…

У дверей стояло несколько халогаев с двойными боевыми топорами наготове. В меховых плащах, наброшенных на позолоченные кирасы, эти рослые светловолосые гиганты были совершенно невозмутимы. «Еще бы, – подумал трибун, – ведь они привыкли к куда более суровому климату».

За Марком охранники наблюдали с нескрываемым любопытством: римлянин имел куда больше сходства с ними, чем с видессианами. Появление иноземца вызвало разговоры между солдатами. Пока евнух вел Марка в покои, трибун слышал звуки гортанной речи. Он уловил слово «Намдален», произнесенное вопросительным тоном.

Покои все еще носили следы давней схватки, которая произошла здесь весной, когда Баан Ономагул подослал наемных убийц, чтобы покончить с Туризином Гавром. В тот день легионеры возвращались с маневров и успели предотвратить злодеяние.

Скавр бросил беглый взгляд на портрет Императора-завоевателя Ласкаря. Ласкарь лежал в могиле уже семьсот пятьдесят лет. Как всегда, трибун невольно отметил, что этот владыка Империи больше смахивает на центуриона, нежели на Автократора Видессиан. Пятно крови было заметно на портрете, а удары меча разбили мозаичный пол, украшенный сценами охоты.

Марк увидел эти сколы – и мгновенно в его памяти всплыли события того далекого дня: Алипия, смерть Квинта Глабрио…

Евнух остановился:

– Подожди здесь. Я доложу о твоем прибытии.

Марк прислонился к стене, рассматривая алебастровые панели потолка. Теперь, когда стояла ночь, они были темными, но он знал, что в светлом камне прорезаны тонкие оконца. Днем вся палата была залита белым жемчужным светом.

Евнух исчез за углом, однако ушел он недалеко: Скавр услышал, как тот называет его имя. Вслед за тем прозвучал нетерпеливый ответ Туризина:

– Ну так зови же его!..

Евнух вновь предстал перед Марком. Объявил трибуну, что можно входить.

Сидящий в кресле Император слегка наклонился вперед навстречу Марку, как бы впуская его. На диване позади Туризина сидела его племянница. Сердце Марка болезненно сжалось. Лицо Алипии сохраняло отсутствующее выражение – после всего перенесенного ею в дни правления Вардана она редко бывала иной. Однако теперь, когда она взглянула на входящего Марка, ее чудесные зеленые глаза потеплели.

Трибун поклонился сперва Туризину, затем принцессе.

Евнух нахмурился, увидев, что Марк позволил себе пренебречь проскинезой. Туризин, как и Маврикий, всегда терпимо относился к этому проявлению республиканства. Но только не сейчас. Указав на Скавра пальцем, Туризин рявкнул:

– Взять его!

Из-за двойных дверей выскочили, как по волшебству, двое охранниковхалогаев. Они схватили Скавра за руки, будто клещами. Сопротивляться было бесполезно: двое халогаев были шире в плечах, чем трибун, и выше его ростом. Свои густые волосы они заплетали в косы, падавшие им на плечи, но ничего женственного в их облике не было. Руки у халогаев были как лопаты, а хватка железная.

Изумление и тревога уничтожили обычное благоразумие Марка, и у него вырвалось:

– Это не лучший способ добиваться уважения к себе.

На лице Алипии мелькнула улыбка, но Туризин по-прежнему сохранял суровость.

– Молчи. – Он повернулся к кому-то, кто скрывался пока в тени. – Нейп, твое дьявольское зелье готово?

Марк даже не заметил поначалу невысокого толстенького жреца, который перетирал в ступке порошок, – внимание трибуна было сперва поглощено Алипией, а затем гигантами-халогаями, повергшими его на пол.

– Да, почти все готово. Ваше Величество, – отозвался Нейп. Встретившись глазами с римлянином, он просиял улыбкой: – Привет, чужеземец. Всегда рад тебя видеть.

– Только вот к добру ли?.. – пробормотал Скавр. Ему совсем не понравились слова «дьявольское зелье».

Нейп был магом в той же мере, в какой был жрецом. Он настолько преуспевал в магическом искусстве, что ему доверили преподавание на кафедре теоретической тавматургии в Видессианской Академии.

«Неужели так легко найти замену командиру римского легиона, – подумал Марк в смятении, – что они решили превратить меня в подопытное животное?» Скавр не слишком цеплялся за жизнь после того, как Хелвис предала его, но смерть ведь тоже может быть разной…

Нейп явно не помышлял обо всех этих вещах. Он осторожно вытряхнул содержимое ступки в золотой бокал с вином и размешал порошок коротким стеклянным стержнем.

– Для этой цели не подходят ни дерево, ни бронза, – проговорил жрец, обращаясь не то к Туризину, не то к Марку, а может быть, просто по привычке все объяснять. – После этого они будут уже негодными к употреблению.

Римлянин судорожно втянул в себя воздух. Император сверлил его тем же испытующим взором, какой Марк уже чувствовал на себе во время офицерского совета в Палате Девятнадцати лож.

– Когда ты позволил мятежникам скрыться, я поначалу хотел без затей бросить тебя в тюрьму и оставить там покрываться пылью. Ты всегда был слишком близок с намдалени, чтобы я мог доверять тебе до конца.

Горькая ирония этих слов едва не сорвала у Скавра смешок. Но Туризин и не думал шутить:

– Но тут нашлись некоторые… Они полагают, что ты предан мне понастоящему и все, что ты говоришь, – искренне. Что ж, сегодня мы узнаем это наверняка.

Алипия Гавра не решалась посмотреть Марку в глаза.

Нейп поднял бокал за изящную ножку.

– Помнишь того авшарова щенка? – спросил Марка толстенький жрец. – Того хамора, что напал на тебя с заколдованным кинжалом после того, как ты победил Авшара в поединке на мечах?

Трибун кивнул. Он помнил.

– Ну так вот, – продолжал Нейп, – это та самая настойка, которая вытянула из него всю правду.

– Пока ты его допрашивал, он умер, – резко произнес Марк.

Нейп махнул рукой:

– Его убило колдовство Авшара, не мое.

– Давай бокал, – сказал трибун, – и покончим с этим.

По кивку Туризина халогай, державший Скавра за правую руку, выпустил его.

Авктократор предупредил:

– Если ты разольешь вино, тебе это не поможет. Нейп приготовит еще один состав, и его вольют тебе в глотку через воронку.

Взяв бокал в руки, Марк спросил Нейпа:

– Здесь ровно столько, сколько нужно, или чуть больше?

– Возможно, чуть больше. А что?

Трибун отлил несколько капель на пол.

– В честь великого и добросердечного Туризина, – произнес он.

Видессиане нахмурились: они ничего не поняли. Марк слышал, как один халогай хмыкнул. Откуда им знать?.. Это был тост Ферамена Афинского в честь тирана Крития, когда тот заставил Ферамена принять яд.

Марк проглотил содержимое бокала одним глотком. К сладкому вину назойливо примешивался терпкий привкус волшебного порошка. Скавр ожидал, что сейчас он задрожит всем телом, забьется в судорогах и рухнет на пол, как отравленный пес…

– Ну?.. – зарычал Туризин.

– Эффект настойки проявляется различно, в зависимости от силы воли человека, – ответил жрец. – Одним нужно больше времени, другим меньше.

Скавр слышал эти слова как будто с большого расстояния. Рассудок Марка был теперь заключен в светящийся золотой круг. Выпивая яд, он ожидал чего угодно, только не этого: ему казалось, что он чувствует близость Бога, невесомость, взлет. Ощущение напоминало оргазм, но – длящийся бесконечно. Разница была лишь в том, что исчезло физическое наслаждение и осталась лишь невесомость и ирреальность происходящего.

Кто-то (Туризин, но для Марка это не имело никакого значения) о чемто спрашивал. Марк услышал свой голос – он отвечал. Почему бы и не ответить? Каким бы ни был вопрос, он оставался совершеннейшим пустяком по сравнению с туманом покорности и безразличия, в котором блаженно плыл рассудок.

Марк услышал, как Туризин выругался. Но и это не имело ни малейшего значения…

– Что за ерунду он бормочет? – спросил Автократор. – Не понимаю ни слова.

– Это его родной язык, – тихо сказала Алипия Гавра.

– Что ж. Тогда будем говорить на нашем.

Марк повиновался. Один язык не хуже другого. Никакой разницы он не видел.

Вопросы посыпались один за другим.

– Почему Скавр дал Метрикию Зигабену возможность укрыться в монастыре?

– Скавр думал так: если Туризин сохранил жизнь этому напыщенному ничтожеству Ортайясу Сфранцезу, который заслужил худшего, то Скавр вполне может сделать то же самое для Метрикия Зигабена, который заслужил лучшего.

Туризин хмыкнул.

– Слушай, жрец, а он действительно полностью находится во власти твоего напитка, а?

Нейп заглянул Скавру под веко, помахал рукой у него перед глазами.

– Полностью, Ваше Величество.

Гавр рассмеялся:

– Полагаю, я заслужил подобного ответа. Зигабен не располагал и десятой долей могущества Сфранцезов. Только мой страх перед их хитростью спас щуплую шею Ортайяса от петли… Ладно. Почему Скавр только сделал вид, будто ослепил командиров намдалени в Гарсавре? Почему он сохранил им зрение? Почему помиловал их?

– Скавр не хотел делать ничего такого, что нельзя было исправить позднее. У Туризина могли быть какие-нибудь свои планы относительно главарей. Скавр мог не знать этих планов.

Туризин хмыкнул снова, на этот раз удовлетворенно.

Марк добавил:

– Сотэрик – брат Хелвис. Скавр был уверен в том, что Хелвис бросит его, если он причинит Сотэрику непоправимый вред. А Скавр не хотел, чтобы Хелвис оставила его.

Осматривая Марка, Нейп открыл ему веки. После этого Марк не закрыл глаза и потому видел, как Гавр бросил торжествующий взгляд на свою племянницу. Видел – но это никак не запечатлелось у него в памяти.

– А, вот мы кое до чего и докопались! – произнес Император. – Значит, ты не хотел, чтобы эта шлюха тебя бросила?

– Нет.

– Ну так как же случилось, что она удрала и увела все свое змеиное гнездо? Расскажи! Пусть Скавр расскажет. Пусть расскажет все: что она делала, что он думал, что он делал, о чем думал, пока делал это. Пусть расскажет все. Будь ты проклят, Скавр, наконец-то я загляну на дно твоей души.

Несмотря на действие напитка, трибун долго стоял, не говоря ни слова. Туризин коснулся слишком больной раны. Страдание поколебало то божественное спокойствие, в которое был погружен рассудок Марка.

– Пусть отвечает! – рявкнул Император.

Скавр, воля которого была пересилена чужой волей, заговорил снова.

В то время как одна часть его души кровоточила, другая в мельчайших подробностях рассказывала о том, как Хелвис утомила его, чтобы он крепко заснул. Он знал, что будет помнить все это, когда действие напитка прекратится и не будет больше сковывать его волю.

Но он говорил и говорил. Нейп смущенно покраснел. Охранники-халогаи шепотом переговаривались на своем языке.

Алипия Гавра гневно повернулась к своему дяде:

– Во имя Фоса, останови эту пытку! Почему бы тебе заодно не содрать с него кожу? Ведь ты все равно почти уже это сделал.

При слове «останови» Марк послушно замолчал.

Туризин ответил Алипии ледяным тоном:

– Насколько я помню, это была твоя идея – узнать от него всю правду. Имей мужество слушать – или убирайся отсюда.

– Я не желаю смотреть, как честного человека выворачивают наизнанку. – Она побледнела как мел и добавила шепотом: – Я слишком хорошо знаю, какой вкус у публичного позора…

Бросив на Марка печальный взгляд, она выбежала прочь.

– Продолжай, ты!.. – заорал Туризин.

Скавр покорно продолжил. Он рассказал о погоне, о костре, который привлек внимание корсара, о Хелвис, ее сыновьях и четырех пленных, которые ушли на корсаре в море.

– Что же сделал Скавр после этого? – спросил Император, но очень тихо. Рассказ Марка об отчаянной погоне лишил Туризина охоты торжествовать.

– Он заплакал.

Туризин вздрогнул.

– Чтоб мне провалиться под лед, если я стану винить тебя за это, – заметил он. – Алипия была права: я вывернул наизнанку душу честного человека. – Очень мягко, почти ласково он обратился к Скавру: – А что делал Скавр потом и почему?

Трибун пожал плечами. Халогаи все еще стояли у него за спиной, но больше не удерживали за руки.

– Потом он прибыл сюда, в Город. К Туризину. Ему больше ничего не оставалось. Разве он мог укрыться в монастыре? Он не верит в вашего Доброго Бога. Дракс не должен был становиться мятежником. Скавру это тем более не пристало. Кроме того, Скавр хорошо знает, что он проиграл бы эту игру.

Туризин посмотрел на Марка очень странным взглядом.

– Любопытно… Ох как любопытно…

Глава двенадцатая

Сейрем нежно поцеловала Виридовикса в губы. В ответ он крепко прижал ее к себе.

– Ты слишком высокий, – пожаловалась она. – У меня шея немеет, когда я тебя целую.

– Привыкай, девочка, потому что тебе придется делать это часто. Вот прихлопнем эту блоху – Варатеша…

То, что в ответ на слова Сейрем Виридовикс отшутился, лучше любых признаний показывало: эта девушка стала очень дорога ему. Им не нужно было говорить лишнего. Они любили друг друга такими, какими были.

– Ты возвращайся. Знаешь – возвращайся скорей! – проговорила Сейрем, передразнивая галльский акцент Виридовикса так искусно, что оба рассмеялись.

– Эй, в седло! – раздался хриплый голос Таргитая. – Ты что, думаешь, у нас есть время на твои любовные шашни?

Но каган не был сердит – он тоже скрывал улыбку. Батбайян, стоявший рядом, открыто ухмылялся.

– Чтоб тебя взяли вороны, – проворчал Виридовикс. Еще раз обняв Сейрем, он выпустил ее из рук и вскочил в седло. Приземистая степная лошадка жалобно фыркнула: кельт был куда тяжелее, чем хаморы.

Таргитай бросил взгляд на энари Липоксая.

– Ты обещал нам десять дней хорошей погоды, – заметил вождь с полуугрозой.

Первые осенние дожди уже прошли. Война в степи была в руках погоды: мокрая тетива превращала в жалкую насмешку грозные боевые качества лука.

Энари пожал плечами. Его живот заколыхался под желтым шерстяным плащом.

– Я видел то, что видел.

– Хорошо бы ты еще увидел, кто победит, – сварливо сказал Таргитай. На самом деле он не жаловался. Возбуждение, охватившее его перед решающей битвой, заставило отойти на второй план даже чудесное ясновидение энари.

– В таком случае мы сами узнаем это! – сказал вождь и крикнул: – Вперед!

Батбайян поднял над головой волчий штандарт клана. Хаморы ударили коней пятками. Впереди скакали разведчики, а на флангах армию Таргитая прикрывало несколько отрядов.

– Давай, давай, глупая скотина, – обратился Виридовикс к своей лошадке и ударил ее сапогами. Он повернулся, чтобы махнуть на прощание Сейрем, и чуть не свалился с лошади, когда та внезапно остановилась. Виридовикс ухватился за круп, чувствуя себя полным дураком.

Возможно, последние несколько лет незаметно приучили его к римской дисциплине – о чем кельт даже не подозревал до поры. Ибо армия Таргитая выглядела в его глазах беспорядочным сбродом. Казалось, сам Таргитай командовал ею лишь потому, что за его штандартом следовало больше воинов, чем за штандартами других вождей. Но вряд ли даже Таргитай мог заставить других вождей подчиняться, если только те сами не желали этого. Все они воевали с Варатешем, но причина у каждого была своя.

Их путь лежал на северо-запад. Навстречу врагу неслось около дюжины разрозненных отрядов кочевников. Размеры этих отрядов были самыми различными: от двадцати воинов в белых шапках из лисьего меха, что следовали за Ойтоширом, до нескольких сотен человек под командой Анакара из клана Пятнистых Котов.

Пятнистые Коты уступали численностью только клану Таргитая. Как только Кробуз, ненавистный сосед Анакара, присоединился к Варатешу, вождь клана Пятнистых Котов мгновенно принял решение:

– Коли Кробуз, козлиная задница, выступает заодно с бандитом…

Подобную причину Аракар счел вполне достаточной, чтобы привести своих людей в орду Таргитая.

Хаморы знали: нужно отыскать в степи Варатеша и сразиться с ним. Ни общего плана, ни тактики у них не имелось. Когда Виридовикс предложил вождям наметить хотя бы минимальную координацию действий и разработать какой-нибудь согласованный план, Таргитай и другие вожди посмотрели на кельта как на умалишенного. Виридовикс расхохотался, вспоминая об этом.

– Я стал совсем как римляне, которые тоже вечно мелют всякую чепуху про тактику, – сказал он себе. Тем не менее ему было немного не по себе.

– Дождь прибил пыль к земле, – обратился к нему Батбайян. – Хорошо.

– Да уж, о чем я ничуть не жалею, так это о пыли, – согласился Виридовикс. Идти в бой, не задыхаясь при этом от пыли, поднятой копытами, было удовольствием, которого он не знал с тех пор, как покинул влажные галльские леса. Иной раз, вышагивая милю за милей по выжженному видессианскому плато, Виридовикс думал, что вся эта страна состоит из одной пыли.

Облака поминутно закрывали солнце. По степи гуляли тени. День был холодным, воздух – чистым и прозрачным.

Спустя минуту Виридовикс спросил:

– Но если нет пыли, то как наши разведчики отыщут этих ублюдков?

Батбайян моргнул. Об этом он даже не подумал. Виридовикса охватил гнев: неужели на этом свете у всего обязательно должна быть темная сторона?

Таргитай растянул рот в улыбке:

– Для начала им тоже будет трудно обнаружить нас. И знай: невнимательный разведчик – мертвый разведчик. Наши разведчики это знают. Они хорошо смотрят вперед.

– Ты прав, – нехотя согласился кельт.

Армия кочевников казалась в несколько раз больше, чем была на самом деле, благодаря запасным лошадям, привязанным позади лошади каждого воина. Грохот тысяч копыт, ударяющихся о сырую землю, напомнил Виридовиксу вечный гул моря.

– По крайней мере, это не заставляет меня плеваться завтраком, – весело сказал он. Виридовиксу вспоминались шутки Арига насчет того, что укачать может и на лошади. Кельт был рад, что это оказалось лишь шуткой.

Хотя Виридовикс так и не преодолел отвращения к сырому вяленому мясу, которое хаморы брали с собой в поход, он с удовольствием закусывал овечьим сыром и лепешками, запивая их кумысом. Ему только не хватало сладкого – вина, фруктов или ягод. Когда Рамбехишт дал ему медовых сот, наполненных до краев пахучим медом, и кельт снова ощутил на губах вкус полевого клевера, он понял: теперь он действительно обрел счастье в своей новой жизни.

– Красивая девчонка, добрая драка и немного меда, когда ужасно захотелось сладенького, – произнес Виридовикс, не обращаясь ни к кому в отдельности, – да разве можно ждать от жизни большего?

Разбив лагерь на ночь, хаморы ходили от костра к костру: обменивались новостями, рассказывали друг другу разные истории, играли в кости. В ходу у кочевников была самая пестрая коллекция монет, какую только можно вообразить. Иные оказались настолько стертыми, что Виридовикс не мог даже определить, где они отчеканены: в Видессе или в Иезде. Из рук в руки переходили также серебряные квадратики с изображениями драконов или топоров. Таких галл еще не видывал.

– Халуг, – пояснил кочевник.

Галл выиграл несколько золотых и одну из квадратных монеток «халуг» – халогаев. Эту он припрятал за пазуху: пусть принесет удачу.

Следующий день похода мало отличался от предыдущего. Степь казалась бесконечной, а люди Таргитая – последними живыми существами на всем ее безмерном пространстве. Но когда в лагере снова запылали вечерние костры, им словно бы ответили далекие отблески над северным горизонтом.

Воины стали проверять доспехи и оружие. Тут и там было видно, как кочевник застегивает пояс, подтягивает подпругу, оттачивает наконечники стрел. Кое-кто завязал поединки, готовясь к настоящему бою.

Виридовикс проснулся на рассвете, дрожа от холода. В Галлии деревья бы уже оделись багрецом и золотом, но в степи лишь один цвет указывал на перемену времен года – цвет травы. Некогда зеленое море стало теперь желто-серым.

– Тут так мрачно. Нет этой степи конца-краю, – пробормотал Виридовикс с набитым ртом – он жевал брынзу.

Один из хаморов подшучивал над стариками – те оставались в лагере сторожить запасных коней.

– Если сами не справитесь, – не выдержал старик, – гоните этих ублюдков сюда. Уж мы-то им покажем, на что способны!

Клан за кланом кочевники седлали лошадей и выступали. Повернув на север, они построились в подобие боевого порядка. Отряд Таргитая удерживал правое крыло. Наблюдая за построением, Виридовикс душевно страдал: слишком велики прорехи между кланами, слишком оторваны фланги от центра. Его утешало лишь то, что у бандитов Варатеша, вероятно, порядка не больше.

Как черные точки на фоне свинцового неба, появились перед ними всадники. Гул прошел по рядам воинов. Кочевники накладывали стрелы на тетивы, обнажали сабли.

Люди Варатеша приближались со скоростью, которую Виридовикс, привыкший к пешим сражениям, находил – мягко говоря – неприятной. Кельт взмахнул своим длинным мечом и оглушительно взвыл. То был кельтский боевой клич. На друзей он произвел ошеломляющее впечатление; как восприняли это враги, сказать было трудно.

Стрелы уже пронзали пространство между армиями. Двое кочевников, вырвавшись вперед, схватились на саблях. Когда бандит свалился с седла, из глоток воинов Таргитая вырвался дружный одобрительный вопль.

И тут радостный крик одобрения застрял у Виридовикса в горле. Он заметил в центре вражеского отряда знакомую фигуру в белоснежных одеяниях. Авшар! Рослый, на огромном черном жеребце, который чуть ли не вполовину выше низкорослых степных лошадок…

– Что ж, ты все-таки решил не оставаться в стороне, проклятый колдун, – прошептал Виридовикс. – Хотел бы я, чтобы ты не вмешивался!

Кельт подумал, что отряд Таргитая превосходит по численности банду Варатеша. Но кто знает, скольких воинов стоит один Авшар?

Однако для раздумий времени уже не оставалось. Армии сближались, осыпая друг друга тучами стрел. Виридовикс знал, что на большом расстоянии он, вооруженный только мечом, бесполезен, и поэтому пока что просто наблюдал за боем, закрываясь маленьким круглым щитом. Смертоносный ритм битвы привлекал какой-то жуткой, нечеловеческой красотой: правая рука тянется за плечо, чтобы взять из колчана стрелу, положить ее на тетиву; свирепый взгляд на цель; выстрел – и вновь рука тянется за плечо… Время от времени плавный ритм движений обрывался: проклятие, стон или вздох – и человек падает с коня… Всадник пытается соскочить с раненой лошади прежде, чем она успеет подмять его под себя…

Варатеш изумленно наблюдал за тем, как Авшар натягивает свой огромный черный лук. Лук этот был сделан по тому же образцу, что и двойные изогнутые луки, какие имелись у каждого кочевника. Но даже самый сильный из хаморов не смог бы согнуть лук Авшара. Однако князь-колдун натягивал его с такой же легкостью, с какой Варатеш обращался бы с детским оружием.

Авшар не кричал в знак торжества, когда его стрела поражала цель. Он даже не кивал. Просто спокойно избирал следующую жертву. В этом холодном, расчетливом искусстве таилось что-то чудовищное.

Стрела свистнула у самой щеки Варатеша. Бандит пригнулся к шее лошади – это было бы, конечно, бесполезно, будь стрела нацелена точно. Варатеш пустил стрелу в ответ. Враг свалился с коня. Интересно, не тот ли самый лучник, что пытался убить его?

– Нет, – молвил Авшар, прочитав его мысли. В голосе князя-колдуна звучала презрительная насмешка. – Какая разница? Он тоже был бы счастлив убить тебя.

Авшар сказал правду. Но даже слова правды, исходившие от Авшара, оставляли горький привкус.

Колдун неспешно обводил глазами вражеские ряды в поисках новой цели. Затем бросил черного жеребца влево, сжал его бока коленями, натянул тетиву черного лука до уха… но когда Авшар уже спускал стрелу, Варатеш неожиданно ударил его по запястью. Стрела ушла в воздух. Казалось, князь-колдун вырос в седле. Словно разгневанное божество, он пронзил Варатеша яростным взором.

– С кем это ты вздумал играть, дурак? – прошипел он. Этот хриплый шепот был страшнее гневного крика.

Вождь бандитов дрогнул, но даже и сейчас старая ненависть помогла ему выстоять.

– Рыжеволосый – мой! – крикнул он. – Тебе его не заполучить.

– Ты смеешь говорить мне, будто я не могу чего-то получить, червяк? Помни, кто я такой!

Память об этом навсегда осталась с Варатешем. Но он собрал всю свою гордость и бросил Авшару в лицо:

– А ты, колдун, помни, кто я!

Наверное, это был самый мужественный поступок в жизни вождя-изгоя. Князь-колдун смерил его ужасным взором из-под шлема.

– Так, – уронил он наконец. – Еще один щенок меня тяпнул. Что ж, хоть твоя мать и была дворовой шавкой, ты всяко лучше этого паршивого Варданеса, который до последней секунды думал лишь о том, что у него между ног. – Авшар иронически развел руками, будто делая щедрый дар. – Ладно, забирай себе рыжеволосого, если сможешь. Дарю!

– Он не принадлежит тебе, чтобы ты мог дарить его, – сказал Варатеш. Но очень тихо.

x x x

Стрел оставалось все меньше и меньше. Армии постепенно сближались. Сабли сверкали в лучах осеннего солнца. Хамор, бывший рядом с Виридовиксом, вдруг разинул от боли рот: кровь хлестала из его левой руки, на которой были отсечены два пальца.

– Перетяни их! Быстро! – крикнул Таргитай.

Всадник вышел из оцепенения. Проклиная все на свете, он обмотал кусочек шерсти вокруг раны и стянул ее кожаным ремешком.

Один из людей Варатеша несся прямо на Виридовикса. Кельт ударил пятками лошадь, желая встретить врага. Обладая более легким оружием, хамор нанес удар первым. Виридовикс отклонился и следующий удар отбил щитом.

Прямой меч галла рассек бедро врага. От боли всадник потерял равновесие. Виридовикс нанес рубящий удар, задев лицо противника. Тот залился кровью. Меховая шапка слетела с его головы. Мертвый или потерявший сознание, он рухнул с седла и был подмят своей же лошадью.

Рамбехишт расчетливо сохранил стрелы, пока бой не стал ближним. На таком расстоянии, стреляя в упор, хамор мог пронзить человека стрелой насквозь или пригвоздить его к коню. Но вот конь Рамбехишта упал – прямо под левым глазом животного торчала короткая стрела. Ловкий, как кошка, суровый кочевник освободился от стремян прежде, чем лошадь коснулась земли, и пружинисто вскочил на ноги, встречая врага с мечом в руке.

Сражение пешего с конным могло иметь лишь один исход – печальный для пешего. К счастью, Виридовикс находился неподалеку. Услыхав галльский боевой клич, бандит замер – более ужасного воя ему слышать не доводилось. Мгновенная заминка врага дала Виридовиксу время подскакать ближе. Теперь вместо одного противника у бандита их оказалось двое.

Всадник попытался повернуть назад, но не смог этого сделать из-за тесноты боя. Схватив врага за ногу, Рамбехишт сдернул его с седла и повалил на землю. Виридовикс тут же прикончил бандита.

Рамбехишт вскочил на лошадь и успел еще пустить стрелу в хамора, подбиравшегося к кельту сзади. Услышав крик боли у себя за спиной, Виридовикс резко обернулся:

– Спасибо, дружище. Этого пса я не заметил.

– Долг платежом красен, – отозвался хамор.

Виридовикс нахмурился. Что Рамбехишт разумеет под этими словами? Может, он собирается когда-нибудь побить кельта на кулаках?

Теперь против Виридовикса выступили сразу трое. К счастью, один из хаморов Таргитая поразил первого из них быстрым броском копья. Двое уцелевших продолжали нестись к галлу. Виридовикс издал на всякий случай еще один неистовый вопль, однако врагов это не остановило. Быстро сообразив, что к чему, он пришпорил лошадь и рванулся к ближайшему из противников. Внезапно сорвав свою покрытую бронзовыми полосами кожаную шапку, Виридовикс метнул ее в лицо врага. Затем развернул коня с +."*.abln, какой сам от себя не ожидал, и обрушил меч на голову замешкавшегося бандита. Третий противник в страхе ускакал. Кельт громко захохотал:

– Беги к своей мамаше, трусливый щенок! И дважды подумай, прежде чем снова играть в мужские игры!

Кровь стекала с длинного галльского меча, которым размахивал Виридовикс. Ради этого и создавалась богами битва: врагов побеждает искусство, крепкая сталь и железная воля! Сила кипела в жилах, бурля и опьяняя, как крепкий кумыс.

Виридовикс отбросил с лица длинные волосы и огляделся по сторонам. Ему нелегко было оценить размах сражения. Конные схватки занимали так много места! Они текли, как ртуть. Хуже всего было то, что Виридовикс даже не мог понять, какой из отрядов вражеский, а какой – Таргитая. Слишком далеко! Слишком большие расстояния!

Похоже, в центре поля шла своя битва внутри битвы: там Пятнистые Коты Анакара схватились с Прыгающими Козлами Кробуза. Давние соперники встретились с оружием в руках.

Большинство союзников Варатеша, похоже, сосредоточено здесь – судя по штандартам. Они, конечно, могли сражаться и под его черным флагом. Но вожди кланов не рвались отдавать себя под начало изгоя.

Воины Анакара бились с превосходящими силами врага. На Пятнистых Котов давили со всех сторон. Таргитай махнул рукой своему сыну, и Батбайян со своим отрядом поспешил на выручку. В отличие от Виридовикса, молодой хамор с первого взгляда отличал союзника от неприятеля. Его люди закрыли растущую брешь и заставили Кробуза отойти.

Ожесточенные битвой, подбодренные поддержкой, Пятнистые Коты сражались теперь с удвоенным воодушевлением. Таргитай взял остальных людей своего клана, чтобы ударить по бандитам, обойдя их с левого фланга.

И там лицом к лицу его встретил Авшар. Князь-колдун возглавил пятьдесят отборных головорезов, покрытых шрамами негодяев, которым ведомы все уловки, применяемые в битвах, – и честные, и предательские. Да, то были законченные негодяи – но отнюдь не трусы. И если они никому не давали пощады, то и для себя ее не искали. Авшар на своем громадном черном жеребце возвышался над хаморами, как большая военная галера над шлюпками. Его ужасный лук висел у него на плече. Широкий длинный меч Авшара собирал обильную кровавую жатву.

– Еще один болван! – закричал он, когда один из всадников Таргитая поскакал на него. Лезвие меча со свистом опустилось на шею кочевника. – Это тебе за глупость! Скотос вечно будет грызть твою душу!

Виридовикс возвысил голос, стараясь перекричать шум битвы.

– Авшар!

Князь-колдун вздрогнул, поворачиваясь, как собака, почуявшая запах дичи.

– Сюда, ты, вонючий пес! – надрывался кельт. – Ты искал Скавра! Я отвечу за него!

– И тут же сдохнешь! – Авшар пришпорил коня и вырвался далеко вперед. – Прочь с дороги, падаль для ворон! – крикнул он, повелевая своим воинам расступиться. Он поднял меч и издевательски отсалютовал галлу. – Ты ужасно рассердишь нашего дражайшего Варатеша, так глупо подарив мне свою жизнь!

Виридовикс едва отбил первый удар колдуна, повернув щит так, что клинок пришелся плашмя. Иначе Авшар пробил бы его щит насквозь.

Крупный конь колдуна тянул на себе все доспехи Авшара. Колдун закрывался щитом в форме треугольника, покрытым медью и украшенным узорами, напоминающими орнаменты намдалени. По сравнению с тяжелыми доспехами Авшара куртка из вываренной кожи, в которую был облачен Виридовикс, казалась чуть ли не льняной тряпкой.

Одной силой Авшара не победить, понял галл. Он повернул коня для следующего захода на врага. Нужен ум. Нужна хитрость. Виридовикс вспомнил урок, который извлек из схватки с Варатешем: в конном бою лошадь – такой же оружие, как и меч. Это было в особенности верно, когда речь шла об огромном жеребце Авшара. Черный конь разбивал головы людей *./kb,(, подбитыми железными подковами.

Князь-колдун галопом несся на Виридовикса. Кельт тоже пришпорил свою лошадку. Когда они снова столкнулись, рубящий удар кельта был нацелен не на кольчугу Авшара, а на жеребца. Но кельт плохо рассчитал скорость. Вместо того чтобы поразить коня между глаз, клинок вырвал клок мяса с шеи животного.

Этот удар, впрочем, сослужил неплохую службу. Раненый конь заржал от неожиданной боли и резко остановился, взбрыкнув. Авшар едва не выпал из седла. Взревев от ярости, князь-колдун прижался к гриве коня. Но хотя он и удержался в седле, раненое животное уже плохо слушалось: быстрым галопом конь понесся прочь, вынося Авшара из боя.

– А ну вернись, вшивый пес! – весело гаркнул Виридовикс. – Потеха только началась!

Авшар быстро повернулся в седле и выкрикнул заклинание. На миг поле битвы качнулось, и все потемнело в глазах кельта. Но вот символы друидов на галльском клинке заискрились ярким золотым светом, отражая злые чары. Зрение Виридовикса прояснилось. Он сжал рукоять меча с благодарностью, как ладонь друга.

Довольно долгое время битва продолжалась без особого перевеса для той или иной стороны. Коротких передышек едва хватало для того, чтобы хлебнуть воды. Солнце перешло с юга на запад, прежде чем Виридовикс сообразил, что чаще двигается вперед, чем назад.

– Дави их, дави! – кричал Таргитай. – Сейчас они сломаются!

Но когда всадники Таргитая были уже готовы начать атаку, которая навсегда покончила бы с бандитами, слева и из центра послышались тревожные крики. Виридовикс разобрал самое страшное слово из тех, что звучит в степи:

– Огонь!

В воздух высоко поднимались клубы густого черного дыма. Отряды бандитов скрылись за стеной пламени.

Лицо Таргитая почернело от гнева.

– Грязные псы! Не могут умереть мужчинами! Как они посмели прикрыть отступление огнем!

До слуха Виридовикса донесся злорадный смех Авшара. Теперь кельт знал, что его надежды рухнули. Языки пламени бежали куда быстрее, чем при обыкновенном пожаре. Направление им указывала дьявольская воля колдуна.

Лошади дико ржали, люди кричали от ужаса, когда волны огня сметали их с пути. Авшар набросил на воинство Таргитая дьявольский огонь, как сеть. Он загонял кочевников, как охотник загоняет диких лошадей, окружая их пламенем со всех сторон. И это пламя бежало с невероятной скоростью. Состязаться с ним не смог бы ни один зверь.

Когда огненная ловушка захлопнулась, Варатеш с новым воодушевлением пошел в атаку. Союзники Таргитая тряслись от ужаса при виде могущества Авшара. Теперь некоторые бывшие друзья поспешили напасть на уцелевших воинов Таргитая. В этот миг никто не мог бы остановить их.

Отступление остатков разбитой армии, которое последовало за этой атакой, больше напоминало бегство. Виридовикс пытался остановить его, прорубая себе дорогу сквозь вражеские ряды, – он рвался к Авшару. Князьколдун соскочил с раненого скакуна, чтобы лучше управлять заклинаниями.

Отчаяние кельта горело ярче колдовского пламени. Очень немногие осмеливались встать на пути рыжеволосого гиганта.

Варатеш бросился было на выручку Авшару, но колдуну не требовалась ничья помощь. Метнув быстрый взгляд на Виридовикса, Авшар выкинул вперед руку, посылая язык пламени, который длинной струей зажег полосу сухой травы.

Кельт мчался вперед, даже не пригнувшись, уверенный в том, что галльский меч поможет отразить дьявольские чары. Но степная лошадка Виридовикса ничего не знала о колдовстве. Фыркая, она попятилась от вспыхнувшего перед ней пламени. В ее кротких глазах появилась дикая паника. Несмотря на все усилия всадника, она отказывалась идти дальше. В отчаянии кельт выкрикнул имя Эпоны, умоляя прийти к нему на помощь, но кельтская богиня-лошадь не имела в этом мире никакой власти. Сквозь /+,o мелькнуло лицо Авшара.

– Ладно, тогда я пойду один! – зарычал кельт, пытаясь удержать лошадь и спрыгнуть на землю. Но Варатеш, выбрав удачный момент, выстрелил из лука. Стрела засела в крупе лошади. Животное заржало, взбрыкнуло, едва не сбросив седока, а потом бешено понеслось назад.

Это было, пожалуй, и к лучшему. Подхлестываемое болью, обезумевшее животное далеко опередило преследователей Виридовикса. Ядовитый смех Авшара жег уши кельта. Когда он наконец сумел остановить лошадь, то ему осталось лишь одно: присоединиться к разбитой армии Таргитая.

Хаморы отступали. Бандиты и их союзники не преследовали врага. Люди Варатеша кружили у огненных стен, как мухи над падалью. Там, в огненной тюрьме, были заперты воины Таргитая. Трава давно прогорела, но пламя не опадало. Черный, как печаль, дым поднимался в осеннее небо.

Кробуз низко наклонился в седле, когда Варатеш проезжал мимо. Бандитский вожак был утомлен. Но, несмотря на страшную усталость, он испытывал ни с чем несравнимую радость: наконец-то его власть признали настоящие вожди. К этому он стремился столько горьких лет. Теперь он наконец занял подобающее место – место, которое принадлежало ему по праву. Он добился своего, несмотря на происки врагов. О, они долго не хотели признавать за Варатешем его права!

Вождь-изгой сжал губы. Теперь все его недруги воочию убедились в силе и могуществе некогда презираемого ими изгнанника. Пламя трещало впереди, словно желая напомнить о победе, которая пала ему в руки, точно птица.

Как бы подтверждая это, Авшар подошел к Варатешу и встал рядом.

– Что ты будешь делать с этими? – спросил князь-колдун, махнув рукой в сторону воинов, запертых в пылающей тюрьме.

После такой великой победы Варатеш вполне мог позволить себе великодушие.

– Если захотят, пусть сдаются на мою милость.

Пожав плечами, Авшар обернулся к ближайшему столбу пламени:

– Эй, сдавайтесь на милость Варатеша, великого кагана королевского клана Пардрайи!

Великий каган королевского клана! Варатеш в смятении понял вдруг, что так оно и есть. Неистовая гордость наполнила его душу.

В огненной ловушке находились Ойтошир и трое его воинов – все, кто уцелел из клана. Копоть покрывала их белые шапки из лисьего меха. Ойтошир был ранен, но дух его оставался крепок.

– Смерть Варатешу, великому прыщу степей Пардрайи! – выкрикнул он. – И тебе тоже, жирный кусок навоза!

Князь-колдун вопросительно поглядел на Варатеша. Разъяренный отпором, тот только сердито сплюнул в пыль. Авшар понял это как ответ и махнул рукой. Стена пламени, удерживавшая в плену Белых Лисиц, стала прозрачной и погасла. Варатеш подал знак сотне бандитов. Ухмыляясь, они бросились выполнять работу мясников. Проклятие, они слишком долго ждали этого часа! Ойтошир дорого продал свою жизнь. Но после этого другие пленные быстро сдались на милость Варатеша, Великого кагана королевского клана.

Варатеш был потрясен одержанной победой. Ни один энари не помнил такого! Ни один певец не воспел битвы, где было бы взято столько пленных! Не менее тысячи!

Как только очередная стена пламени угасала, воины Варатеша бросались на побежденных, как саранча, отбирая доспехи, оружие, лошадей.

Интересно, долго ли сможет Варатеш кормить такую ораву пленников?

– А зачем тебе их кормить? – спросил Авшар. – Отпусти их. Пусть уходят назад, в свои ничтожные кланы.

– Чтобы они на другой же день подняли на меня оружие? Вот уж не думал, что ты столь доверчив.

Колдун от души рассмеялся:

– Хорошо сказано! Хотел бы ты избавиться от этой обузы и одновременно доказать всем этим жалким вождям свое превосходство?

Колдун выдержал паузу, ожидая ответа.

– Продолжай, – сказал Варатеш.

Авшар снова засмеялся.

x x x

– Благодарю тебя, от души благодарю, но – нет, – говорил Горгид Аргуну – вероятно, уже в двадцатый раз. – Когда имперское посольство отправится в Видесс, я поеду с ним. Ты принадлежишь степи. Я же создан для городской жизни. Кочуя по степи со стадами, я буду так же несчастлив, как ты – в Империи.

– Мы еще вернемся к нашему разговору, – неизменно отвечал каган.

Он повторял эти слова всякий раз после того, как Горгид отклонял его просьбу навсегда остаться в Аршауме.

Аргун откинулся на мягкую кошму и подушки и закутал ноги одеялом из заячьего меха. Онемение еще полностью не прошло. Аргун ходил, опираясь на две трости, а сесть на коня пока что не смог. Но его благодарность спасителю не знала границ. Он осыпал грека поистине императорскими дарами. Плащ из меха куницы – такой невесомый и вместе с тем такой теплый. Десять превосходных лошадей. Сокол с глазами цвета крови. Впрочем, этот дар Горгид, ничуть не увлекавшийся охотой, с легкостью отклонил. Великолепный, отделанный богатейшим золотым орнаментом лук с двадцатью стрелами и колчан, покрытый золотом и бирюзой. И лук, и стрелы Горгид без лишнего шума всучил Скилицезу. И еще – возможно, по предложению Толаи – набор всех лекарственных трав, используемых в степи. Каждый образец лежал в маленькой костяной коробочке с искусной резьбой, изображающей скачущих лошадей.

– Ты уже неплохо говоришь на нашем языке, – продолжал улещивать грека Аргун.

– Спасибо, – отозвался Горгид, но не очень искренне. Как большинство эллинов, он считал свой гибкий, изящный язык единственно приемлемым для цивилизованного человека. Латынь была условием службы в римской армии. Видессианский – необходим для жизни в новом для него мире. Находясь в добром расположении духа, Горгид мог даже признать, что у каждого языка есть свои преимущества. Но речь Аршаума, на взгляд грека, годилась только для варваров. Он записал в своей книге: «В этом языке больше найдется слов для характеристики коровьего копыта, нежели для описания души человеческой. Добавить же к такому нечего».

Вдали прогремел гром. Аргун скрестил пальцы, охраняя себя от злого духа. Дождевые капли шумно застучали по крыше юрты.

Обычно в это время года кочевники уже направлялись к своим зимним становищам. Но в нынешнюю осень стада откочевывали на юг с подростками и стариками. Воины намеревались отомстить за покушение на жизнь кагана клана Серой Лошади.

Расплескивая грязь, к юрте подскакала лошадь. Всадник вскочил прямо в юрту. Стряхивая дождевые капли, перед отцом выпрямился Ариг.

– Штандарт готов, – доложил он.

Гуделин скосил на Горгида хитрый глаз:

– Вот тебе еще один сюжет для твоей «Истории», дружище. Можешь назвать этот эпизод «Война Боргазова Кафтана».

Горгид почесал подбородок.

– Знаешь что, мне это, пожалуй, нравится, – сказал он и, порывшись в мешке в поисках стала и восковой таблички, черкнул короткую строчку.

Чтобы объединить кланы аршаумов, выступающие на йездов, было избрано не племенное знамя, но некий символ того, ради чего аршаумы собрались воевать.

Разговор велся на видессианском языке, однако Аргун, уловив имя йезда, попросил перевести. Когда Ариг выполнил просьбу отца, каган засмеялся коротким мрачным смехом.

– Ха! Если бы от него осталось хоть немного мяса, оно попало бы на копье вместо этих тряпок.

– По праву, – сказал Панкин Скилицез. Он поколебался, затем осторожно продолжил: – Ты собрал могучую армию, каган.

– Да, – с гордостью подтвердил Аргун. – Разве ты не рад, видя, что b".( друзья столь сильны?

Имперский офицер выглядел смущенным:

– Разумеется. Однако если мы такой силой двинемся через степь к Присте, это встревожит пардрайских хаморов…

– Как будто хаморы имеют какое-то значение! – презрительно фыркнул Ариг. Он провел пальцем по горлу, издав жуткий захлебывающийся звук. – Пусть нападут на нас, мы их… Кстати, я сильно надеюсь, что они нападут!

Скилицез упрямо продолжал гнуть свое.

– И если армия столь великая, как твоя, достигнет Присты, нелегко будет найти транспорт, дабы переправить ее за море, в Видесс.

Рассерженный и сбитый с толку, Ариг спросил:

– Что тебя гложет, Ланкин? Ты прошел весь этот путь от Присты, чтобы получить воинов. Ты получил их. Они что, не нужны тебе больше?

Но Аргун смотрел на Скилицеза с невольным уважением:

– Не будь так нетерпим к нему, сын.

– С какой стати? – Ариг неприязненно уставился на видессианина.

– Он хорошо знает свое дело. – Увидев, что старший сын все еще бушует, Аргун начал объяснять: – Он пришел сюда за воинами для своего кагана.

– Конечно, – оборвал Ариг. – Что из этого?

– Армия, которую я собрал, – моя армия. У него есть право узнать, что я собираюсь делать с моей армией. Не будет ли она более опасна для него, чем те враги, которые у него уже есть.

– А, – молвил Ариг.

Гуделин казался смущенным – впервые он упустил нечто важное. Горгид наклонил голову в знак одобрения.

Скилицез, казалось, испытывал большое облегчение от того, что каган не сердит на него.

– Можно ли мне тогда прямо спросить: как ты собираешься использовать свою армию?

– Я причиню Иезду столько вреда, сколько смогу, – ответил Аргун просто. – Не думаю, что Ариг прав: хаморы не тронут нас. Они будут благоразумно держаться в стороне, как только поймут, что мы идем войной не на них. А если нет… тем хуже для «волосатых»! Самый короткий путь на Машиз лежит через Пардрайю. И я избрал именно этот путь! – Он поклонился видессианским послам. – Вы, конечно, отправитесь со мной.

– Почтем за честь, – ответил Скилицез.

Гуделин выглядел как человек, только что получивший смертельную рану. Он исступленно тосковал по городской жизни. Вождь-варвар с издевательской легкостью лишил бюрократа последней надежды.

– Большая честь, – проговорил он сдавленным голосом.

– Ну что, снова займемся фехтованием, Пикридий? – усмехнулся Скилицез. Он отлично понимал состояние Гуделина.

Чиновник не сумел сдержать горестного стона.

– А юрты тоже не будет, – добавил Ариг, с ухмылкой посыпая раны Гуделина ядовитой солью. – Только пара лошадок. Да еще, может быть, легкий навес – укрываться ночью от снега.

– От снега?.. – еле слышно переспросил Гуделин.

– Говорите на нашем языке, – проворчал Аргун. Разговаривая с имперцами, Ариг перешел на видессианский. Когда каган узнал, о чем шла речь между Гуделином и Аригом, каган сочувственно кивнул толстому бюрократу.

– Да, знаю. От снега неудобства. Досадное дело – снег! Он сильно замедлит наше продвижение. Но если мы выступим сейчас, то в начале весны будем уже в Иезде.

– Меня не это беспокоило… – сказал чиновник и уронил лицо в ладони.

Каждую зиму кочевники, отгоняя стада, проходят через степь. Гуделин знал, что такое в принципе возможно. Но предстоящее путешествие не делалось от этого более привлекательным.

Горгид сказал первое, что пришло в голову.

– Ариг, мне нужна меховая шапка… с этими… – Не находя нужного слова, он сделал жест: – С меховыми отворотами, закрывающими уши. Если можно.

Аршаум понял.

– Получишь, – обещал он. – Хорошо, что ты подумал об этом заранее. Знал я одного человека. Как-то раз он отморозил себе уши, и одно отвалилось. Но понял он это только в юрте, когда уши оттаяли.

– Изумительная история, – прошептал Гуделин.

Горгид вспомнил еще одно:

– Авшар все еще в Пардрайе.

Упоминание о князе-колдуне сразу отрезвило товарищей грека. Они посуровели. Даже Ариг стал мрачным. Но Аргун сказал, как и многие до него:

– Колдун! У нас тоже есть колдуны.

– Не давай им стоять на месте! – крикнул Валаш. Виридовикс высоко поднялся в седле, хлопнул в ладоши и громко заорал – преимущественно бранясь на родном языке. Стадо овец еле заметно двинулось вперед. Густая шерсть животных лоснилась от жира. Сейчас овцы чувствовали себя куда лучше, чем пастухи.

Как и предвидел Липоксай, два дня назад зарядили дожди. Отступление кочевников было мучительным и трудным. Теперь у клана не хватало людей, чтобы перегонять стада так быстро, как требовалось. Мера отчаяния Таргитая исчислялась тем, что он поручил пастушью работу такому увальню, как Виридовикс. Женщины и те дети, что могли дотянуться ногами до стремян, помогали изо всех сил.

Кельт загнал в стадо десяток овец. Он был рад, что Таргитай вообще доверил ему какое-то дело. Так легко было бы взвалить всю вину за катастрофу на чужака. А Батбайян до сих пор не вернулся… Убит он, захвачен в плен? Никто не знал.

Но Таргитай сказал Виридовиксу лишь одно:

– Твоей вины нет. Сражался ты хорошо.

После разгрома Таргитаю не хотелось видеть Виридовикса. Галл хорошо понимал чувства вождя и сам старался держаться от него подальше. Но это означало, что кельт не мог проводить много времени с Сейрем. Впрочем, у них в любом случае не было бы времени для любви. Семья вождя впряглась в тяжелую работу точно так же, как все прочие. Ладони Сейрем покрылись мозолями от узды.

– Беги куда ведено, ты, глупая шерстяная тумба, паршивая тварь, блевотина грифа! – заревел Виридовикс, адресуя эти эпитеты овце, которая пыталась отбиться от стада. Черная овечка возмущенно заблеяла, как бы понимая человеческую речь.

Валаш проскакал вперед, не давая овцам рассыпаться. Лицо молодого хамора осунулось от усталости.

– Многовато для двоих, – проговорил он, возвращаясь к Виридовиксу. Капли дождя стекали по его бороде.

– Когда-нибудь все кончится, – сказал Виридовикс. – И это порождение змеи, Варатеш, не найдет нас. Дождь смоет все следы.

Погони за Таргитаем не было. Какими бы жалкими силами ни располагал теперь вождь, отступал он мастерски и не допустил паники.

Валаш с надеждой посмотрел на Виридовикса, но кельт тут же обругал себя дураком. По зачарованному мечу Авшар мог отыскать его проще, чем по свету факела в ночи. На миг Виридовикс задумался. Не выбросить ли меч? Не прервать ли этот светящийся след? Но прежде чем его рука коснулась рукояти, он вздрогнул, как от ожога, и с вызовом сплюнул.

– Если ублюдок хочет мой меч, пусть сперва докажет свое право в бою!

Темнота сгущалась быстро. Густые облака поглощали слабые лучи заходящего солнца. Хаморы кочевали на большом расстоянии. Насколько можно было бросить взгляд, везде виднелись их шатры. Лагерь был невеселым. Слишком много людей пропало, слишком многие убиты. Все – и мужчины, и женщины – измучены усталостью.

Закутавшись в толстое шерстяное одеяло, Виридовикс устроился в h b`% Таргитая. Каган приветствовал его ворчливо. Он ужинал в мрачном молчании. Новые морщины прорезали его печальное лицо.

Галл проглотил холодный ужин, состоявший из сыра и копченой баранины. Сейрем предложила ему черники в меду, но Виридовикс отказался.

– В другой раз, девочка, когда я буду повеселее.

Энари Липоксай с жадностью поглощал свой ужин. Жир стекал по его губам.

– Как ты можешь в такую минуту жрать, как свинья? – спросил его Виридовикс. – Неужто кусок у тебя не застревает в горле, когда вокруг столько горя?

– Я наслаждаюсь чем могу и когда могу, – коротко отозвался Липоксай. Его высокий голос прозвучал спокойно, гладкое безбородое лицо застыло неподвижной маской.

Виридовикс откусил большой кусок от копченой баранины и отвернулся, розовый от смущения. Он наконец нашел ответ на вопрос о природе энаре. Вдруг ему в голову пришла мысль о вещах, которыми энари наслаждаться не может.

– Я не хотел обидеть тебя, – пробормотал Виридовикс.

Энари удивил его, положив ему на плечо свою пухлую руку.

– О, сколь великая честь! – Искорка веселья мелькнула в бездонных темных глазах Липоксая. – И часто ты извиняешься за свой болтливый язык?

– Думаю, не слишком. – Виридовикс немного поразмыслил. – Иногда мне кажется: ну почему бы на этот раз и не извиниться? Для меня худа не будет, а для олуха, которого я обругал, возможно, сыщется что-нибудь полезное.

Липоксай бросил быстрый взгляд на Сейрем:

– Кажется, твое воспитание дает хорошие плоды. Он становится цивилизованным.

Виридовикс оскорбился:

– Ну и кому это нужно – быть цивилизованным? Еще не хватало, чтобы меня назвали римлянином!

Через минуту он сообразил, что слово «цивилизация» энари позаимствовал из видессианского языка. В хаморской речи его просто не было. Все-таки энари очень много знал. Кельт почувствовал некоторое облегчение при этой мысли.

x x x

– Ну хорошо, я ошибался! – Дизабул ударил кулаком по земляному полу. Он уставился на ушибленную руку так, словно это пол вдруг поднялся и напал на него. – Неужели это причина обращаться со мной как с паршивой овцой? И это – честно?

«Да», – подумал Горгид, но благоразумно промолчал. Дизабул достиг возраста, когда «вчера» уже подернулось дымкой, а «завтра» еще очень далеко. Младшему сыну кагана казалось ужасной несправедливостью отвечать за свои слова и поступки.

Но старейшины относились к нему как к любому, кто принял сторону врага. Это больно уязвляло Дизабула. Он привык к похвалам и лести, а не к презрению.

Он был в таком отчаянии, что решился даже поговорить с Горгидом, на которого прежде не обращал никакого внимания. Горгид не питал особой нежности к дуракам. Однако Дизабул иногда отвлекался от жалоб на свою долю и отвечал на вопросы об обычаях клана. Во многих вопросах юный аршаум оказался вовсе не глуп. Но он был невероятно капризен и испорчен.

Знал он довольно много и о фольклоре, и о традициях своего народа. Грек немало записал после этих бесед. Кроме того, Дизабул был очень красив. Это помогало греку терпеть его самоуверенность.

В конце концов Горгид решил немного посочувствовать этому прекрасному юноше. Но неискреннее участие только рассердило Дизабула. Он яростно вскрикнул:

– Ты такой же негодяй, как прочие!

Вскочив на ноги, он выбежал из юрты, оставив Горгида размышлять о пользе самоконтроля.

Грек и Гуделин всерьез принялись обучаться искусству фехтования. Чиновник никогда не претендовал на то, чтобы стать воином даже средней руки. Но Горгид удивил аршаумов приемами с римским гладием.

«Для кочевников, привыкших рубить врагов с коня, – записал он в своей „Истории“, – весьма необычно и любопытно наблюдать римский пехотный бой с использованием колющего удара».

Историк предусмотрительно опустил завесу милосердия над своими жалкими попытками овладеть саблей и рубящим ударом с коня. Во всяком случае, медленный, но неуклонный прогресс Горгида вызвал одобрение Скилицеза.

– Никто, разумеется, не сочтет тебя настоящим солдатом. Но кое-чему ты научился. Хватит, чтобы тебя не зарезали, как овцу… – Офицер резко повернулся к Гуделину, который потирал ушибленное колено. Неловко подвернул ногу, уходя от нападающего кочевника. Закатив глаза и воздев руки к небу, Скилицез патетически заключил: -…в отличие вон от того человека, который может с успехом написать у себя на лбу «кусок баранины» и на том покончить.

Бюрократ, сидя в грязи, невнятно хрюкнул:

– Осмелюсь заметить, что на поле битвы я буду действовать куда успешнее, чем любой из этих варваров в моем министерстве. Чего ты от меня хочешь? Я никогда не говорил, что хочу стать воином.

– Эллин этим тоже не похвалялся, – прервал Скилицез. Горгид даже не подозревал, что видессианину известно слово, которым называли себя греки. Он был поражен.

Однако сама похвала пришлась ему не слишком по душе. Грек глубоко ненавидел войну. Слишком часто он сталкивался с ужасами, приносимыми ею. Слишком часто разгребал руками тлеющие после битв угли.

Однако, взявшись за какое-либо дело, Горгид обычно старался делать его как можно лучше. Решив овладеть солдатской наукой, грек погрузился в нее с тем же усердием, с каким некогда посвящал себя изучению медицины. Если не с большим интересом. Жадного до знаний грека привлекало любое новшество.

Внезапно ему открылось, почему Гай Филипп смотрит на войну просто как на ремесло – такое же, как сапожное или плотницкое. Это делало военное искусство менее непонятным и чужим для грека.

Горгид был сам себе смешон. Кто бы мог подумать, что интуиция и проницательность – лучшие спутники воина? Что воин – не просто мясник, но нечто большее? Горгид вспомнил слова Сократа афинянам: «Жизнь без строгого внимания к своим делам, без непрестанной мысли о своем усовершенствовании не стоит и названия жизни». Когда родина призвала его, он встал в строй и взял в руки оружие.

Должно быть, последние слова Горгид пробормотал вслух по-гречески, потому что Гуделин спросил:

– Что ты говоришь?

Горгид перевел ему слова философа.

– Неплохо! – оценил чиновник. – Кем он был, этот Сократ? Секретным агентом?

Горгид только всплеснул руками.

Вернувшись в юрту, Горгид тщательно счистил грязь со своих сапог из лошадиной кожи. Гуделин и Скилицез последовали его примеру. Они давно убедились: обитать рядом с греком куда проще, если уважать его привычки. Поэтому юрта видессиан была значительно чище и опрятней, чем в те времена, когда там жили кочевники.

Гуделин скосил глаза на грека.

– А что ты станешь делать, чистоплюй, когда мы отправимся на восток и будем ночевать в палатке, раскинутой в грязи?

– Что смогу, – резко ответил Горгид. В данном случае он не считал нужным оправдываться. Раны заживают куда быстрее, если их держат в чистоте. Больные выздоравливают легче, если в их постели нет грязи. Это было одним из незыблемых правил жизни грека. То, что помогает вылечить болезнь, может также и предотвратить ее. Горгид не уставал разъяснять эту мысль окружающим.

– Не насмехайся над ним, Пикридий, – сказал Скилицез. Он с хрустом ` abo-c+ao на кошме и застонал от удовольствия. – Нет ничего плохого в том, чтобы возвращаться в дом, где чисто, сухо и нет навоза.

– Без сомнения, без сомнения, – снисходительно обронил Гуделин. – Но я никогда не забуду, какое лицо сделалось у Толаи, когда наш чистоплотный друг обозвал его грязным навозом за то, что он наследил у нас в юрте.

У Горгида хватило ума поспешно принять сконфуженный вид: шаман приходил поговорить о целебных травах, подаренных Аргуном.

– И все же я думаю, что наша юрта стала куда уютнее, когда он начал здесь прибираться, нежели в те дни, когда здесь толклись наши девки, – продолжал Скилицез.

Чиновник почесал гудящее от боли колено и закатал штанину. На ноге расплывался фиолетовый синяк. Однако Гуделин нашел в себе силы усмехнуться:

– Однако признайся: у девок есть преимущества, которых напрочь лишен наш друг.

– Первый раз слышу, чтобы ты назвал это «преимуществом», – фыркнул Скилицез.

Горгид тоже посмеялся. Он даже не слишком смутился. Теперь, когда не было другого выбора, он довольствовался женщиной. Он даже не думал, что такое вообще возможно. Хелун помогла ему: ее желание доставить радость было настолько очевидным, что только безнадежный сухарь отверг бы ее. К своему удивлению, грек даже обнаружил, что скучает, когда ее нет рядом. Но куда больше не хватало ему того, что отвечало его натуре.

– Ты что, свихнулся? Ты посмел так запросто явиться в наш лагерь? – спросил Таргитай, пронзая бандита горящим взглядом. – А ну, бросай свой дурацкий белый щит. Мне нет дела до твоих «мирных намерений»!

Вождь без колебаний схватился за рукоять меча.

Воин Варатеша презрительно усмехнулся. Ему было около сорока лет. Гордое лицо хамора могло бы показаться красивым, если бы не выражение близко посаженных глаз, которые горели под косо спущенными веками холодной жестокостью. Лошадь и вооружение всадника находились в отличном состоянии. Вероятно – добыча после битвы с Таргитаем.

Посланник «королевского кагана» не назвал себя. Он лишь проговорил с усмешкой:

– Что ж, убей меня. Поглядишь, что станет после этого с твоими людишками, которые сидят в нас в плену.

Мужество оставило Таргитая. Его плечи поникли. Виридовикс, наблюдая за ним, мог поклясться, что даже щеки у вождя в этот миг ввалились, как у дряхлого старика.

– Продолжай, – молвил Таргитай треснувшим голосом.

– Я так и думал, что ты найдешь в себе здравый смысл, – хмыкнул бандит. Он наслаждался поручением и теперь, готовясь перейти к делу, потирал руки. – Ныне, когда новый Королевский Клан поднялся над степью, настало время и остальным кланам в степи признать власть Варатеша. Мы решили начать с тебя.

Ничто в мире, казалось, не могло ударить Таргитая больнее. Жизнь снова вернулась к вождю. Вскочив на ноги, он заревел:

– Ах ты, ублюдок, овечье дерьмо, грязная лягушка!

Нельзя оскорбить хамора страшнее. Бандит сжал губы. Таргитай продолжал сыпать проклятиями:

– Убирайся к своему навозному Варатешу и скажи ему: пусть лижет мою задницу! Я никогда не приползу к нему!

Хаморы одобрительно загудели. Пауза позволила человеку Варатеша прийти в себя. Вожак выбрал для поручения отнюдь не глупца. Когда крики поутихли, посланец примирительно поднял руки и заговорил так мягко, как только мог.

– Кто говорит о том, что нужно ползти на брюхе? Кто требует вилять хвостом? Варатеш сильнее. Вы знаете это. Варатеш может раздавить вас, как ящерицу, вот так! – Он стиснул кулак. Виридовикс злобно оскалился при этом точном и грубом сравнении. Посланник медленно разжал пальцы. – Но Варатеш не хочет этого делать. Зачем? Ты станешь подчиняться ему. Лучше сделай это добровольно.

– Поставить Волка под черный стяг? Никогда.

– Ладно, – произнес бандит. У него был такой вид, будто он долго торговался и теперь проиграл в цене. – Он хотел сделать тебе подарок.

Таргитай презрительно сплюнул в пыль:

– Что же это должен быть за подарок, чтобы я взял его из рук Варатеша?

– Он отдаст тебе всех пленников, которые мертвым грузом висят у него на шее. Он не возьмет за них выкупа.

– Ты издеваешься надо мной, – проговорил Таргитаи. Грустные лица хаморов слабо осветились надеждой. – Издеваешься… – повторил Таргитаи, но теперь и в его голосе прозвучало сомнение.

– Клянусь моим мечом! Я не издеваюсь. Я говорю правду.

Кочевники притихли, переглядываясь. Среди их воинственного народа даже самый последний негодяй дважды подумал бы, прежде чем нарушить подобную клятву. Не в силах больше сдерживать себя, Таргитаи вскрикнул:

– Есть ли среди них Батбайян?

– Да. И он более удачлив, чем большинство. Клянусь мечом!

Уныние наполнило душу Виридовикса, когда он увидел, что Таргитаи внимательно слушает бандита.

– Да, конечно, – поспешно встрял кельт. – Но как ты можешь считать правдой слова негодяя? Что стоит слово Варатеша или Авшара?

Несколько хаморов согласно кивнули. Но их было немного. Знать, что сын находится в руках Варатеша… Иметь соломинку, за которую можно ухватиться… Этого было довольно, чтобы Таргитаи ответил:

– Вридриш, дважды я следовал твоим советам. Вот результаты.

Галл только рот разинул. Слишком явной была несправедливость. Но Таргитаи говорил и говорил, и каждая его новая фраза убивала жестокостью:

– Ты нашел в себе наглость снова давать мне советы?

– Но…

Таргитай остановил его резким движением руки, как бы нанося удар саблей.

– Радуйся, что они не попросили в качестве платы твою голову. Я обменял бы на нее Батбайяна и моих людей.

Кельт ошеломленно замолчал. У него не нашлось ответа. Решив договориться с врагами, Таргитаи пустил в ход весь свой опыт. Он старался выгадать для клана как можно больше. Хорошо, он задержит клан, он рискнет и подождет пленников. Вождь выторговывал у человека Варатеша обещание не приближаться к лагерю с колонной пленных.

– Пленные будут безоружными и пешими. Надеюсь, это ты понимаешь, – предупредил бандит.

– Да, да, – нетерпеливо сказал вождь. – Если бы победили мы, то тоже ограбили бы вас.

Приняв решение, Таргитаи шел вперед без задержек. Виридовикс, стоя в толпе хаморов, мрачно наблюдал за ним. Теперь очень немногие заговаривали с кельтом. Впервые он почувствовал себя в клане чужим. Но Сейрем улыбалась ему по-прежнему: она не хотела отказываться от любимого человека. Как долго он сможет наслаждаться ее любовью теперь, когда ее отец обратился против него? Рамбехишт тоже подбодрил Виридовикса, бросив ему несколько хитрых фраз.

– Может быть, в конце концов, вовсе не я сошел с ума, – сказал кельт самому себе, дергая рыжий ус.

Договор был заключен.

– Отправляйся быстрее, – говорил Таргитаи на прощание человеку Варатеша. – Мы не сможем ждать долго.

Бандит ударил сапогами в бока своей лошади и помчался галопом, подняв на копье белый щит, чтобы разъезды Таргитая не напали на него, когда он будет возвращаться к своему повелителю. Легкий ветерок донес до хаморов его короткий смешок.

x x x

– Ну вот, теперь мы можем наконец отпустить их на свободу, – сказал Авшар. – Какие мы все-таки великодушные!

Не снимая шлема, он цедил кумыс через полую соломину и рыгнул, как любой кочевник, наслаждающийся напитком.

В эти страшные дни Варатеш начал страшно пить. Его терзало бесплодное сожаление. Хотел бы он повернуть назад и не отдавать тех приказов, которые были отданы вместе с решением освободить пленников. Сейчас было уже слишком поздно сожалеть.

– Да, их можно отпустить…

Дело было сделано. Отныне ему предстояло жить с сознанием того, что он сотворил. Дрожащей рукой Варатеш поднял бурдюк и поднес его ко рту. Он с жадностью начал глотать, даже не ощущая вкуса.

– Идут! Они идут! – крикнул всадник, подъезжая к лагерю Таргитая. Хаморы разразились радостными криками. Каждый стоял у своего шатра: мужчины в полном вооружении, женщины в самых нарядных одеждах, в красивых головных повязках из ярких тканей, украшенных золотом, бирюзой или нефритом.

День тоже казался подходящим для встречи с близкими. Было холодно, но ясно. Прошлой ночью гремела гроза, но она ушла, и вместе с ней к северу ушли все тучи.

Напряжение и страх сменились радостью. Жены, дочери, братья пленных, те, кто надеялся, что их близкие живы, и те, кто знал, что, может быть, сейчас рухнет последняя надежда, – все они собрались вместе.

– Ублюдки связали их, – доложил разведчик Таргитаю. – По двадцать человек или около того.

Поднялся ропот, но Таргитай крикнул:

– Главное, что они идут! Пусть даже связанные веревками.

Позади Виридовикса послышался голос Сейрем;

– Как они выглядят?

Дочь вождя сжимала руку кельта так крепко, что у того онемела ладонь. Но он знал, как ей хочется спросить о Батбайяне, и восхищался ее выдержкой. Сейрем не решалась отвлекать разведчика частностями. Кельт крепко стиснул ее пальцы, как бы отвечая на ее безмолвный вопрос. Сейрем приняла этот знак сочувствия с теплой благодарностью.

– Я был слишком далеко, – сказал разведчик. – Как только я увидел их, я сразу помчался сюда, чтобы доставить весть.

– Идемте встречать их! – крикнул кто-то.

Хаморы бросились вперед, но Таргитай остановил их.

– По договору мы обязаны ждать их здесь. Мы сдержим слово. Мы слишком слабы и не можем позволить себе терять людей. Пока что… – добавил вождь.

Дрожа от нетерпения, люди замерли на месте. Молчание затянулось.

Затем послышались громкие крики. Первые пленники показались за небольшим холмом, недалеко от лагеря. Каган не в силах был больше сдерживать людей. Кочевники бросились навстречу своим близким. И тогда Таргитай тоже побежал…

Все еще держась за руки, Виридовикс и Сейрем мчались в толпе. Кельт мог бы вырваться вперед, но ему пришлось подстраиваться под шажки своей подруги.

Все больше и больше пленников, спотыкаясь, появлялись перед встречающими. Они были связаны, как и говорил разведчик. Виридовикс удивленно присвистнул, увидев, как много людей бандиты выпустили на свободу.

– Ни за что бы не подумал, что негодяй сдержит обещание, – пробормотал он. Сейрем глянула на него с любопытством, и Виридовикс понял, что говорит по-кельтски. – Не обращай на меня внимания, любовь моя, – сказал он на языке кочевников. – Кажется, твой отец не ошибся. Я очень рад этому…

– Я тоже, – сказала она. И добавила дрожащим голосом: – Смотри, вон Батбайян…

Они были слишком далеко, чтобы Виридовикс мог разглядеть Батбайяна, но у Сейрем не было никаких сомнений. Она выкрикнула имя брата и ` $.ab-. замахала ему руками. Батбайян, дернув головой, обернулся на крик. Он заметил медноволосого Виридовикса и кивнул в знак того, что слышит.

Когда пленники подошли ближе, Сейрем внезапно отшатнулась.

– Глаза… – запнулась она, и слезы потекли по ее щекам. Пустая воспаленная впадина зияла под левой бровью Батбайяна. Веко бесполезно прикрывало ее.

– Ох, девочка, это иногда случается… – ласково проговорил Виридовикс. – Благодарение богам, что у него остался второй глаз. Он вернулся домой, где сможет вылечиться.

Рука Сейрем похолодела как лед. Но девушка собралась с духом и только кивнула в ответ. Она часто видела последствия войны и знала, какими страшными они могут быть.

Пошатываясь, пленники брели вперед. Многие ковыляли из-за едва заживших ран. У многих осталась лишь одна рука, завязанная за спиной. Сейрем различала теперь все больше знакомых лиц.

– Вон Эллак, он ведет другую колонну. Пусть духи смилостивятся над ним – он тоже потерял глаз. А там Майнак – у него такие кривые ноги… И он потерял один глаз! И Заберган, и вон тот здоровяк из клана Пятнистых Котов, и Нарсеф…

Она посмотрела на Виридовикса. В ее глазах появился ужас. Страх охватил кельта. Под сердцем словно появился кусок льда. Он вспомнил, какого рода «подарки» любит раздавать Авшар.

Толпа хаморов смешалась с толпой пленных. Приветственные крики быстро сменились воплями ужаса. Женщины рыдали и бились о землю, и мужчины в этот час оказались не крепче. Иные отходили в сторону, и их выворачивало. Один из хаморов выхватил саблю и разрубил веревку, которой его брат был привязан к остальным, а потом убил своего брата той же саблей. Прежде чем его успели остановить, он вонзил меч себе в сердце и упал, заливаясь кровью.

То, что Сейрем увидела во главе каждой колонны, было пределом милосердия Авшара и Варатеша. Ведущие колонн были ослеплены только на левый глаз. Им предстояло провести остальных через степь. Остальные же, кто шел позади, были полностью ослеплены. Из пустых глазниц вытекал гной, словно слезы, которых те никогда больше не смогут пролить. Потребовалось немало времени, чтобы осознать всю безумную жестокость совершенного. Тысяча человек была ослеплена и только сто – оставлены с пятьюдесятью глазами, чтобы служить прочим поводырями.

Липоксай утратил свой неизменный румянец во всю щеку. Шаман стал белее мела. Переходя от одного калеки к другому, энари накладывал повязки с целебными травами и ласково разговаривал с увечными. Может быть, последнее было еще важнее лекарств.

Но сами чудовищные размеры задачи вскоре опустошили его торбу с лекарствами и истощили дух ясновидящего. Он рухнул в грязь и горько зарыдал. Это был плач человека, не привыкшего к слезам. Липоксая душило отчаяние.

– Пятьдесят глаз! Я видел их! Я видел их и не понял! – кричал он горестно. – Я видел их! Видел!

Волосы на затылке Виридовикса приподнялись дыбом. Он вспомнил видение энари. Что еще видел тогда Липоксай? Пятьдесят глаз, дверь в горах и два меча. Галл содрогнулся и сплюнул, чтобы отогнать дурное предзнаменование. Лучше бы ему никогда не иметь дела с предсказанием Липоксая.

Таргитай замер, как человек, который, проснувшись, обнаружил себя все в том же кошмарном сне.

– Мой сын!.. – простонал он. – Мой клан!..

Он схватился за голову, вскрикнув от неожиданной боли. Левая рука отказалась повиноваться. Покачнувшись, как старое дерево в бурю, Таргитай рухнул ничком.

Сейрем бросилась к отцу. Виридовикс последовал за ней. Борэйн была уже рядом с мужем. Она ласково водила руками по его лицу и бороде, вытирая грязь рукавами нарядного платья. Липоксай, забыв о своем горе, спешил к вождю.

– Освободите же меня, будь все проклято! – крикнул Батбайян, дергая связанными руками. Кто-то разрезал веревку. Лишенные своего зрячего товарища, пленники замерли на месте, боясь двинуться дальше. Батбайян, все еще со скрученными за спину руками, пробился сквозь толпу и неловко склонился над отцом.

Правая сторона лица Таргитая перекосилась от муки, а левая стала вялой, как растопленный воск. Один зрачок был крошечным, другой расширился. Воздух хрипло вырывался из клокочущего горла. Хаморы и Виридовикс бессильно смотрели, как дыхание Таргитая становится все тише и тише… пока оно не замерло окончательно. Липоксай закрыл остановившиеся глаза. Борэйн со стоном обняла мужа, пытаясь вдохнуть в него жизнь, но все уже было бесполезно.

Глава тринадцатая

После того как Марк прошел испытание наркотиком правды, Император долго не вызывал его к себе. Туризин – не Вардан Сфранцез; Гавр не мог наслаждаться видом человека, которого унизил. Трибун, со своей стороны, был рад, что его оставили в покое. Он наконец завершил свой бесконечный рапорт и отправил его Автократору. Записка с уведомлением о том, что рапорт получен, вернулась к Марку в тот же день.

Гарсавра оставалась в крепких руках Гая Филиппа. Йезды Явлака пробовали было грабить окрестные деревни. Об этих происшествиях старший центурион отписал своему командиру с предельной лаконичностью:

«Явлак приходил. Разбит вдребезги».

Известие о победе обрадовало трибуна. Впрочем, еще больше оно обрадовало бы его несколько недель назад. Мир чиновников – обитателей Большой Тронной Палаты – был отделен от шума битв и сражений тихим, неумолчным шуршанием пергаментов. Легионеры неплохо справлялись и без Марка. Мысль об этом еще острее заставила Скавра ощущать свою бесполезность.

Большую часть времени Марк проводил за письменным столом той комнаты, которую занимал. Он намеренно сужал свой мир как только мог. Сейчас в Видессе было очень немного людей, с которыми он мог общаться.

Как-то раз, идя по коридору, он заметил одного из слуг Алипии Гавры – тот стучал в дверь комнаты Марка. Марк тихо отошел за угол и притаился там, пока слуга не удалился, ворча себе что-то под нос.

Если бы не Сенпат и Неврат, Скавр полностью замкнулся бы в своем крошечном безотрадном мирке. Когда они в первый раз явились навестить его, он даже не собирался открывать им.

– Я знаю, ты там, Скавр, – сказал Сенпат через дверь. – Ну поглядим, кто дольше не выдержит. Я все равно буду стучать.

Не без помощи своей жены Сенпат поднял такой барабанный бой, что у трибуна зазвенело в ушах. Он сдался.

– У тебя крепкие нервы, – заметила Неврат. – Я уж решила, что мы проторчим у тебя под дверью всю ночь и вымокнем до нитки.

– Простите меня, – сказал Марк не слишком искренне. – Входите. Вам и вправду надо обсушиться.

– Нет уж. Это ты сейчас пойдешь с нами, – заявил Сенпат. – Я нашел таверну, где есть достаточно сухое вино. Такое, как тебе нравится. Ну а если я ошибся – просто выпей побольше, чтобы не обращать на это внимания.

– Я и так пью больше, чем следовало бы. Сухого, сладкого, кислого и всякого. Так что благодарю за приглашение, – ответил Марк. Он еще не утратил надежды отвязаться от своих друзей. Капли дождя, размеренно стучащие в окно, одиночество и сок виноградной лозы приносили ему столь желанный покой.

Но Неврат уже вцепилась в локоть Марка:

– Пить наедине с собой – совсем не то, что посидеть за кувшинчиком с друзьями.

Теперь трибуну пришлось бы вырываться силой. Поэтому он сдался и поплелся следом за васпураканами.

Таверна обнаружилась поблизости от дворцового комплекса. Скавр одним духом осушил кружку вина, скорчил гримасу и уставился на Сенпата Свиодо гневным взглядом.

– Только васпураканин мог назвать этот сироп «сухим вином», – обвиняюще произнес он. «Принцы» предпочитали еще более густые и сладкие вина, чем даже видессиане. – Ну так чем же это вино отличается от любого другого?

– Насколько мне известно, ничем, – весело сказал Сенпат. Марк вытаращил глаза – такой наглости он не ожидал. – Зато мне удалось соблазнить тебя обещанием доброй выпивки и вытащить из норы.

– А твоя жена схватила меня за руку. Что тоже имеет отношение к делу.

– Ты, кажется, хочешь сказать, будто она владеет чарами, которых я лишен? – Сенпат, драматически размахивая руками, показал, что Марк поразил его в самое сердце.

– Ну тихо, тихо, – остановила разбушевавшегося мужа Неврат и повернулась к Скавру. – Что толку в друзьях, если они не приходят к тебе на помощь в трудную минуту?

– Спасибо, – вымолвил трибун.

Он поднялся из-за стола и коснулся руки молодой женщины, с явной неохотой выпустив ее через мгновение. В эти тяжелые дни даже такое малое проявление доброты сильно трогало Марка.

– Друзья нужны также для того, чтобы замечать, когда кружка их друга пустеет, – заявил Сенпат и махнул рукой слуге.

Неврат оказалась права. Когда Марк тянул из кувшина, сидя взаперти, в маленькой конуре, он накачивался до изумления и в конце концов начинал ощущать лишь забвение и пустоту. Напиваясь сейчас с друзьями, он понастоящему расслаблялся. Выпивка позволяла ему принимать их сочувствие – Марк непременно отверг бы его, будь он трезвым.

Скавр даже сделал попытку подхватить песню, когда один из посетителей – медник – затянул пьяные куплеты. Сенпат скорчил ужасную рожу. Скавр засмеялся. Ну да, конечно. Музыкальный слух трибуна находился все в том же плачевном состоянии.

– Надо будет как-нибудь еще раз… повторить… – услышал Марк собственный голос. Трибун стоял, покачиваясь, у входа в свою комнату.

– Обязательно. Но при условии, что ты не будешь петь.

С пьяным размахом Марк неловко обнял Сенпата и Неврат:

– Вы действительно хорошие друзья.

– В таком случае мы должны дать тебе отдохнуть, – сказала Неврат.

Трибун с грустью посмотрел вслед молодым васпураканам. Они тоже слегка покачивались, когда брели по коридору к лестнице. Сенпат обнимал жену за талию. Марк прикусил губу и затворил за собой дверь.

Но легкий укол зависти не испортил хорошего вечера. В эту ночь Скавр спал глубоко и спокойно. Он проснулся отдохнувшим. Головная боль казалась совсем небольшой ценой за это.

Приступая наутро к работе, трибун приветливо кивнул чиновникам, которые находились у него в подчинении. За довольно долгий срок это был первый дружеский жест с его стороны.

Сейчас Марку было куда легче надзирать над работой бюрократов, чем год назад. Ни один из нынешних не был наделен талантами Пикридия Гуделина, чтобы достаточно умело жонглировать цифрами. Все они к тому же знали, что Марк умел составлять документы почти наравне с хитроумными имперцами. Более того, несколько раз Скавр разоблачал хитроумные уловки Гуделина. Это не только не вызвало злобы Пикридия. Напротив – римлянин заслужил уважение прожженного интригана и бюрократа.

Нет, чиновники не осмеливались жульничать при Марке. Проверяя налоговые документы лист за листом, свиток за свитком, трибун не видел не на своем месте ни одной серебряной монеты. В своем роде это был положительный сдвиг в его работе. Но это же делало ее изнуряюще скучной. Трибун выполнял свои обязанности машинально. Технология проверок была отработана им до мелочей. С другой стороны, монотонность также была для него сейчас целительна.

Заметив, что Скавр – наконец-то! – в относительно приличном – ab`.%-((, один из чиновников приблизился к нему.

– В чем дело, Итзалин? – спросил Марк, подняв голову от счетов. Даже не глядя от них, он отсчитывал цифры с поразительной ловкостью: долгая практика с костяшками счетов сделала трибуна таким же умелым в обращении с ними, как любого счетовода.

– Нечто забавное, – сказал Итзалин, протягивая ему пергаментный свиток.

Итзалин был худым человеком неопределенного возраста с болезненножелтоватым лицом. Он изъяснялся на специфическом чиновничьем жаргоне даже в тех случаях, когда говорил о вещах, не имеющих ни малейшего отношения к финансам. Вероятно, он разговаривает так, даже когда занимается любовью, презрительно думал Марк.

Скавру стало любопытно: что смешного мог откопать в документах этот человек с рыбьей кровью.

– Ну показывай. Что там такое?

Итзалин развернул свиток:

– Обрати внимание на печати. Если судить по внешнему виду, это правильно составленный документ. Однако посмотри, какая неопытная рука его писала. Текст детски простой, грамматика явно хромает. А смысл документа сводится к тому, чтобы вытребовать у столицы некую сумму для покрытия оперативно израсходованных фондов провинциального городишки…

Итзалин даже рассмеялся, что случалось нечасто. Шутка была, с его точки зрения, замечательная.

Скавр проглядел документ и внезапно разразился хохотом. На мгновение лицо Итзалина просияло: похоже, вышестоящий изволил оценить шутку. Затем бюрократ занервничал. Трибун смеялся что-то слишком долго.

Наконец чиновник проговорил:

– Прошу прощения… Мне показалось, ты нашел здесь еще больше смешного, чем заметил мой непосвященный взгляд… Ты не поделился бы с нами?..

Марк все еще не мог говорить. Он просто ткнул пальцем в подпись. Глаза Итзалина последовали за его пальцем… и кровь медленно отхлынула от лица бюрократа.

– Твоя подпись?.. – пролепетал он почти неслышно и испуганно уставился на меч Скавра. Он не привык видеть оружие здесь, в финансовом отделе, где строились куда более коварные ловушки из чернильниц и гусиных перьев.

– Ну да, конечно. – Скавр наконец взял себя в руки. – Поищи-ка среди документов. Там должен быть императорский рескрипт, сопровождающий мою просьбу. Жители Гарсавры сослужили Империи большую службу, пожертвовав свои личные средства, чтобы выкупить у Явлака пленных намдалени. Простая справедливость требует вернуть им деньги.

– Да, конечно, конечно. Я сделаю все, что от меня зависит, дабы ускорить процесс погашения задолженности… – Попав, мягко говоря, в затруднительное положение, Итзалин запинался и лепетал, чего обычно за ним не водилось. – Великодушный господин, ты, я надеюсь, то есть ты понимаешь… ибо я не намеревался нанести оскорбление… отнюдь… когда высказал свою мысль в форме, коя могла на первый взгляд показаться слегка… э-э… пренебрежительной…

– Пустяки, – отмахнулся Скавр. Он встал, похлопал несчастного чиновника по плечу. Сейчас Марк не мог объяснить, что испытывал к Итзалину горячую признательность: даже с Сенпатом и Неврат он, кажется, так не смеялся.

– В таком случае я составлю меморандум, и средства будут перечислены и отправлены со всевозможной оперативностью, – сказал Итзалин. Он был счастлив отыскать предлог и улизнуть от римлянина.

– Да, пожалуйста, сделай это, – сказал Марк ему вслед. – Гарнизоном Гарсавры командует сейчас Гай Филипп, а у него терпения куда меньше, чем у меня.

Медленная ретирада Итзалина превратилась в паническое бегство. Покачав головой, трибун опустился на стул. Хотел бы он сейчас быть в Гарсавре, среди своих. Как ему надоело болтаться одиноким и неприкаянным под присмотром Императора в столице. Он снова вспомнил о том, как /.+cg(+ намдалени из рук Явлака. И обо всем, что произошло потом…

Через несколько дней весь финансовый отдел гудел от веселья. Входя, Марк успел услышать обрывки грязных шуточек…

– …знает, с какой стороны намазывать хлеб маслом, вот уж точно…

– …сказали бы лучше: «намазанная маслом задница» – вот более точное прозвище…

Когда бюрократы увидели Марка, в комнате воцарилось неловкое молчание. После катастрофы, постигшей Итзалина, они старались при Скавре не давать волю острословию. Марк прошел на свое место (чиновники избегали встречаться с ним глазами). Разговоры тут же сделались исключительно деловыми. Марк открыл папку и принялся подсчитывать длинные столбцы цифр. Эта работа требовала внимания и сосредоточенности. Как раз то, что необходимо, когда хочешь отвлечься от горьких мыслей.

x x x

– Сыграй еще, васпураканин! – выкрикнул кто-то, перекрывая громким голосом шум рукоплесканий. Человек двадцать подхватили этот возглас – и вот уже вся таверна зазвенела от крика.

Сенпат Свиодо положил лютню на колени и стал сжимать и разжимать пальцы. Он бросил комически-унылый взгляд туда, где сидели Марк и Неврат. Неврат крикнула ему что-то на своем языке. Сенпат кивнул.

– Прости, – сказала Неврат Скавру, вновь переходя на видессианский. – Я сказала ему, что он мог бы сейчас сидеть с нами и спокойно пить вино, если бы оставил свою ненаглядную лютню дома.

– По-моему, он наслаждается игрой, – заметил Марк. Неврат подняла бровь:

– Я тоже люблю сладкие сливы, но если съем целую корзину, то лопну.

Сенпат, конечно, собирался сыграть одну-две песни для собственного удовольствия, но вдруг обнаружил, что аудитория с горячей благодарностью слушает музыку. Далеко не последним из его слушателей был трактирщик. Он так высунулся из-за стойки, что едва не рухнул на пол.

Васпураканская шапка Сенпата лежала рядом с певцом, перевернутая. Сенпат пел уже почти два часа. Возбужденная толпа густо окружала его, не позволяя уйти.

Первые такты знакомой песенки понеслись по таверне. Загремели рукоплескания. Толпа подхватила припев: «А мы пьяней, пьяней вина!..»

– Ему надо бы завести эту песню на полчаса, не меньше, – заметил Марк. – Может быть, тогда они упьются, свалятся под стол и позволят ему уйти к нам.

Трактирщик, похоже, держался того же мнения. Два его племянника наливали по очереди всем слушателям, стоявшим вокруг Сенпата. Еще двое помощников тащили тяжелые бочонки, разливая вино посетителям, сидящим за столами. Неврат подставила свою кружку, Скавр отказался – у него еще оставалось. Неврат заметила это.

– Ты жульничаешь.

– Тебе ли не понимать меня – с твоими сладкими сливами и полной корзиной…

– Пожалуй, это честно, – улыбнулась она. Затем посерьезнела, изучая его лицо, как теолог – трудный текст. Но когда она заговорила, голос ее прозвучал ровно: – Ты ведь довольно много пил в последнее время?

– Наверное.

Ее лицо прояснилось.

– Я тоже об этом подумала. По правде сказать, я сомневалась, имею ли право говорить об этом… Хотя, – добавила она быстро, как бы желая подчеркнуть, что ни в коем случае не хотела его обидеть, – невозможно винить тебя, особенно после того, как…

– Да, после того, как, – подтвердил трибун. – Но даже «после того, как» ты можешь смотреть на мир из горлышка винного кувшина лишь до определенного момента. А потом все, что ты будешь видеть, – это только кувшин.

Он помрачнел. Темные брови Неврат сошлись у переносицы. Она коснулась его руки:

– Все еще так плохо?

– Прости… – Ему потребовалось усилие, чтобы прийти в себя. – Я не знал, что все это отражается у меня на лице.

– Ну, случайный прохожий, вероятно, ничего бы не заметил, – сказала Неврат. – Но мы-то с тобой знаем друг друга уже давно…

– Да. Верно.

Марк вдруг сообразил, что знает Сенпата и Неврат, пожалуй, так же хорошо, как и других своих знакомых неримлян. Из всех женщин этого мира Неврат, пожалуй, была для него самой близкой, если не считать Хелвис… При мысли о Хелвис Марка опять передернуло…

И Алипии.

Но, в отличие от племянницы Туризина, Неврат не отделяли от Марка никакие титулы. Прежде чем Скавр сообразил это, его рука уже стиснула ее ладонь. Было что-то очень странное в прикосновении женской руки, покрытой такими же мозолями от рукояти сабли, как и его собственная. Поводья и тетива закалили пальцы Неврат. Она поглядела на Марка с удивлением, но не отпрянула и не отняла руки.

Как раз в этот момент Сенпат закончил песню. Он соскочил со стойки, невзирая на вопли, требующие еще песен, и сказал:

– Нет, нет, друзья мои! На сегодня хватит! Достаточно! Я тоже хочу пить!

Звук его голоса, не сопровождаемый лютней, заставил Марка отдернуть руку, как будто ладонь Неврат обожгла его.

– Так-так. Что тут происходит? – осведомился Сенпат, пробившись наконец сквозь густую толпу к маленькому столику. – Что вы тут оба замышляете? Ничего хорошего, не сомневаюсь.

Трибун был рад, что в его кружке еще плескалось вино. Он осушил остатки, уходя от ответа.

После маленькой паузы Неврат сказала:

– И не сомневайся.

Она говорила тем же ровным тоном, что и с Марком несколько минут назад. Должно быть, совесть ужалила Марка, потому что он вздрогнул. Но Сенпат ничего не заметил. Он тряхнул шапкой, в которой зазвенели медные и серебряные монетки – подарки благодарных слушателей.

– Вот видишь? – сказал он. – Все-таки мне надо было стать бродячим музыкантом.

Неврат фыркнула.

– Положи деньги в кошелек, – сказала она. – Шапка тебе еще понадобится. Там опять пошел дождь.

– Неужели он никогда не кончится?

Сенпат нахлобучил шапку на голову. Две монетки скатились со стола на пол.

– Пусть остаются, – сказал он, когда Неврат наклонилась было их поднимать. – Это осчастливит подметальщика.

Он положил лютню в кожаную торбочку и бегло поглядел на Марка.

– Ей будет суше, чем тебе. Ты-то ходишь без шапки.

– Ей будет суше, чем любому из нас. – Марк надеялся, что его голос прозвучал не слишком фальшиво. Лаконичные фразы имеют свои преимущества. Совесть все еще укоряла его.

– Порой мне кажется, что ты бережешь ее больше, чем меня, – заметила Неврат, подтрунивая над мужем, как обычно.

– Почему бы и нет? – возразил Сенпат. – Ты вполне в состоянии беречь себя сама.

– Рада, что ты так думаешь. – Неврат говорила довольно едким тоном.

Сенпат только ухмыльнулся.

– Яд у нее с язычка сегодня так и капает. – Он показал, как падает от укуса змеи. Неврат сделала вид, что хочет бросить в него тарелку, но и она засмеялась.

Марк улыбнулся. Сенпат неисправим.

Молодой васпураканин перекинул торбочку с лютней через плечо и, лихо сдвинув на затылок треух, направился к выходу. Неврат шла следом. Скавр тащился сзади. Он думал поначалу остаться в таверне, пока не кончится дождь, но дождь мог зарядить на целую неделю. К тому же, как он cам признавался, через некоторое время пьянство превращается в тяжелую болезнь. Марк знал об этом слишком хорошо.

Один видессианин попытался схватить Неврат и обнять ее. Она вывернулась, выхватив кружку с вином из его руки и, сладко улыбаясь, вылила ему на голову.

– Не обращай внимания, – сказала она Сенпату, который схватился за кинжал. – Я ведь и сама могу позаботиться о себе.

– Вижу.

Сенпат настороженно замер, опасаясь, что кто-нибудь решится начать драку. Марк продирался к друзьям, чтобы помочь, если возникнет необходимость. Облитый вином видессианин кашлял и ругался на чем свет стоит, но парень, оказавшийся рядом, сказал ему:

– Уймись, болван. Ты этого заслужил. Нечего валять дурака и приставать к чужой женщине.

Кутила огляделся по сторонам в поисках поддержки, но не встретил понимания. Сенпат с его чудесной музыкой был героем этой ночи. Сегодня никому в таверне не было дела до того, что «принцы» исповедуют «еретическое» учение.

Хлебнув холодного воздуха, Марк раскрыл рот и тут же пожалел о своем решении покинуть таверну. Он поднял воротник, чтобы немного спастись от пронизывающего ветра. Лужи на мостовой стремительно увеличивались. Дождь немилосердно поливал Скавра. Сенпат и Неврат хлюпали по лужам, опустив головы, чтобы вода не заливала глаза.

Скавр то и дело возвращался взглядом к Неврат. Тот человек в таверне, который одернул приставшего к Неврат видессианина, вполне мог обратить свои слова к Марку. С другой стороны, Марку-то Неврат не плеснула вином в физиономию… Трибун смутно сообразил, в каком же плачевном состоянии он находится, если даже такая мелочь послужила причиной для оптимизма.

Дождь сменился мокрым снегом. Промокший насквозь курьер доставил трибуну документы в его рабочий кабинет.

– Сейчас у тебя более высокая должность, чем в Гарсавре, – заметил он, передавая Скавру пергаменты.

Марк не сразу заметил, что это был тот самый человек, который доставил ему письмо от Туризина с приказом лично доставить пленных в столицу.

Трибун взломал печать – и его охватила радость: он увидел угловатые латинские буквы вместо замысловатых видессианских закорючек. Радость – и одиночество. Кроме Марка, здесь, в столице, римлян больше не было, а легионеры – далеко, в Гарсавре…

Как всегда, письмо Гая Филиппа было верхом лаконичности и деловитости – старший центурион находил писанину слишком изнурительным занятием, чтобы предаваться ей долго.

«Гарсавране получили свои деньги. От неожиданности многих чуть не хватил удар. Знать бы еще, куда подевалось наше жалованье?»

Трибун черкнул заметку, чтобы не забыть об этом. Когда он поднял голову, гонец все еще стоял перед ним и явно чего-то ждал.

– Чем могу быть полезен? – спросил трибун.

Гонец переступил с ноги на ногу, хлюпнув мокрыми сапогами.

– В прошлый раз ты угостил меня горячим вином, – напомнил он прямо.

Марк покраснел. Конечно, он тут же налил курьеру своего лучшего вина и дал ему сухую одежду. Трибун не поленился несколько раз извиниться за невежливость. Нет, он не подумал о насквозь промокшем и усталом человеке вовсе не потому, что испытывал к нему неприязнь – ведь тот опять напомнил ему об ужасном путешествии в Видесс… Марк просто забыл позаботиться о гонце. В своем роде это было даже хуже – здесь уже попахивало черствостью.

Наконец курьер отправился разносить другие послания. Совесть Скавра немного успокоилась, но он дал себе слово больше не допускать такой небрежности по отношению к людям.

– Я только что получил послание из Гарсавры о том, что деньги, задолженные государством частным лицам, получены, – сказал Марк Итзалину. – Хочу поблагодарить тебя за оперативность. Ты прекрасно справился.

– Едва только ты напомнил мне о важности и спешности сего неотложного дела, я тотчас же приложил все усилия, дабы выполнить твое поручение, – ответил бюрократ.

«А что мне оставалось, когда ты висел у меня над душой, зануда?» – молчаливо говорили его глаза.

Марк поджал губы. Урок номер два за сегодняшний день. Иной раз вежливость может быть воспринята как признак слабости. Ну хорошо же. В голосе трибуна появился металл.

– Полагаю, ты будешь настолько же точен и пунктуален в вопросе выплаты жалованья гарнизону Гарсавры. Я хотел бы, чтобы мои солдаты получили деньги вовремя. Мне очень нежелательно видеть их жалованье в списке просроченных платежей.

– Военные расходы проходят по другим расчетным ведомостям, – предупредил Итзалин. – Фонды столь часто переходят с место на место, что мне трудно заранее сказать, может ли этот запрос выполнен столь же скоро…

Расчетные ведомости зачастую становились для бюрократов более живыми и реальными, нежели люди. Регулярные походы в налоговое ведомство помогли трибуну понять эту особенность бюрократической психологии. Чиновники жили в своем замкнутом мирке и плохо представляли себе, какие лютые ветры дуют за пределами хорошо натопленных комнат, где шуршат пергаменты. Однако Гай Филипп мог иметь совершенно иное мнение.

– Гарсавра – оплот Империи на Западе, – сказал Марк. – Она сдерживает йездов и не допускает их на равнины. Императору сильно не понравится, если он узнает о том, что солдаты в Гарсавре чем-то недовольны. Я хорошо знаю моих римлян. Сейчас ими командует человек, которого я никому не посоветую иметь своим врагом.

– Я сделаю все, что от меня зависит.

– Отличная мысль. Ты неплохо поработал для граждан Гарсавры. Если ты проявишь столько же усердия ради нужд гарнизона, то, уверен, скоро мои солдаты получат свое жалованье.

Марк вежливо кивнул Итзалину и возвратился к своему столу. Итзалин еле заметно улыбнулся. По этой мимолетной улыбке трибун понял, что предупреждение воспринято не слишком всерьез. Несмотря на плохое настроение, Марк усмехнулся. Итзалин, вероятно, считает его надоедливым занудой. После одной только встречи с Гаем Филиппом бедный чиновник с воем бросился бы наутек.

x x x

– Три серебряных? – Лицо кожевника выражало презрение. – Это отличный кожаный пояс, чужеземец. Видишь бляшки? Какая работа! Видишь, какой он крепкий?

Он несколько раз дернул пояс, щелкнул им, согнул и разогнул жесткую кожу.

– Он не развалился у тебя в руках, это я вижу, – сухо заметил Скавр. – Если бы такое хоть раз случилось, тебя давно разорвали бы на кусочки и ты не торчал бы за прилавком, пытаясь меня надуть.

– Мне показалось, что ты назвал меня жуликом. По-моему, это ты пытаешься ограбить меня. Только подумай! Я заплатил за шкуру, я вложил столько трудов и времени в эту работу… Да я обобрал бы собственных детей, если бы продал его тебе дешевле, чем за семь серебряных.

В конце концов они сговорились на шести монетах, что составляло одну четверть золотого. Марк был недоволен. Будь он в настроении, он, скорее всего, выторговал бы пять.

Но сегодня ему это было безразлично. В эти дни вообще нашлось бы не много вещей, которые были ему дороги. По крайней мере, он купил пояс. Прежний уже потрескался.

Марк отстегнул старый пояс, снял ножны с мечом и приставил их к левой ноге. Удерживая штаны одной рукой, он начал продевать новый пояс в лямку. Пока трибун возился, чей-то веселый голос проговорил:

– А, хороший поясок. Знаешь, это все напоминает мне те дни, когда я носил штаны, а не монашеский плащ.

– Нейп!.. – ошеломленно сказал трибун, поворачиваясь, и тут же схватился за штаны, чтобы не заголиться прямо на рынке. Битва со штанами завершилась тем, что ножны с лязгом упали на мостовую. Пунцовый от смущения, Марк наклонился за мечом и чуть было снова не уронил штаны.

– Позволь, я помогу.

Нейп поднял с мокрой мостовой меч и кинжал Скавра и подержал их, покуда трибун не застегнул свой новый пояс.

– Спасибо, – сказал Марк сухо. Он не желал иметь с Нейпом никакого дела после того, как тот накачал его наркотиком, и поневоле выслушал все откровения трибуна. И Алипия тоже была там!..

Если Нейп и уловил холодок, то не подал вида.

– Очень рад тебя видеть, – сказал жрец. – Тебя довольно трудно поймать в последнее время. Ты стал скрытен, как таракан. Открой мне тайну: ты крадешься вдоль стен или залезаешь под плинтус?

– В последнее время у меня нет большого желания видеться с людьми, – вяло пояснил Марк.

– Что ж, это вполне объяснимо. После всего, что случилось… – Увидев, как окаменело лицо римлянина, Нейп вдруг понял, какую грубую бестактность только что допустил. – Ох, друг мой дорогой, прости…

– С твоего позволения, я, пожалуй, пойду домой. – Голос Скавра прозвучал безжизненно.

– Подожди!.. Постой!.. Во имя Фоса, умоляю!..

Марк нехотя остановился. Нейп был не из тех, кто поминает своего Бога каждую минуту, по делу и без дела. Если жрец произнес имя Фоса, значит, у него была на то важная причина…

– Что ты еще от меня хочешь? – Горечь переполняла Марка. – Разве ты еще не насытился зрелищем?..

– Друг мой… Ты позволишь мне так себя называть? – Нейп помедлил, ожидая от Скавра какого-нибудь знака, но трибун был как будто высечен из камня. Печально вздохнув, жрец продолжил: – Позволь мне выразить сожаление… Мне действительно жаль, что дело приняло такой оборот. Могу, кстати, добавить, что Туризин также сожалеет об этом.

– С какой радости? Ему-то что?

Нейп сдвинул брови: ему не понравилось, что Марк говорит о Туризине в таком тоне. Однако жрец не остановился.

– Унизив тебя, он оскорбил самого себя. Император имеет право знать, не вовлечен ли его офицер в заговор, но когда допрос поневоле затронул такие… интимные чувства… – Нейп запнулся. Он не мог найти нужных слов, чтобы не коснуться слишком больного места, и потому заключил просто: – Туризин должен был остановиться раньше.

– Он этого не сделал, – сказал Марк.

– Не сделал. И, как я тебе уже говорил, весьма сожалеет о своей несдержанности. Но он упрям. Вспомни хотя бы дело Тарона Леймокера, если не доверяешь мне. Туризин никогда не торопится признать свою ошибку. И все же ты должен был заметить, что он доверил тебе важный пост.

– Но менее ответственный, чем гарнизон Гарсавры, – отозвался трибун. Он все еще не желал верить услышанному.

– Работай в налоговом ведомстве честно, не возбуждай лишних подозрений – и я смело могу предположить, что как только начнутся военные действия, ты получишь назад свой легион.

– Легко тебе говорить. Посмотрю, как еще поступит Туризин.

Нейп снова вздохнул:

– До чего же ты упрям, Скавр. И в горе, и в иных вещах, как я погляжу. Что ж, оставлю тебя. Только напоследок позволь дать маленький совет: суди по случившемуся, а не по предполагаемому.

Вот это да. Нейп раздает советы, достойные философа-стоика!.. Пока Скавр хлопал ресницами, жрец низко поклонился и ушел.

Слабое зимнее солнце сверкнуло на бритой макушке служителя Фоса. Скавр, хмурясь, глядел ему вслед. Возможно, с точки зрения Нейпа, трибун был угрюмым пессимистом. Однако сам толстенький жрец казался таким жизнерадостным и беззаботным. Вполне вероятно, жизнь вообще предстает ему в розовом свете, так что хорошие вести о Туризине, которые передавал Нейп, следует еще поделить надвое.

Нет, Марк все еще был в опале. Последуем совету Нейпа и будем судить по тому, что уже случилось. Раздумывая обо всем этом, трибун невесело покачал головой. И вдруг заметил в толпе еще одно знакомое лицо.

Провк Марзофл был довольно рослым молодым человеком, возвышающимся над остальными, – как и Марк. Этот красавец аристократ неподвижно стоял среди людей, кишевших на площади Паламы, и… Марк напрягся. Внезапно в нем проснулась долголетняя солдатская настороженность. Да, нет сомнений: Марзофл следит за Нейпом.

Жреческий плащ и бритая голова делали жреца легкой мишенью для соглядатая. Затем пристальный взгляд Марзофла перешел на трибуна. Марк встретился с кавалеристом глазами и нарочно кивнул. Марзофл отвернулся и вступил в торг с рыбаком, который выставил на продажу большую корзину креветок.

Любопытно…

Марк направился в сторону дворцового комплекса. Через минуту он повернулся, как будто что-то потерял. Марзофл держал жареную креветку за хвост и облизывал губы. Он, несомненно, следил за трибуном. Их разделяло всего несколько десятков шагов.

Убедившись в том, что Скавр раскусил его, Марзофл остановился, не скрывая досады и замешательства.

Сперва римлянин не на шутку разозлился, убежденный в том, что это Туризин Гавр отправил Марзофла выслеживать его. Однако затем ему в голову пришло нечто обратное. Император не стал бы посылать такого неумелого шпиона. Если бы Туризин хотел тайно проследить за Скавром, то Марк никогда не узнал бы об этом. Тогда – в чем дело? Единственное объяснение, которое пришло ему на ум, состояло в том, что Марзофл ревновал к влиянию Скавра на Императора. Он заметил, как Марк разговаривает с Нейпом (а к мнению профессора Видессианской Академии Туризин, несомненно, прислушивается). Это встревожило честолюбивого аристократа.

Вдвойне любопытно. Марзофл пользуется сейчас большим влиянием при дворе. Если он полагает, что Скавр может быть его соперником, то… То вполне вероятно, что так оно и есть!

Садовники убирали последние жухлые листья с газонов, окружающих дворцы. Они почтительно поклонились трибуну, когда он проходил мимо. Впрочем, это не имело никакого значения. Садовники – слуги; вряд ли они решатся проявить неуважение к офицеру, даже опальному. А вот ревность Марзофла была, пожалуй, первой хорошей новостью за все это время.

И… Марк резко обернулся. Провк Марзофл остановился на расстоянии полета стрелы от него – молодой кавалерист внезапно обнаружил что-то необычайно интересное в дереве с опавшими листьями. Он не заметил – или сделал вид, что не замечает, – как Скавр весело машет ему рукой. Марку было странно ощущать на своем лице улыбку.

Хорошее настроение не оставляло его весь день. Он даже добился ответной улыбки Итзалина – что было немалым достижением. Бюрократ рассказал ему анекдот. Марк был поражен: он не предполагал, что Итзалин вообще знает подобные вещи. Правда, рассказывал чиновник не слишком умело, но событие в любом случае стоило того, чтобы отметить его про себя.

Обед также не принес разочарования. Жареный барашек действительно оказался барашком, а не залежалой козлятиной. Горошек и луковки были пропечены в самый раз. В этот день выпало достаточно снега, чтобы трактирщик мог подать на десерт лед, политый сладким сиропом.

Незадолго до заката Скавр возвратился к себе, чувствуя, что прожил лучший день с тех пор, как возвратился в столицу.

Поздней осенью темнота сгущалась быстро. Но трибун не чувствовал себя усталым и не хотел спать. Он запалил несколько светильников и извлек из-под завала вещей «Историю» Горгида. Его мысли ушли далеко от шумной и суетной столицы. Как-то идут сейчас дела у Виридовикса и Горгида? Что они поделывают в степи? С виноватой улыбкой Скавр признался себе, что почти не вспоминал о своих друзьях с тех пор, как… (Он все еще искал способ безболезненно называть это.) С тех пор, как все пошло вкривь и вкось.

Марк склонился над рукописью, разбирая замысловатые греческие фразы. Кто-то постучал в дверь. Поначалу Марк даже не расслышал стука. Ему совсем не хотелось, чтобы кто-то вмешивался в его вечернее уединение. Греческий был достаточно труден для Марка и требовал полной сосредоточенности.

– Слушай, ты теперь всегда будешь делать вид, что тебя нет дома? Я вижу под дверью свет!

Марк вскочил, отложил в сторону рукопись.

– Прости, Неврат. Я не ждал вас с Сенпатом сегодня…

Он широко распахнул дверь.

– Благодетель. – Неврат вошла в комнату. – Всегда приятно навещать тебя. Чернильные души хорошо топят.

Она сняла теплую шерстяную шаль, которую носила в эти дни вместо своего любимого яркого шелкового платка, расстегнула плащ. Марк все смотрел в пустой коридор.

– А где Сенпат? – вырвалось у него.

– Полагаю, дерет глотку и пьянствует в той таверне, которую мы навещали втроем. Я решила туда не ходить.

– А, – сказал Скавр из вежливости. Он пока что ничего не понимал. Поколебавшись, он спросил: – Сенпат знает, что ты здесь?

– Нет.

Это слово, казалось, повисло в воздухе. Марк хотел было закрыть дверь, но помедлил:

– Может быть, оставить дверь открытой?

– Да нет, можешь закрыть.

Неврат забавлялась, как дитя. Она обвела взглядом комнату трибуна, почти пустую, остановила взгляд на рукописи, которую Марк так поспешно отложил. Греческие буквы не были похожи ни на видессианске, ни на васпураканские. Неврат сдвинула брови. Хелвис тоже хмурилась, когда видела труд Горгида, вспомнил Марк. При этой неожиданной мысли он прикусил губу.

– Хочешь вина? – спросил он Неврат, спеша отвлечься от горьких воспоминаний.

Она села на единственный стул, кивнула. Из маленького деревянного сундучка, стоящего в изголовье кровати, Марк достал кувшин и глиняную кружку, налил вина и подал гостье. Сам уселся на кровать, откинувшись спиной к стене.

Неврат изогнула бровь.

– Разве ты не будешь пить? Ты говорил, что теперь почти не пьешь, но не до такой же степени? Или ты теперь у нас трезвенник?

– Не приведи боги, такой ужас мне и в голову не приходил! – воскликнул он. – Но понимаешь, такое дело… У меня всего одна кружка.

– Тогда будем пить по очереди. – Передавая ему кружку, она коснулась его руки.

– Я не думал, что буду принимать здесь гостей, – пояснил Марк.

– Вижу, – просто отозвалась Неврат. – Твоя убогая нора не похожа на логово опытного пожирателя сердец.

– В таком случае она действительно мне подходит. Я ведь не пожиратель сердец.

Он снова наполнил кружку и предложил ее девушке. Она взяла ее в ладони, но не стала пить, а глянула вдруг на Скавра с таким забавным выражением лица, что Марк покраснел.

– Я не это имел в виду… – неловко начал он.

– Я знаю. Ты не хотел сказать ничего дурного. – Неврат поднесла кружку к губам, потом передала ему и добавила: – Марк, ты дорог мне с того дня, как мы познакомились.

– А ты мне, – кивнул он. – И эти последние несколько недель… Без тебя они были бы… Ну, скажем, гораздо хуже… Я в неоплатном долгу перед тобой, Неврат.

Она отмахнулась:

– Не болтай глупостей, Скавр. Сенпат и я всегда рады помочь тебе чем можем.

Марк нахмурился: впервые за весь вечер она упомянула о своем муже. А безумные надежды уже начинали тлеть… Марк вспомнил анекдот, который слышал от Итзалина. Зная, что у Неврат хорошее чувство юмора, он рассказал его, причем гораздо лучше, чем чиновник.

– Забавная история, – засмеялась она. – Как там? «…Чтоб его взял Скотос»?

Марк повторил заключительную фразу анекдота, и Неврат снова засмеялась. Ее черные глаза сияли, улыбка была широкой и счастливой. Неврат – одна из тех редких женщин, которые становятся краше, когда оживляются, подумал Марк.

Светильник погас. Марк поднялся и, взяв бутылочку с маслом, заправил светильник. Ему пришлось пройти совсем близко от Неврат. Внезапно он протянул руку и коснулся ее вьющихся черных волос. На ощупь они оказались жестче, чем он предполагал.

Неврат тоже встала и посмотрела ему прямо в лицо. Марк шагнул вперед, желая обнять ее.

– Марк, – сказала она.

Она произнесла его имя так, словно держала в руках голову Горгоны. Марк застыл, будто превратился в каменную статую. Мгновение назад он был готов сжать Неврат в объятиях…

Неврат глядела на него с нежностью и острым состраданием, но на ее лице Марк не прочел ни следа того желания, которое сжигало сейчас его.

– Это ведь нехорошо? – тупо спросил он, заранее зная ответ.

– Прости, но это так.

Она хотела положить руку ему на плечо, но остановилась. Это было даже хуже слов.

– Я должен был знать заранее… – Он отвел взгляд в сторону, иначе не смог бы договорить до конца. – Ты всегда так тепло относилась ко мне, так сочувственно… Я надеялся… Я думал… Я разрешил себе поверить, что…

– Что за дружеским теплом скрывается нечто большее, – заключила она. Марк кивнул, все еще избегая ее взгляда. – Я видела, – сказала Неврат. – Я все видела. Я не знала, что делать. Но в конце концов решила просто поговорить. Я не хочу никого, кроме моего Сенпата. Правда, Марк.

– Вы оба такие счастливые, – сказал Марк. – Я думал об этом много раз.

Он пытался удержать дрожь в голосе, но это оказалось не легче, чем сражаться, получив смертельную рану.

– Я знаю, что мы счастливы, – отозвалась она тихо. – Поэтому я пришла к тебе сегодня, чтобы сказать то, что должна сказать. А не просто по-дружески поболтать, как обычно. Эта смешная история о богаче, который хотел стать актером… – Она мимолетно улыбнулась. – Я просто хотела бы оставить все, как прежде. Но тогда, в таверне…

– Я все испортил.

– Нет! – В первый раз Неврат рассердилась. – Я не обвиняю тебя. Какое я имею право?.. Что удивительного в том, что ты пытался найти новое счастье? У тебя была любовь, но ты потерял ее. Нет дурного в том, чтобы искать ее вновь. Мне так жаль, что я причинила тебе боль. Особенно сейчас. Поверь, это последнее, чего бы я хотела…

– Неважно. Я сам во всем виноват.

– Важно. Может быть, мы все-таки сможем остаться друзьями? – Она, должно быть, хорошо чувствовала его настроение, потому что быстро добавила: – Подумай, прежде чем сказать «нет». Кроме того, как мы объясним это Сенпату?

Трибун вдруг, словно со стороны, услышал свой голос. Кажется, он обещал не разрывать дружбу. К своему удивлению, он обнаружил, что верит в это. Друзей у него было не много. И он слишком дорожил теми немногими, которые у него все-таки были. Не имеет значения, какие чувства он испытывает к Неврат сейчас. Не первый год они берегут друг друга.

– Вот и хорошо, – сказала она оживленно. – В таком случае наша следующая встреча не отменяется?

– Нет.

– Через три дня?

Марк кивнул.

– Тогда до встречи. Я буду очень рада увидеть тебя. Верь этому! Всегда.

Неврат улыбнулась – немного более осторожно, чем раньше. Но не слишком. Марк смотрел, как она закрывает дверь, слушал, как затихают ее шаги.

Скавр положил кувшин обратно в сундучок. Пожалуй, все к лучшему. Сенпат – хороший человек, близкий друг трибуна. Какое Марк имеет право наставлять ему рога? В глубине души он и сам хорошо все знал.

Выпрямившись, Марк с силой пнул сундучок. Вывихнутый палец пронзила боль. Глиняный кувшин разбился. Проклиная судьбу, вино и больную ногу, Марк взял тряпку и принялся вытирать большую лужу. К счастью, вина в кувшине оставалось совсем немного. Марк потушил лампу и забрался в постель. Его сотрясал горький смех. Ему следовало знать заранее!.. И нечего воображать, будто у него сегодня был хороший день. С тех пор как Хелвис оставила его, у него не могло больше быть хороших дней.

Большой палец правой ноги распух и стал в два раза больше, чем следовало бы. Кроме того, он приобрел фиолетово-желтую окраску. В первый же день один из чиновников вежливо поинтересовался, почему господин эпаптэс хромает.

– Я дал хорошего пинка своему гардеробу, – ответствовал Скавр, пожимая плечами и предоставляя бюрократу гадать, что имеется в виду. Иногда правда бывает куда лучше самой замысловатой лжи.

Двумя днями позднее, видя, что мысли эпаптэса чем-то отвлечены, один из писцов довольно неловко попытался покрыть мелкую кражу хитроумными расчетами. Марк легко обнаружил уловку, подхватил пачку нужных счетов и с шумом, поднимая пыль, обрушил их на стол несчастного чиновника.

– Жулик, – презрительно сказал он. – Прошлой зимой Пикридий Гуделин прибегал к этому фокусу, чтобы нацепить себе на палец кольцо с изумрудом, который был достаточно велик, чтобы им можно было подавиться. А ты пытаешься сделать то же самое, чтобы спереть какие-то два золотых.

– Что… что ты теперь со мной сделаешь, высокочтимый господин? – задрожал бюрократ.

– За два золотых? Если они тебе так нужны, можешь их взять на бедность. Но если в следующий раз я обнаружу в твоих документах пропажу хотя бы одного медяка, ты на своей шкуре изведаешь, как тепло и уютно в тюряге, что под государственными архивами на Срединной улице. Относится ко всем, – добавил Марк. Чиновники напряженно прислушивались к этому разговору, хотя виду не подавали.

– Благодарю, благодарю тебя, великодушный господин, – лепетал воришка, все еще не веря в свое спасение.

Марк коротко кивнул ему и направился к своему столу. Проходя мимо Итзалина, он задержался:

– Ты подготовил ведомости для выплаты жалованья римлянам в Гарсавре?

– Мне необходимо… э-э… проверить некоторые данные, чтобы быть уверенным… – осторожно ответил Итзалин.

«Не подготовил», – без труда перевел эти слова Марк. Он глубоко вздохнул.

– Итзалин, друг мой. Я был с тобой терпелив. Если ты выведешь из себя Гая Филиппа, вряд ли он проявит столь же великую кротость. Я знаю этого человека, ты – нет. Прими эти слова как предостережение, друже, ибо я желаю тебе добра.

– Разумеется. Будет выполнено немедленно.

– Я проверю.

Трибун скрестил руки на груди и стал ждать. Когда Итзалин уяснил, что римлянин не собирается уходить, он отложил в сторону документы, над которыми работал, и снял с полки книгу, где были перечислены все расходы на войска в западных провинциях. Окунув перо в чернильницу, Итзалин .g%-l медленно начал выводить, буква за буквой, разрешение на выплату денег. Марк наконец отошел.

Град забарабанил по стеклу. От неожиданности трибун вздрогнул. Больная нога тут же напомнила о себе и заставила пожалеть о резком движении.

Зима уже близко, подумал Марк. Газоны у дворца покрыты легким снежным одеялом. А Марк так надеялся, что плохая погода продержится еще немного. Несмотря на то что он дал обещание Неврат, он чувствовал, что не готов встретиться с ней так быстро – то есть уже завтра. Может быть, снегопад заставит васпуракан отложить встречу.

Комната, где жил Марк, была теплой. Да, хорошо, что чиновники так жарко топят в своем крыле Большой Тронной Палаты. Марк невольно посочувствовал своим друзьям, затерянным в необъятной степи. И – эгоист! – еще больше порадовался тому, что сидит в тепле и уюте.

Глава четырнадцатая

Глухо завывая бешеным псом, ветер бросал комья снега в лицо Батбайяна, превращал густые усы Виридовикса в сосульки. Борода покрывала подбородок и щеки кельта – он не брился уже много дней и не знал, удастся ли сделать это когда-нибудь снова. Ледяной ветер пробрался под меховую куртку, холодной струей погладил спину. Виридовикс выругался. Эта куртка была ему маловата. Она принадлежала одному из всадников Варатеша, но вряд ли когда-либо потребуется этому негодяю теперь. Виридовикс шумно вздохнул. Дыхание белым паром вырвалось у него изо рта. Поневоле он вспомнил «пуховой шатер» Тартигая.

Сам Таргитай, шатер вождя – все шатры его клана – все уже превратилось в пепел… Безжалостный и точный, Варатеш дал клану ровно три дня, чтобы хаморы могли позаботиться о тысяче ослепленных, беспомощных людей. Люди обезумели от горя. Племя Таргитая, потерявшее вождя, обремененное слепцами, не успело уйти. И Варатеш нанес ему окончательный удар, уничтожив клан до последнего человека.

Виридовикс и Батбайян пасли овец далеко от шатров, иначе они, несомненно, погибли бы вместе с остальными. Вечером, когда они вернулись, их встретило ужасное зрелище, от которого кровь стыла в жилах и душа переворачивалась. Да, Варатеш в своем роде талант, прирожденный вождь. Он умудрился добиться железной дисциплины среди своих отщепенцев и убийц. Клан Волка был вырезан за несколько часов. Когда двое уцелевших возвратились к шатрам, бандиты уже исчезли. Все было кончено. Кончено навсегда.

Виридовикс и Батбайян медленно ехали сквозь мертвящую, неправдоподобную тишину. Негромкие слова отдавались в этой пустыне страшным эхом. Перебиты были все – даже маленькие собачки, что перебегали от шатра к шатру, подбирая объедки.

Виридовикс странно притих и замолчал. Лицо Батбайяна исказилось от муки. Горе было слишком глубоко для слов. То и дело один безмолвно кивал другому, когда видел труп кого-нибудь из близких.

У шатра вождя лежал Рамбехишт со стрелой под лопаткой. Рядом валялись три мертвых бандита – молчаливые свидетели того, что суровый хамор дорого продал свою жизнь. Может быть, он действительно хотел какнибудь отплатить Виридовиксу за то давнее поражение в кулачном бою? Никогда уже Рамбехишт не сможет сквитаться с верзилой-кельтом…

Желтый халат энари Липоксая промок от крови. Служанка Азарми лежала лицом вниз. Рядом валялась сорванная с нее одежда. Окончив потеху, бандиты пронзили женщину саблей.

Одно и то же страшное предчувствие охватило друзей. Они соскочили с коней и побежали к тому, что осталось от шатра Таргитая. Каркас пьяно накренился, половина деревянного основания была сломана. Худшие их опасения подтвердились. Мертвая Борэйн все еще сжимала в кулаке кинжал. Лезвие было в крови. Старая женщина сражалась, прежде чем умереть. Но она была уже в годах и располнела. Бандиты Варатеша просто зарезали ее. Сейрем так легко не отделалась.

Снова и снова проклинал свою память Виридовикс. Мука терзала его $chc, пылая красным огнем. Время шло, но легче от этого не становилось. Он слишком хорошо помнил, как увидел тело Сейрем… Если бы им не знать тех немногих дней любви. Если бы только умереть вместе с той, что подарила ему счастье.

– Грош цена моим пожеланиям, – сказал он самому себе. – О, будь же все проклято!

Горькая слеза скатилась по щеке Виридовикса. Батбайян повернулся на звук голоса.

– Нет смысла, – сказал он каменно. – Слеза замерзнет на лице. Будет больно.

Нынешним летом сын кагана еще был восторженным юнцом. За несколько недель он постарел лет на десять. Его лицо осунулось, морщины залегли на лбу и в углах рта…

В тот день Батбайян предложил Виридовиксу поджечь лагерь Таргитая.

– Это предупредит других пастухов. Кто-то еще мог остаться в живых, – сказал сын вождя. – Кроме того, огонь может приманить псов Варатеша.

Холодное жадное пламя загорелось в его единственном глазу. Он похлопал по своему луку.

Тогда они нашли удобное для засады место. Они хотели дорого отдать свои жизни и забрать с собой как можно больше врагов. Но бандиты не вернулись. Когда наконец стало ясно, что Варатеш не придет, Батбайян вскочил и сорвал с изувеченного глаза повязку.

– Когда я буду убивать их, – сказал он, бросив ее на землю, – пусть знают, кто я такой!

Он убил четверых, одного – вчера. Кельт – на одного меньше. Они жили изгоями. Наименьшая из всех превратностей судьбы, что постигли их после того, как война против Варатеша обернулась катастрофой.

Бандитский вожак и его головорезы владычествовали над степью. Как шакалы, преследовали они бывших вождей кланов. Но ни Виридовикса, ни сына Таргитая они так и не поймали.

А те появлялись и исчезали, как призраки. Исчезнувший козел здесь, убитый воин там, еще в одном месте пропажа двух лошадей. И метель заносила все следы… Виридовиксу еще никогда не доводилось жить столь суровой и тяжелой жизнью. И все-таки это была жизнь.

На ночь они с трудом поставили палатку. Руки в толстых рукавицах слушались плохо. Несмотря на то что палатка была разбита с подветренной стороны большого сугроба, сильный северный ветер проникал сквозь войлок. Закутавшись в одеяла, они придвинулись ближе к огню, на котором жарили куски баранины. Держать мясо свежим всю зиму совсем нетрудно, подумал Виридовикс. Главная трудность – разморозить его перед тем, как съесть.

Кельт обтер жир с подбородка и облизал пальцы. Попробовали бы римляне жить в такой холодине со своими сухими хлебцами и жиденькой кашкой. Красное мясо – вот единственное, что поддерживало здесь человеческую жизнь.

Вместо того чтобы вытереть жир, Батбайян растер его по лицу.

– Так не обморозишься. – В эти дни он говорил мало и только по делу.

– В другой раз, парень.

Виридовикс извлек свой меч и посмотрел, нет ли ржавчины. Из-за постоянной влажности она легко расползалась по металлу. Галл заметил на клинке маленькое красное пятнышко, но не понял, что это было: ржавчина или засохшая кровь.

– Не помешает смазать жиром и меч.

Где-то далеко завыл волк. Голос зверя звучал холоднее самой ночи. Одна из лошадей нервно захрапела.

– Утром опять пойдем на север? – спросил Виридовикс.

Губы Батбайяна растянулись:

– Где еще мы сможем зарезать двух-трех вонючих собак, как не на севере? И стад там больше.

Его единственный глаз сверкнул в отблеске костра. Вторая глазная впадина тонула в тени.

Угнетающее чувство бессмысленности охватило галла. Даже убивая врагов, они не могли вернуть к жизни того, кого потеряли.

– Неужели во всем этом есть какая-то польза? – в отчаянии закричал Виридовикс. – Мы рыщем вокруг, мы притворяемся, будто совершаем нужное дело, убивая этих негодяев по одному, по двое! Но клянусь богами, это всего лишь маленькая взятка нашей гордости. Мы так же способны причинить им большой вред, как одна мышка в хлеву может заставить крестьянина голодать.

– А что ты сделаешь? Сложишься пополам и подохнешь? – презрительно спросил Батбайян. Он свой выбор сделал: мстить до конца. – Мы не единственные в Пардрайе, кто с радостью удавил бы Варатеша его собственными кишками.

– Близко к истине, дружище. Они пытались разбить его в бою. И где теперь все эти вожди? А у прочих воли что у твоей овцы. Они последуют за тем, кто возьмет на себя труд их погонять. Кто посмеет сейчас напасть на победителя?

– Если хочешь – уходи! – сказал Батбайян. – Я выбрал. Я пойду по этой дороге один. По крайней мере, умру как мужчина. Если ты уйдешь, я не останусь без товарищей. Пардрайя велика.

– Но недостаточно велика, – возразил Виридовикс, уязвленный презрением хамора и желая, в свою очередь, уязвить его. – Недостаточно велика… – повторил он мягче и задумался. Его глаза расширились. – Скажи-ка мне, дружище Батбайян, смог бы ты сейчас отлепиться от Варатеша, если бы знал, что так твоя месть будет более полной? Покинул бы ты этого бандита – и Авшара тоже, – если бы я обещал тебе впоследствии их верную смерть? А может быть, и твою жизнь?

Батбайян пронзительно посмотрел на кельта, словно желая вырвать у него смысл этих слов.

– Мне не важно, когда умереть: сейчас или позже. Но заставь меня поверить, что кровная месть свершится – и я последую за тобой до края Пардрайи…

– Именно это тебе и придется сделать, – сказал галл.

– Проклятие! – вскрикнул Горгид, хватаясь за свою новую шапку из меха выдры. Поздно. Ледяной ветер сорвал ее с головы и покатил по земле. Ругаясь, грек побежал следом. Его уши жгло морозом.

Один из аршаумов засмеялся:

– Убей ее! Стреляй из лука! Скорее, не то убежит совсем! Проткни ее мечом!

Подняв убежавшую шапку, грек отряхнул снег, несколько раз ударив ею о колено. Затем нахлобучил по самые уши и снова выругался – предательский холодный комок выпал из шапки и покатился по шее.

Скилицез дернул углом рта, а Гуделин даже и не пытался скрыть усмешку.

– Теперь ты видишь, почему все кочевники – что к востоку от Шаума, что к западу – клянутся духами ветров.

Гуделин хотел всего лишь пошутить, но Горгид внезапно заинтересовался:

– А ведь верно! Так они и говорят. Я не обратил внимания.

Он снял восковую табличку, висевшую у него на правом боку, где большинство носило кинжал, и осторожно нацарапал заметку. На таком морозе кусочки воска кололись, отваливаясь от деревянной основы.

Когда Горгид пожаловался Аригу на погоду, старший сын кагана фыркнул:

– А, все это ерунда. В одну из таких зим, много лет назад, один всадник отправился в путь без запасных лошадей. И вот его лошадь сломала ногу. Он хотел крикнуть, позвать на помощь, но в степи было так холодно, что никто не услышал его, пока не настала весна и крик не оттаял. Правда, тогда было уже слишком поздно.

Ариг поведал эту историю со столь многозначительным видом, что Горгид решил записать ее. Правда, грек добавил:

– Не очень-то я верю тебе.

С другой стороны, Геродот немало подобных историй протащил в свою книгу. Стало быть, и для Горгида сгодится.

Из палатки, ковыляя и опираясь на плечи Дизабула, вышел Аргун. Ариг !`.a(+ на брата недоверчивый взгляд и громко закричал, требуя тишины. Всадники кольцом окружили своего вождя. Остальные аршаумы, привлеченные происходящим, подошли ближе. Через толпу провели лошадь кагана.

– Поглядим, сможете ли вы хоть раз действовать заодно, – сказал Аргун своим сыновьям.

Дизабул дернул губой, Ариг сжал зубы. Но вдвоем они дружно усадили отца в седло. Руки Аргуна ласково погладили поводья – он не мог прикасаться к ним так долго! Ноги все еще не повиновались старому кагану. Ариг помог отцу вдеть их в стремена, а после привязал, чтобы они не выскальзывали. Но, несмотря на это, гордая улыбка скользила по лицу кагана.

Громкие радостные крики понеслись по рядам кочевников, когда они вновь увидели своего вождя на коне. Для аршаумов человек, который не мог сесть в седло, жив лишь наполовину.

– Принеси штандарт! – велел Аргун воину, который подал ему копье с длинным черным халатом Боргаза. Аргун поднял его так высоко, что даже самые отдаленные зрители смогли увидеть это знамя.

– На Машиз! – крикнул Аргун.

Аршаумы мгновение молчали, а потом отозвались на боевой клич, взметнув в воздух луки, сабли и копья.

– На Машиз! На Машиз! На Машиз!

Крики звенели в ушах Горгида.

– Ма-шиз! Ма-шиз! Ма-шиз!

Кочевники помчались к своим коням, оставив истоптанным большое пространство. Скилицеэ, улыбаясь, сел в седло.

– В конце концов, не так уж важно, возьмут они Машиз или нет, – сказал он Гуделину. – Вулгхаша в любом случае прошибет пот, когда он выступит против нас.

– В такую погоду никого не может прошибать пот, – убежденно сказал бюрократ, вскарабкиваясь на коня. – Лучше бы нам все-таки не подохнуть и не отморозить себе ничего… Иначе моя любовница будет очень разочарована.

– Любовница? А как насчет твоей жены?

– Жена! Она-то по завещанию получит все мое добро.

Скилицез хотел добавить что-то еще, но новые крики кочевников заглушили его слова.

Со штандартом в руке Аргун двинулся на восток, держась в высоком седле очень прямо. Только крепко сжатые губы выдавали, как трудно давалась старому кагану эта величавая осанка. Как обычно, оба его сына скакали по правую и левую руку от отца. Возможно, подумал Горгид, каждый из них не хотел оставлять другого с отцом наедине.

Аршаумы, по одному и отрядами, следовали за вождями. Гуделин очень хотел ехать на крытой телеге позади кагана, но Скилицез был решительно против.

Несмотря на свою железную волю, Аргун не выдержал такой скачки слишком долго и поехал медленнее. По дороге Аргун забрасывал Скилицеза вопросами о земле, расположенной к востоку от Шаума.

Разговоры о методах ведения войны в горах и степи вскоре осточертели Горгиду. Несмотря на то что каган проводил своего спасителя разочарованным взглядом, грек решительно отправился на поиски Толаи. Он хотел бы вдоволь наговориться с шаманом о лекарственных растениях. Такая тема куда ближе его сердцу.

– Одни из корней, что ты мне дал, пахнет как… – Горгид запнулся: он не мог подобрать слова на языке аршаумов. – Он оранжевый, вот такой длины и чуть толще большого пальца.

– Морковь, – понял шаман.

– Спасибо. У нас ее только едят. Больше ничего. А вы – для чего используете?

– Смешиваем с ночным суланумом и корнями руты, еще туда – дикий мед. Лечит от… – Толаи произнес слово, которого грек не знал. Шаман усмехнулся и сделал жест, после которого сомнений не осталось.

– От геморроя, понимаю.

Для аршаумов, которые не слезали с седла, эта болезнь могла стать $.".+l-. крупной неприятностью.

Грек уточнил:

– Эту мазь вы принимаете внутрь… едите? Или… э-э… Кладете туда, где… м-м… где болезнь?

– Делаем кашицу, кормим больных. А чтобы класть туда, где болезнь, есть мазь из гусиного жира, яичного белка и сока диких роз. Растираем больное место. Смягчает.

Горгид наклонил голову в знак согласия.

– Попробуй добавлять к этому снадобью немного меда. Мед обычно очень помогает. Это очень хорошее противовоспалительное.

Подобные беседы доставляли греку куда больше удовольствия, чем ожесточенные споры о том, как лучше перебить какую-нибудь засаду на горной тропе.

Спустя некоторое время Горгид ощутил чувство вины. Все-таки он явился в степи как историк, а не как врач. И потому перевел разговор на другую тему.

– Скажи, Толаи, почему ваш народ и хаморы так не похожи друг на друга?

Толаи нахмурился.

– Зачем народу аршаумов быть сходным с «волосатыми»? – В его голосе прозвучало столько же пренебрежения, сколько в тоне Горгида, когда тот говорил о «варварах».

– Я не хочу обидеть. Мне интересна причина, – поспешно сказал Горгид. – Я чужеземец. Я вижу: вы живете в степи. Одна местность, один климат. Мне удивительно, почему вы столь не похожи – и внешне, и обычаями.

Если доктрина Гиппократа, изложенная в трактате «Воздух, вода, местность», правильна, то хаморы и аршаумы должны быть похожи между собой. А в теории Гиппократа Горгид всегда свято верил.

Однако Толаи основывался на совершенно иных теоретических предпосылках. Убедившись в том, что грек не хочет задеть его самолюбия, шаман охотно разъяснил:

– Я расскажу почему. Мы, аршаумы, – первая раса людей, появившихся в степи. И вот один из наших мужчин тосковал без жены. Он переспал с козой. От этого союза родились все хаморы. Вот почему они так отвратительно волосаты. Вот почему!

Горгид внезапно пожалел о том, что отрастил бородку. Он записал рассказ Толаи, раздумывая о том, что Гиппократ в очередной раз не слишком преуспел: великий медик писал, что степные кочевники – плотные, полноватые люди с бедной растительностью на лице и красноватой кожей. Хаморы соответствовали первой половине характеристики, аршаумы – второй. Но ни одно из племен не подпадало под описание целиком.

Грек задумчиво потер ложбинку между большим и указательным пальцем.

– Знаешь что, Толаи… Расскажи мне побольше об этой козе!

x x x

Виридовикс пытался рассмотреть Шаум сквозь воющую метель.

– Где же кончается эта проклятая река? – крикнул он возмущенно, будто Батбайян нарочно спрятал противоположный берег Шаума.

– О, – отвечал хамор, – там, где ей надо. Пройти по льду легко. Трудно уговорить дьяволов на том берегу не убивать нас.

Предложение Виридовикса просить помощи у аршаумов ужаснуло молодого хамора, хотя, казалось бы, теперь на всем белом свете не осталось такого, чего бы он испугался. Страшными сказками об аршаумах хаморские матери издавна пугали непослушных детей.

Галл сделал вид, будто не замечает мрачного настроения друга.

– Сперва одна забота, потом другая. Перейдем на тот берег – тогда и будем думать о тех, кто живет на той стороне.

Он не дал Батбайяну времени возражать. Просто пригнулся к гриве коня и поскакал к Шауму. Покачав головой, Батбайян последовал за ним.

Будь Виридовикс более опытным всадником, он не помчался бы галопом вниз по склону через метель. Земля была покрыта густым снежным одеялом. Bиридовикс летел под уклон, к реке. Лошадь дико заржала, когда ее копыто провалилось в невидимую нору, и повалилась набок, увлекая за собой всадника. Виридовиксу повезло: хотя дыхание его пресеклось, когда он ударился о землю, снег смягчил падение. Галл отделался ушибами. Но он услышал, как хрустнула нога лошади.

Пока Виридовикс барахтался в снегу, неловко поднимаясь, Батбайян успел соскочить с седла и прикончить несчастное животное. Над горячей кровью поднялся пар.

Батбайян повернулся к галлу:

– Помоги разделать. Мы возьмем, сколько сможем унести.

Виридовикс вытащил из ножен кинжал. Он не слишком жаловал жесткое клейкое лошадиное мясо, но это было куда лучше, чем пустой желудок. Когда мрачная работа была закончена, Батбайян сказал только:

– Будем ехать по очереди. Конный проложит дорогу пешему.

Он не стал тратить времени на то, чтобы устроить Виридовиксу выволочку. Кельт и сам хорошо понимал, чего стоило им его легкомыслие. Теперь они обречены тащиться со скоростью пешего, а единственная лошадь понесет на себе вооружение и припасы.

Шаум был медленной рекой. Зимой его воды сковывал лед. Но в середине оставалась полоска воды – около двухсот метров шириной. Куски льда с шуршанием и треском наползали друг на друга. Течение относило их дальше, на юг.

Кельт содрогнулся, глядя на черную воду.

– Нет смысла и пытаться переплыть, – сказал он. – Мгновение – и ты еще одна льдинка.

– Посмотри туда, – сказал кочевник, указывая чуть ниже по течению реки.

Большая льдина плыла по стремнине, едва не касаясь края ледяного поля на их стороне. Вода перекатывались через нее. Льдинки поменьше ударялись о ее края. И все же все вместе они составляли своеобразный мост.

– Мы не сможем перетащить лошадь, – сказал Виридовикс.

– Нам это не удалось бы в любом случае. Она провалится под лед там, где человек распластается на животе и проползет. Ты все еще веришь в свой безумный план?

– Да.

Батбайян соскочил со своей лошади и ласково коснулся ее ноздрей. Прежде чем Виридовикс сообразил, что он хочет делать, хамор перерезал ей горло. Животное закашлялось, страшно напоминая предсмертный хрип человека. Ноги лошади подогнулись, она рухнула в снег.

– Ты рехнулся? – закричал Виридовикс.

– Нет. – Интонация Батбайяна вдруг странно напомнила Виридовиксу о рассудительных римлянах. – Лошадь не сможет перейти с нами за реку. Мертвая, она принесет нам больше пользы, чем живая. Не стой, как дурак, с разинутым ртом. Помоги снять шкуру.

Нож Батбайяна уже делал свою работу. Виридовикс помогал ему. Он все же серьезно подозревал, что друг сошел с ума.

Но Батбайян хорошо знал, что делал. В снятую шкуру, как в мешок, он сложил мясо, палатку и вещи – свои и кельта. Завязав мешок сыромятной веревкой, Батбайян прикинул его на вес.

– Легче человека, – сказал он удовлетворенно. Добавил еще связку веревок. – Видишь? Мы потащим его за собой, чтобы меньше давить на лед.

– Ты просто умница, не так ли? – восхитился Виридовикс. В своих галльских лесах он смог бы импровизировать не хуже. Но здесь, в степи, нужно быть хамором, чтобы обходиться тем немногим, что у них имелось.

Батбайян только отмахнулся. Похвала была для него пустым звуком. Он потащил мешок вниз по течению Шаума, пока не дошел до места, где лед наползал на берег. Виридовикс следовал за ним. На самом краю реки хамор передал ему веревку.

– Держись за нее. Я пойду первым. Отгребу снег. Надо посмотреть, крепок ли лед.

– Может, лучше мне идти первым? – спросил галл, желая сделать хоть что-нибудь важное.

Но Батбайян просто сказал:

– Я легче.

На это у кельта возражений не нашлось.

Хамор осторожно ступил на лед. Замерзшая река могла нести на себе человека, но Батбайян шел очень медленно, ставя ноги на скользкий лед как можно аккуратнее.

– Если я поскользнусь, ничего хорошего не выйдет, – проговорил он с напускной беззаботностью.

– Точно, – сказал Виридовикс. Он изо всех сил старался подражать хамору.

Позади послышалось громкое рычание. Стая голодных волков набросилась на останки мертвой лошади. Галл оглянулся, но в пурге не увидел зверей. Слышал только, как кости хрустят на зубах.

– Ты не мог бы идти немного быстрее, мой милый Батбайян?

– Нет. – Кочевник даже не повернул головы. – Лед опаснее волков. Звери не станут преследовать нас. У них есть две лошади.

– Надеюсь, ты прав. Если меня сожрут, никогда тебе не прощу.

На всякий случай кельт посмотрел, хорошо ли меч выходит из ножен. Мысль о том, что придется схватиться с голодными волками на предательски скользком льду, пробрала его холодом. Она пронизывала хуже колючего северного ветра.

Вот хищники нашли вторую лошадь. Все больше и больше волков подбегало к неожиданному пиршеству. Виридовикс отчетливо слышал за спиной их рычание. Теперь он мог и увидеть их на берегу. Выругавшись, кельт наполовину вытащил меч из ножен, когда серая тень метнулась к замерзшей реке. Лапы зверя разъехались на льду, и он растянулся на брюхе. С воем волк отскочил назад и вернулся на берег.

– Тебе здесь нравится не больше, чем мне, ты, зверюга, – обратился к нему Виридовикс.

– Помолчи, – бросил Батбайян. – Не отвлекайся. Здесь становится опасно.

Они вышли на середину реки. Хамор выбирал дорогу как можно осмотрительнее. В полыньях чернела вода. Хамор тщательно обходил их, выискивая лед, достаточно крепкий для человека. Наконец он вздохнул. Шаум побеждал.

– Похоже, дальше хорошей дороги нет, – сказал упрямый Батбайян и распластался на льду всем телом.

Толстая куртка спасала от холода живот Виридовикса, но колени обожгло прикосновение льда. Холод пробрался даже сквозь одежду. Память на миг вернула кельта в те давние дни, когда он вместе с другими ребятишками катался на салазках по замерзшему пруду. Он вспомнил радостные крики детей, голые ветви деревьев… Но здесь не было никаких деревьев.

Виридовикс пополз, извиваясь, чтобы догнать Батбайяна. Они были уже совсем близко друг от друга. Наконец оба друга достигли края ледяного поля. На близком расстоянии льдины казались куда менее надежным «мостом», чем виделось с берега.

Батбайян махнул кельту рукой, чтобы тот остановился.

– Нам нужно перебираться как можно быстрее. Не знаю, как долго выдержит нас лед.

– А что, если мы разломаем его пополам?

Хамор пожал плечами:

– Тогда у нас будет плот. Может, сумеем подгрести к тому берегу.

И Батбайян приготовился к прыжку. Он приземлился на большую льдину, застонавшую под тяжестью человека. Вторым отчаянным прыжком он перебрался на следующий кусок льда.

Как только кочевник перепрыгнул, на первую льдину, волоча за собой мешок, вскарабкался Виридовикс. Льдина угрожающе накренилась. Неожиданное движение напомнило галлу о шаткой палубе корабля.

– Только не сейчас, – сказал он себе, пытаясь подавить дурноту. Ледяная вода промочила его штаны. Он взвыл и двинулся вперед.

Тонкий лед трещал под тяжестью кельта. Сеть трещин быстро разбегалась по льдине. Собрав все свои силы, кельт неловко перескочил на a+%$cnicn льдину. Между обломками той льдины, откуда только что выбрался кельт, быстро росли полосы черной воды.

Батбайян ехидно наклонил голову:

– Что оборачиваешься? Забыл там что-то ценное?

– Только наковальню. – Виридовикс слабо улыбнулся.

Новый кусок льда оказался толще предыдущих, что не делало его менее опасным. Льдина закрутилась под тяжестью двух человек.

Батбайян перескочил на большую толстую льдину, которая была частью берегового льда, и удовлетворенно крякнул. Он протянул руку Виридовиксу, помогая тому перебраться.

– Прими мою благодарность, – сказал галл. – Одна ладонь совсем деревянная от холода.

– Если древесина не промокла, будет огонь на том берегу, – обещал Батбайян. Впервые за время их опасной переправы в его голосе прозвучала уверенность в том, что они действительно сумеют что-то сделать.

У Виридовикса был жуткий момент, когда вся его левая рука провалилась по плечо сквозь тонкий лед и погрузилась в холодную воду Шаума. Он ожидал, что мешок сейчас уйдет под воду и утянет его за собой. Но тонкое место во льду, по счастью, оказалось небольшим.

Виридовикс засунул онемевшую руку под теплую куртку, чтобы согреть ее хоть немного. Потом до него донесся голос Батбайяна. Тот кричал:

– Берег!

Виридовикс выскочил на берег, рухнул в снег и лежал, как рыба, широко раскрывая рот. Хамор принялся развязывать мешок. Лошадиная шкура стала на морозе почти каменной.

Батбайян забил рукояткой кинжала колышки палатки. Земля тоже окаменела подо льдом. Виридовикс пытался помогать правой рукой. Кое-как они натянули на колышки свою войлочную палатку, а затем залезли в нее и застонали от облегчения. Наконец хоть что-то укрывает их от нескончаемого холодного ветра. Работая в толстых рукавицах на удивление аккуратно, Батбайян открыл костяную коробку, где хранил кору и сухие листья, и внимательно осмотрел содержимое.

– Ага, – сказал он.

Поворошив свои вещи, он нашел кресало и трут. Затем разгреб снег, подобрал два плоских камня и положил на них кору, чтобы та не стала влажной от сырой почвы. После нескольких попыток хамору удалось разжечь огонь. Он наскреб жир со стен мешка из лошадиной шкуры, добавил немного жира, снятого с кусков мяса. Жир плавился, вонял, но горел.

– Чего бы я сейчас не отдал за несколько горстей кизяка, – сказал Батбайян.

Виридовикс придвинулся ближе к огню, пытаясь согреть промокшую левую руку.

– Срежь немного мяса и поджарь, – сказал он, стуча зубами. – Даже лошадиное мясо согреет мое голодное брюхо. А если тебе охота помечтать о сухом дерьме, что ж – полный вперед, желаю успеха и много радости. Лично я намерен грезить о горячем пряном вине, благодарю покорно.

На восточном берегу Шаума волк настороженно поднял голову. Глухое рычание вырвалось из его горла. Зверь ощерился, а шерсть на загривке поднялась дыбом. Потом рычание оборвалось. Волк заскулил и отскочил от приближающегося всадника. Стая рассыпалась и помчалась по берегу замерзшей реки.

Всадник соскочил с коня. Белоснежные одежды, развевающиеся в вихре пурги, сами почти превратились в неистово летящий снег. Подбоченясь, он уставился вдаль. Конечно, отсюда он не мог разглядеть маленькую войлочную палатку, Но он знал: она там. На этот раз могучий рост и тяжелые доспехи обернулись против него. Такому тяжелому человеку не перейти сейчас Шаум. Он мысленно прощупал лед, ощутил его холод и хрупкость. Нет, не выдержит.

Авшар выругался, сперва на гортанном хаморском языке, потом на архаическом видессианском – медленно, с ненавистью.

– В таком случае мою работу завершит зима, – произнес он на том же языке. – Скотос, полагаю, окажет такую малую услугу своему преданному слуге.

Он вскочил в седло, резко повернул коня и понесся на восток.

Волки не скоро еще вернутся на это место.

x x x

Связанные вместе, чтобы не потерять друг друга в буране, Батбайян и Виридовикс тащились на запад. Шаумкиил лежал перед ними, такой же ровный и безмолвный, как Пардрайя. По крайней мере, здесь не было опасности, что они станут ходить кругами. Пока они держатся ветра, дующего в правый бок, они не могут сильно ошибаться в направлении.

Аршаумов они до сих пор не встретили. Виридовикса это бесило, а Батбайяну доставляло тайное облегчение. В глубине души молодой хамор до сих пор верил в то, что аршаумы имеют три метра росту, а изо рта у них выступают клыки.

Возможно, аршаумы и могут съесть в один присест барана и выплюнуть после этого череп и позвоночник. Но они, во всяком случае, пасут овец. И этим не слишком отличаются от хаморов.

Путники набрели на дюжину овец, видимо, отбившихся от большого стада. Виридовикс ел жареную баранину так долго, что с отвращением вернулся потом к конине.

Батбайян сшил из овечьих шкур два плаща, которые можно было накинуть поверх полушубков. Немного дополнительного тепла было просто необходимо. Нынешняя зима оказалась самой лютой на памяти Батбайяна.

Для Виридовикса их ледяной переход превратился в нескончаемый кошмар. Только снег, только жестокий ветер, леденящий тело, только бесконечные пустые дни. И ни единого проблеска солнца или звезд – все скрыто густыми темными облаками. На видессианском плато случались ураганы и покрепче. Но то были просто ураганы. Они имели начало и конец. Этот же снежный буран длился бесконечно, как будто весна никогда больше не вернется в мир.

– Мне кажется, что буран идет за нами по пятам! – крикнул Виридовикс, пытаясь перекрыть вой метели.

– Что?! – крикнул в ответ Батбайян. Их разделял всего метр, но ветер унес слова кельта.

– Я говорю, буран хочет нас добить, когда мы устанем.

Виридовикс предполагал выразиться в переносном смысле, но внезапно подумал: это может оказаться и правдой.

Батбайян повернулся и произнес чье-то имя. Галл не расслышал. Но он знал. Его пробрала дрожь. Он снова подумал о том, чтобы выбросить зачарованный меч. Никогда еще Виридовикс не был так близок к тому, чтобы расстаться с галльским оружием.

Буря сделалась еще яростнее, словно перед всеми желала признать Авшара своим творцом. Колючий снег летел в глаза Виридовиксу. Он закрывался рукавицами, пробираясь вперед, как слепой. Ураганный ветер мешал каждому шагу. Они брели точно сквозь океанский прибой. Наконец жестокий порыв ветра остановил путников. Идти стало практически невозможно.

– Палатка! – крикнул кочевник. – Ураган убьет нас, если мы не укроемся.

Виридовикс бранился, пытаясь вбить колышки. Земля замерзла так, как будто не желала принимать их. Наконец им с Батбайяном удалось натянуть войлок. Как животные, заползающие в логово, они забрались в укрытие. Беснующийся ветер, казалось, завыл еще громче, едва только жертвы скрылись от его ярости. Виридовикс несколько раз ударил сапогами о землю. Хотя обувь была выложена изнутри войлоком в четыре ряда, пальцы онемели.

– Теперь я понимаю, почему ты грезил о кизяке, – сказал Виридовикс. – Костер из овечьего дерьма лучше, чем никакого.

– Этот костер все равно будет последним, – спокойно сказал Батбайян.

К большому удивлению кельта, кизяк горел дольше и чище, чем жир. Виридовикс колебался почти целый день, прежде чем начать есть мясо, /.$ amp; `%-.% на огне из дерьма, но в конце концов голод взял свое.

От костра начало распространяться тепло. Сосульки, повисшие на рыжих усах, стали оттаивать. Виридовикс вытер лицо рукавом. Шерсть полушубка была грязной и жирной, но это его уже не беспокоило.

– Опять конина, – проворчал кельт.

– Она тоже кончается, – заметил Батбайян. – Тебе она понравится больше, чем пустой желудок.

– И то правда, – отозвался Виридовикс. Он отрезал кусочек мяса и подержал его на ноже над огнем. В животе забурчало. – Ну вот, мое брюхо тоже так думает.

В этот момент плохо забитый колышек выскочил из земли. Ветер метнул его в стену палатки, как камень, запущенный из плащи. Батбайян тревожно вскинул голову.

– Надо вбить его обратно! – крикнул он. – Иначе…

Вылетел второй колышек. Батбайян резко вскочил на ноги. Снежная буря взревела и подняла войлок. Виридовикс попытался схватить его. На миг ему это удалось. Затем с издевательским хохотом ветер вырвал палатку из его рук и понес ее по степи, как большого воздушного змея.

– За ней! – отчаянно крикнул Батбайян. – Мы и дня без нее не проживем!

И исчез в гудящем буране. Виридовикс бросился следом. Но он не прошел и двадцати шагов, когда понял, что попал в беду. Снова и снова он звал хамора. Батбайян был совсем рядом, но он словно исчез с лица земли.

В отчаянии Виридовикс принялся вопить, как кричат кельты на поле боя. Ему никто не ответил. Ветер уносил его голос.

Тогда он побежал назад. В этом буране Батбайян мог находиться у него за плечом и не видеть его.

Наконец Виридовикс остановился, растерянный. Если Батбайян схватил улетевшую палатку, то как он поступит? Останется на месте и будет ждать Виридовикса? Или понесет ее к тем колышкам, которые остались вбитыми в землю?

– Чума на этот проклятый буран, – пробормотал кельт. – Что бы я ни решил, все будет неправильно.

Он полез за пазуху и вытащил халогайскую монетку, которую выиграл в кости и хранил на счастье. Когда он разжал пальцы, ему ухмыльнулся дракон с обратной стороны монеты.

– Тогда – к колышкам.

Ледяной ветер обжигал хуже огня. Хотел бы Виридовикс, чтобы борода у него отросла погуще! Кельт пытался идти по своим следам, но пурга уже почти замела их. С каждым шагом они становились все менее заметными. Виридовиксу казалось, что колышки близко, но тут следы исчезли совсем. Виридовикс подавил подступающую панику. Ведь должен быть какой-то выход!

Ветер! Если направление ветра неизменно, им можно пользоваться как компасом и пойти назад по прямой. Но ветер, должно быть, сменил направление. Через некоторое время Виридовикс понял, что ушел слишком далеко.

Теперь кельт слепо брел наугад, надеясь, что удача поможет там, где бессилен рассудок. Но и этого не случилось.

Виридовикс остановился, скрестив на груди руки. Он понятия не имел, что делать. Ни еды, ни огня, ни укрытия. Тепло постепенно уходило из тела. Батбайян прав: буря может убить человека. Если бы только прекратился густой снегопад, если бы только можно было видеть, что делается в двух шагах от тебя! Виридовикс замотал головой, как растерянный медведь. Снежная пурга, похоже, собирается выть вечно.

Пытаясь найти защиту от страшного урагана, Виридовикс начал разрывать сугроб. Однако ветер почти сразу разметал его. Минут через десять упорных трудов кельт соорудил стенку высотой почти по грудь и скорчился за нею. Самодельное укрытие не спасет, если ураган не окончится скоро. Виридовикс знал об этом.

Смерть подкрадывалась к нему незаметно. Он едва понял, что не чувствует уже носа и ступней. В своем роде это было облегчение: по крайней мере, теперь они не болели. Мысли стали вялыми. Кельт провалился в безразличие. Он знал, что умирает, но сил бороться больше не имел. Он "a%#$ полагал, что будет сражаться со смертью до конца. Но холод сорвал одну за другой все линии обороны и в конце концов не оставил Виридовиксу ничего. Кельт не заметил, как закрыл глаза. На что ему было смотреть? Он заснул, погрузившись в ледяное оцепенение.

– Какой ужасный буран! – Гуделин с трудом перекрикивал вой ветра.

– Ты-то что жалуешься, Пикридий? – спросил Скилицез. – Тебе с твоим жирком теплее, чем любому из нас.

Офицер наклонился в седле, пригибаясь к правому боку лошади, чтобы хоть немного укрыться от ветра.

Жестокая сила степной зимы холодила сердце Горгида, как ветер студил его тело. Сын теплого Средиземноморья, он плохо был подготовлен к бесконечным милям по льду и снегу. Они страшили его больше, чем внезапная смерть на поле боя. Ничего удивительного, если видессиане изображают обиталище Скотоса эдаким ледяным логовом.

Повернувшись к Аргуну, грек спросил:

– Эти бураны у вас всегда такие свирепые?

Лицо кагана, как и его собственное, было смазано таким густым слоем жира, что лоснилось даже в пасмурном свете.

– Я видел несколько таких же сильных буранов за жизнь, – ответил каган. – Но не помню, чтобы ураган длился так долго. И он становится все хуже, чем дальше мы двигаемся на восток. Это очень странно. И непонятно. Обычно самая суровая зима – на западе.

Метель осыпала Аргуна снегом. Каган закашлялся, плотнее заворачиваясь в длинную шубу из овечьей шерсти. После отравления Аргун ощущал холод сильнее, чем его соотечественники. Но с губ владыки не сорвалось ни единой жалобы. Он ни разу не попросил, чтобы армия замедлила продвижение.

Двое разведчиков промчались назад через ряды кочевников – один чуть позади другого. Они направлялись к кагану. Один из них наклонил голову и заговорил с легким презрением к своему сообщению:

– Мы нашли в снегу «косматого», повелитель. Он спал. Рядом с ним чужеземец. Тоже спал.

Брови Аргуна взметнулись вверх:

– Хамор? На нашем берегу Шаума?

– Бандит? – резко спросил Скилицез.

– А, у него нет лошади. Не так давно он потерял глаз. Отвратительная морда. Просто косматый дурак, завернутый в войлок.

– Пес с ним, – вырвалось у другого разведчика, когда он подъехал к кагану. Он был моложе, и в глазах у него искрилось веселье. – Расскажи лучше об огненном демоне!

Первый разведчик сказал грубо:

– Провались под лед с твоим огненным демоном! Если он и демон, то буря покончила с ним навеки. Он замерз насмерть! Чему тут удивляться. Лег в снег в одном только полушубке. Дурак!

– Нет, дай сказать. Он необычный, – настаивал младший. – Где ты видел таких людей, чтобы волосы – как бронза, чтобы усы – как медь?

Горгид, Скилицез и Гуделин в голос вскрикнули. Разведчик вздрогнул. Он явно не ожидал такой реакции на свое сообщение. От дружного вопля лошадь Аргуна слегка попятилась.

– Наш это… Там – друг! – сказал Горгид кагану, от возбуждения перезабыв все правила грамматики.

– Да, это может быть только он, – кивнул Скилицез.

Горгид резко повернулся к разведчикам.

– Вы оставили его там замерзать, кретины?

– Пошел бы ты сам под лед и подальше, хвостом быка твою мать! – отреагировал старший разведчик. – Какое нам дело до чужаков на земле аршаумов?

Судя по злому взгляду, которому он удостоил грека, было ясно: Горгид включен в число презренных «чужаков на земле аршаумов».

Но тут Аргун заревел громовым голосом:

– Придержи язык, собака! Эти чужеземцы – наши союзники! Этот человек спас мою жизнь! Если их друг умрет, ты пожалеешь, что родился на свет!

– Проводите меня к нему, – быстро сказал Горгид.

Разведчики безмолвно повернули лошадей.

– Галопом, будьте вы прокляты! – прикрикнул грек.

Все трое пришпорили коней. Снег полетел из-под копыт. Гуделин и Скилицез неслись следом. Они миновали авангард и погрузились в гудящую снежную пыль.

Горгид пытался понять: как это кочевники разбирали дорогу? Откуда им знать, куда ехать – в этой бесконечной завывающей белой пустыне? Они ориентировались по ветру и каким-то только им одним известным приметам. Ветром жгло глаза. Горгид смахнул набежавшую слезу. Нос уже казался сосулькой, несмотря на толстый слой жира. Все эти плосколицые кочевники куда лучше приспособлены для суровой степной зимы.

– Там! – сказал один из разведчиков, указывая на столбы взвихренного снега.

Сначала грек заметил коней, затем – соскочивших с них аршаумов. Подойдя ближе, грек обнаружил, что один из стоявших людей был хамором – судя по густой бороде. Но Горгид мгновенно забыл о человеке из Пардрайи. Если этот парень еще достаточно жив, чтобы шевелиться, то в ближайшие несколько минут явно не помрет.

– Прочь с дороги! – крикнул грек, спрыгивая с лошади.

Трое аршаумов, стоящих возле неподвижной фигуры, простертой на снегу, вскочили, хватаясь за сабли. Разведчики, прибывшие с Горгидом, закричали – видимо, объясняя товарищам, кого привезли с собой.

Горгид уже ничего не видел и не слышал. Он склонился над застывшим Виридовиксом. Когда он осторожно перевернул кельта на спину, ему показалось, что тот умер. Кожа была бледной и холодной, голова безвольно моталась, как у младенца. Похоже, он не дышал.

Грек взял лицо Виридовикса в ладони. Точно так же держал он Квинта Глабрио, когда шальная стрела убила его друга. Он ничего не мог сделать. Только беспомощно сидеть рядом и проклинать свои знания и опыт. И вот другой человек, который тоже ему дорог. И снова Горгид не в силах его спасти. Проклятие, на роду ему, что ли, написано оставаться ни на что не годным костоправом? Горгида охватил гнев. Вся прожитая жизнь предстала ему бессмыслицей и тщетой.

Внезапно ему показалось, что он чувствует слабое биение пульса на горле Виридовикса. Пульс был почти незаметным, Горгид едва поверил в чудо…

Впоследствии он так никогда и не понял, что делал дальше. Некогда упрямая приверженность голой логике приводила в отчаяние Нейпа, когда жрец пытался обучить рационалиста-грека видессианскому искусству исцеления. «Перестань думать! Выброси из головы все как и почему! – заорал на него однажды Нейп, обычно такой терпеливый. – Ты должен просто знать, что можешь это сделать! Только тогда ты сделаешь это!»

Для грека подобное объяснение было хуже, чем никакого. Он ни разу не добился успеха.

Может быть, окажись Квинт Глабрио тяжело ранен, Горгид сумел бы вырваться за жесткие рамки рационализма и перестал бы наконец везде искать причины и следствия. Но Глабрио был мертв, а даже видессианские жрецы-целители не умели возвращать мертвых к жизни.

И тогда Горгид отвернулся от их искусства – как он тогда думал, навсегда.

Но теперь отчаяние подняло его душу из тех мрачных глубин, где он ее похоронил, и смело все преграды. Осталось одно – жгучее и яростное желание спасти друга.

Увидев, как Горгид замер над Виридовиксом, Гуделин остановил аршаума, который уже собирался тронуть грека за плечо.

– Шаман, – сказал чиновник, указывая на Горгида. – Оставь его.

Раскосые глаза аршаума расширились. Он кивнул и отступил на шаг.

Горгид, уставившийся в белое лицо кельта, даже не расслышал этого короткого диалога. Он чувствовал, как воля собирается в узкий пучок. Он концентрировал силу, точно собирал линзой солнечные лучи. Это был тот самый первый шаг, на котором раньше грек всегда спотыкался.

Его воля рванулась вперед прежде, чем он попытался направить ее на больного. Он стал посредником, проводником энергии.

Сейчас он ощущал слабеющее тело Виридовикса как свое собственное. Его леденил холод, мороз сковывал его пальцы и лицо, проникал до самых внутренностей. По его жилам медленно текла охладевшая кровь.

Первый головокружительный порыв едва не утопил грека в чужом страдании. Он как будто потерял себя в умирающем Виридовиксе. Но упрямое желание спасти не позволило захлебнуться в боли. Горгид не терял памяти о том, кто он такой на самом деле, какие бы глубокие чувства ни терзали в этот миг его душу.

Связь потекла в обоих направлениях. Ощутив в своих венах холодную кровь Виридовикса, грек протянул назад лучик, возвращая больному тепло. Теперь он понимал, что делает. Ускорил биение сердца. Послал комок жара в живот. Направил струю тепла в руки, ноги. Заставил легкие сжиматься и расслабляться – они почти не вдыхали холодный воздух. Почувствовал обмороженные пальцы, щеки, уши, веки, согрел их постепенно и осторожно. Дал свежему потоку крови прилить к коже.

Этими весьма приблизительными, неточными словами он позднее попытался объяснять остальным случившееся. Во время кризиса слова ничего не значили. Уровень, на котором происходило исцеление, был в десятки раз выше любых слов.

И вот кельт заворочался под руками, как в беспокойном сне, забормотал, явно протестуя. И вдруг глаза – зеленые, как галльские леса, – распахнулись.

Только тогда Горгид наконец понял, что он сумел сделать. Его захлестнула неистовая радость и вместе с ней – страшное утомление, плата за исцеление.

Виридовикс не предполагал, что когда-нибудь ему доведется проснуться. И уж тем более не надеялся обнаружить в своем измученном теле ощущение бодрости. Когда он потянулся, то – о чудо! – почувствовал, что тело отвечает ему. Тогда он решил, что безболезненно перешел в загробный мир. Виридовикс просто представить себе не мог, что может столь хорошо чувствовать себя на этом свете. А руки, что мягко касались лица, наверняка принадлежали какой-нибудь прекрасной бессмертной женщине, что явилась к нему с приветствием из загробного края…

Но когда он открыл глаза, то увидел склоненное мужское лицо. Оно было озарено светом торжества и вместе с тем казалось невероятно усталым.

– Ты не похож на красивую девку, – сказал он. – Жалость-то!

Горгид засмеялся:

– Можно не спрашивать, здоров ли ты. Клянусь собакой, неужели ты не можешь думать ни о чем другом?

Неожиданно по лицу Виридовикса пробежала тень, в глазах появилась боль. Горгид испугался: действительно ли кельт исцелен? Но Виридовикс тихо проговорил:

– Иногда я действительно думаю только о женщинах.

И попытался встать на ноги. Кровь шумела у него в ушах, голова кружилась.

– Батбайян! – закричал Виридовикс, вспомнив о друге. – Где он?

Услышав свое имя, Батбайян подошел ближе. Хамор все еще кутался в толстый войлок палатки. Казалось, его радовала любая возможность отойти от аршаумов – те глядели на него, как волки на отбившуюся от дома собаку.

Скилицез поддерживал Виридовикса, а чиновник обменивался с Горгидом жарким рукопожатием и торжественно поздравлял целителя со сногсшибательным успехом.

– Ты цел? – спросил Виридовикс Батбайяна, переходя на хаморский язык. Горгид с трудом понимал их разговор. Вот уже несколько месяцев грек не слышал хаморской речи.

– Я цел. У меня был войлок, – ответил кочевник. Он смотрел на Виридовикса во все глаза. – Но ты! Ты жив и задаешь вопросы! Ты оставался в снежном буране без укрытия так долго – ты умер!

– Вероятно. – На лице Виридовикса застыло изумление. – Должно быть, вот он каким-то образом исцелил меня. – Обвиняющим тоном галл добавил, обращаясь к врачу: – Вот уж не думал, что ты умеешь!

– Я тоже.

Теперь грек хотел только одного: укрыться в теплой палатке, хлебнуть большой глоток кумыса и завалиться спать.

Но Виридовикс уже тормошил его:

– Если ты овладел этой магией здешних друидов, милый мой друг Горгид, то погляди на глаз Батбайяна. Ты не мог бы помочь бедному парню?

Грек устало вздохнул. Виридовикс, конечно, прав…

– Сделаю, если смогу.

Молодой хамор отпрянул от Горгида – он не доверял никому, кто имел дело с аршаумами.

– Стой спокойно, – сказал ему Горгид по-видессиански. Батбайян почти не говорил на языке Империи, но понял и повиновался.

Увидев искалеченную глазницу, Горгид втянул ноздрями воздух. До этого момента он не обращал на Батбайяна большого внимания. Увидев одноглазого хамора, он предположил, что тот был ранен саблей или стрелой в одной из степных схваток. Но шрам от увечья не похож на обычный. Он был слишком большим, слишком круглым… Похоже, кто-то пустил в ход раскаленные щипцы. Пальцы, осторожно ощупывавшие шрам, только подтвердили первое предположение.

– Как ты получил эту рану? – спросил он.

Батбайян рассказал все. Он недостаточно хорошо знал видессианский язык, но Виридовикс и Скилицез помогали переводить. Последнее движение рукой, резкое и выразительное, не оставляло сомнений. Скилицеза вырвало. Он набрал в горсть чистого снега, чтобы очистить рот.

– Наш старый добрый друг Авшар, – мрачно сказал Виридовикс. Кельт стоял, кряхтя и покачиваясь. – Его счет и без того был велик. Он заплатит за все. – Зеленые глаза Виридовикса заволокло печалью, мысли унеслись далеко-далеко. – За все! – повторил он тихо и коснулся своего меча, словно черпая в этом прикосновении силу. Наконец он вернулся к действительности и еще раз спросил Горгида: – Так можно что-нибудь сделать с его глазом?

Грек отрицательно покачал головой. Теперь он знал: если возникнет необходимость, сможет вновь исцелить смертельно раненного человека. Зерно брошено в землю, за первым ростком последуют другие. Но в этом случае целительство бессильно.

– Если бы мы встретились сразу после того, как он побывал в руках палачей, – все, что я смог бы сделать, это залечить рану до ее нынешнего состояния. Искусство исцеления не возвращает утраченного навсегда.

Виридовикс невесело кивнул. Батбайян нетерпеливо мотнул головой: он носил увечье как напоминание себе о том, что враги еще не заплатили кровавого долга.

Гуделин оглушительно чихнул. Грек впервые за это время вспомнил о метели. Непогода не кончилась после того, как он нашел Виридовикса. Галл мог снова замерзнуть. Да и все они могли замерзнуть в такую погоду! Горгид поспешил к своей лошади. Порывшись в мешке, притороченном к седлу, он вытащил теплое одеяло и закутал Виридовикса.

Кельт снова ощущал тепло. Снежинки таяли у него на лице. Этого, казалось, было достаточно, чтобы радоваться жизни и считать каждое мгновение бесценным. Галл настолько погрузился в эйфорию, что едва расслышал голос Горгида. Грек спрашивал, может ли он ехать на лошади. Наконец нетерпеливое рычание достигло слуха Виридовикса, и он кивнул, слабо усмехнувшись:

– Не беспокойся из-за такой ерунды.

Кельт уселся на коня позади Горгида, Батбайяна взял в седло Скилицез. Конь грека неодобрительно фыркнул, ощутив двойную ношу, но Горгид усмирил его.

– Эй, да ты сидишь на лошади куда лучше, чем раньше, – заметил Виридовикс.

– Знаю. В последнее время у меня появилась куча бесполезных талантов, – отозвался Горгид, хлопнув рукой по гладию, который висел на /.oa% справа. Помолчав немного, задумчиво добавил: – И один настоящий, как мне кажется.

Путь назад, к армии аршаумов, был недолгим. Кочевники уверенно продвигались вперед все то время, что Горгид целил кельта.

Командир разведчиков обменялся с авангардом несколькими словами, восторженно отзываясь о целительстве Горгида. Врач скривил рот в усмешке. Теперь, когда он совершил нечто, заслуживающее внимания, этот разведчик торопился примазаться к чужой славе.

Виридовикс не знал на языке аршаумов ни слова, за исключением нескольких ругательств, которым обучил его Ариг. Глаза кельта расширились, когда он оценил наконец размеры приближающейся армии.

– А вы тут, я погляжу, даром времени не теряли! – сказал он Горгиду.

Затем раздался громкий крик:

– Вридриш!

К ним во весь опор мчался Ариг. Большие комья снега вылетали из-под копыт его коня. Аршаум расплылся в счастливой улыбке и хлопнул галла по спине:

– Я тут хотел кое из кого душу вытряхнуть! Вы ушли, а мне ничего не сказали!

– Это я виноват, – ответил Горгид. Как и Ариг, он говорил повидессиански, чтобы Виридовикс мог их понимать.

– Он еще и виноват! – фыркнул кельт. – Не слушай его, дорогой мой Ариг. Еще чуть-чуть, и я превратился бы в замороженное полено, которое не смогло бы сказать тебе «привет».

– Я вижу, у тебя нет лошади. – Ариг заговорил о самом необходимом для кочевника. – Возьми пару из моего табуна.

– Очень тебе признателен, – сказал Виридовикс. – Кстати, у тебя не найдется еще одной пары для моего друга Батбайяна?

Улыбка покинула плоское лицо Арига, едва его беглый взгляд упал на хамора. Ариг поджал губы. Впервые он напомнил Горгиду Дизабула.

– Ты стал неразборчив в друзьях.

– Да ну? – отозвался Виридовикс. – Возможно, ты прав. Я выбираю в друзья сыновей каганов.

Он пристально посмотрел на аршаума. Темная кожа и толстый слой жира не позволили ему увидеть, покраснел ли Ариг. Спустя мгновение аршаум вернулся со свободной лошадью и приблизился к Батбайяну. Ариг знал немного хаморский язык по наездам в Присту.

– Лошадь – тебе нужно? – спросил он Батбайяна.

Батбайян сжался, видя, как аршаум подходит к нему. Услышав родной язык, он вздрогнул от неожиданности. Затем кивнул с достоинством, которое сделало бы честь и старику.

– Благодарю. – Он снял с пояса кинжал с красивой чеканкой на бронзовых ножнах, изображавшей барса в прыжке, и протянул Аригу. – Дар за дар.

Улыбка вернулась на лицо Арига. Он принял нож и хлопнул Батбайяна по плечу.

Аршаумы, наблюдавшие за этой сценой, одобрительно загомонили. Немногие из них поняли Арига, когда тот предложил Батбайяну коня, но ответный жест хамора не требовал дополнительных объяснений.

– «Косматый» поступает как мужчина! – услышал Горгид слова одного из кочевников.

Его приятель ответил:

– Почему бы и нет? Он побывал в боях. Его шрам не из красивых.

– Скилицез, Горгид, отведите их к моему отцу, – сказал Ариг. – Пусть расскажут нам все!

Сын кагана повернул коня и направился к серому конскому бунчуку.

Виридовикс поклонился Аргуну, сидя в седле. Каган оказался более хрупким стариком, чем ожидал кельт. Казалось, владыка аршаумов с трудом держится на лошади. Возможно, Аргун болен, подумал кельт.

Аргун отдавал приказания негромко, спокойным, почти мягким тоном, но аршаумы повиновались ему беспрекословно. Вождь аршаумов совсем не был похож на Таргитая, однако соплеменники чтили его ничуть не меньше.

Каган смотрел на Батбайяна настороженно, а на Виридовикса – с живейшим любопытством. Затем что-то проговорил.

– Раньше он не верил Аригу, когда тот рассказывал о тебе, – перевел Горгид. – Но теперь видит: сын сказал правду.

Виридовикс хмыкнул и произнес по-латыни:

– Я тоже никогда не видел такого количества узкоглазых и плосконосых физиономий. Но мне кажется, незачем сообщать об этом кагану. Если можешь, рассыпься перед ним в любезностях от моего имени.

Горгид постарался как умел. Аргун проговорил:

– Мне бы хотелось узнать, как вы оба здесь очутились.

Фраза, составленная как просьба, прозвучала приказом. Горгид перевел ее на видессианский – для Виридовикса, а Скилицез – на хаморский, для Батбайяна.

– Кажется, пора! – Виридовикс приступил к рассказу о том, что случилось с ним после того, как Варатеш выкрал его из лагеря посольства.

Имя бандита вызвало гневное рычание у аршаумов. Многие кланы, кочевавшие недалеко от Шаума, сталкивались с этим головорезом. Они не забыли набеги Варатеша в прошлую зиму, и им запала в память его зверская жестокость.

Вскоре галл начал говорить слишком быстро. Горгид переводил с трудом. Ариг помогал греку, когда тот запинался.

Еще один всадник пробился сквозь толпу, окружавшую Виридовикса и Батбайяна. Виридовикс невольно подумал: вот расфуфыренный щеголь! Он носил меха и кожаную одежду, как будто это были шелк и золотая парча. Даже во время снежной бури он старательно расчесывал хвост своего коня, а в его гриву вплетал красные ленты.

– Отец, я… – начал было Дизабул, но Аргун перебил его:

– Подожди, мальчик. Эти чужеземцы доставили мне важные новости.

Красивое лицо юноши потемнело от гнева, когда он посмотрел на Виридовикса. Особенно потому, что за спиной кельта сиял Ариг. Но когда Дизабул увидел Батбайяна…

– Неужто мне цена меньше, чем какому-то косматому?! – зло заговорил он. Аргун жестом велел сыну молчать.

– Продолжай, Красная Грива, – сказал каган кельту.

x x x

– Недурно, недурно!.. – весело засмеялся Аргун, когда Виридовикс поведал о фокусе с коровами, которыми запугивал бандитов Варатеша.

Теперь Виридовикс и Батбайян говорили поочередно, описывая события, послужившие началом войны против бандитов и их союзников. Каган задал несколько вопросов о самой битве. Слушая описание катастрофы, изложенное во всех деталях, грек думал: слишком уж все это напоминает разгром при Марагхе. Чары Авшара, какой бы сильной ни была магия колдунов, сражающихся на стороне его врагов, не теряются в горячке боя. Воины Авшара могли сражаться со своими противниками на равных, но магия князяколдуна в любом случае обеспечивала им победу.

Кочевник рассказал и о том, что произошло после победы Варатеша. Аршаумы впервые в жизни поняли, что напрасно гордились выдержкой и суровостью. Они поневоле утратили свою знаменитую невозмутимость, когда Батбайян заговорил о бесконечных раскаленных щипцах. Хамор рассказывал ровным голосом, словно повествуя о каком-то незнакомце.

Виридовикс добавил к картине несколько штрихов, описав жестокую игру победителей с надеждами униженных врагов и то, как Таргитай умер на месте, когда ему открылась страшная правда.

Горгид слушал с ужасом, но без удивления. Он мгновенно поставил диагноз отцу Батбайяна: апоплексический удар. Как будто это имело сейчас какое-то значение.

После всего, что только что прозвучало, история об уничтожении всего клана прозвучала почти как счастливая развязка. Слишком много страданий. Но Виридовикс снова вспомнил о Сейрем, и его едва затянувшиеся душевные раны открылись. Боль потекла, как кровь.

– Итак, – заключил Батбайян, – Варатеш, чтоб его с ног до головы .!# $(+( духи, захватил Пардрайю. Авшар с ним. Во всяком случае, так мне казалось, пока я находился в плену. По сравнению с ним, – Батбайян бесстрашно взглянул в лицо Аргуна, – даже вы, аршаумы, для меня – посланцы добрых духов. Мы пришли просить о помощи. Захотите вы помогать нам или нет – решайте. – Хамор оглядел стоявших вокруг воинов и добавил сухо: – Вы и без того шли на восток, и я вам для этого не нужен.

Аргун задумчиво теребил бородку.

– Это тот самый Авшар из Йезда, о котором ты говорил? – спросил каган Горгида.

– Да, – ответил грек. Его товарищи кивнули.

Каган сказал:

– В любом случае я не собирался оставлять от Йезда слишком много. Твой колдун станет еще одной юртой, которую мы повалим! – Аргун скрестил на груди руки. Он казался сильным, уверенным в себе вождем, которому незнакомо поражение. Аршаумы радостно завопили. Они тоже не сомневались: единственным исходом их битвы с хаморами и прочими недочеловеками может быть только победа! Видессиане, которые знали страшные чары Авшара не понаслышке, были настроены куда менее оптимистично. Однако большого смысла расхолаживать аршаумов они не видели.

– Это все равно что объяснять глухому, что такое гармония, – пробормотал Гуделин. – Рано или поздно они убедятся на своей шкуре.

– Рано или поздно, – мрачно согласился Горгид. Он не раз уже предостерегал Аргуна о страшной силе, с которой тот может столкнуться. Теперь врач все лучше и лучше понимал Кассандру.

Зимний день короток. Метель не унималась. Все это заставило армию остановиться.

– Ты не будешь против, если я предложу тебе заночевать в моей палатке? – спросил Горгид Виридовикса. – Видишь ли, мне надо бы убедиться, что ты здоров… Мне просто не верится, что ты еще жив! Знаешь, я хочу тебя осмотреть.

Любопытство, как ничто другое, помогло греку преодолеть усталость.

– Представь себе, цел и невредим, и все благодаря тебе, – отозвался кельт и легонько толкнул грека под локоть. – А ты, значит, хочешь меня осмотреть? Ну-ну.

Если бы подобную шутку отмочил кто-нибудь другой, грек, пожалуй, испугался бы. Но сейчас она почему-то доставила ему удовольствие:

– Ты себе льстишь, верзила.

– Да что ты говоришь? – усмехнулся галл, помогая устанавливать палатку. – А эта палатка получше, чем та, что была у нас. Нет уж, давайка вобьем колышки получше.

Горгид довольно ловко обращался с огнивом и трутом. Вскоре он развел небольшой костер из кизяка. После ужина он все-таки взял кельта за запястье. Пульс бился ровно и сильно. Когда огонь согрел воздух, грек попросил друга снять полушубок и тунику и прослушал легкие. И снова – ничего: грек так и не услышал влажного хлюпанья, характерного для воспаления легких. Наконец он ощупал руки и ноги кельта, его уши, нос, желая убедиться в отсутствии признаков обморожения.

– Ты отвратительно здоров.

– Исключительно по твоей вине. Так что нечего меня пилить, ты, коновал.

– Насмешник. Однако, не будь ты таким здоровенным жеребцом, ты бы отбросил копыта задолго до того, как я смог до тебя добраться.

И снова гордость и радостное изумление осветили лицо грека. Он наконец-то добился того, что пытался сделать так долго и безрезультатно!

Виридовикс поспешно оделся. В палатке было отнюдь не жарко. Хлебнул кумыса. После нескольких месяцев степной жизни он уже едва ощущал кислый привкус. Кумыс, если к нему привыкнуть, оказался довольно приятным напитком.

– Ну вот, – сказал Виридовикс, – мы рассказали тебе все, что с нами случилось. Теперь поведай-ка старому бродяге, как вы тут справлялись без меня.

Грек послушно начал рассказывать. Они разговаривали почти всю ночь под неумолчное завывание ветра. Слушая, Виридовикс думал о том, что эти -%a*.+l*. месяцев прошли для Горгида не без пользы. В голосе врача то и дело проскальзывала горечь, но появилась теперь и уверенность в себе. Маленький грек будто осознал значимость своих профессиональных познаний. Со дня смерти Квинта Глабрио галл еще не видел его таким… а может быть, кстати, и никогда не видел.

– Помнишь наш старый спор? – Горгид вдруг сменил тему разговора. – Тот, что был у нас с тобой два года назад, вскоре после того как мы очутились в Видессе?

– Какой? – спросил Виридовикс, ухмыляясь и зевая во весь рот. – У нас их было много, всех не упомнишь…

– Возможно. Нет, я имею в виду наш разговор о войне. Ты говорил, что в ней немало радости и удовольствия…

Задумчивая улыбка исчезла с лица Виридовикса.

– А, вот ты о чем!.. – произнес он тяжело и шумно выдохнул через густые усы. – Боюсь, ты был тогда прав. Война – жестокая и грязная вещь, а слава – пустое слово. Разложившийся труп никогда не узнает, кто победил в битве.

Горгид уставился на кельта, онемев, как будто на плечах его собеседника вдруг выросла вторая голова. И эти слова он слышит от неистового рубаки, от варвара, который наслаждался битвой, как вином и любовью?

– Ну и дела… Странно, что ты говоришь об этом… – начал было врач и вдруг остановился. Впервые он посмотрел на своего друга так внимательно. До этого его интересовало только физическое здоровье галла. Теперь же он взглянул на него по-настоящему и увидел глубокое душевное страдание, притаившееся в глазах, в резких морщинах в углах рта. – У хаморов ты пережил что-то более страшное, чем поражение в бою! – вырвалось у грека. – Кого ты потерял?

– Ты, как всегда, всех видишь насквозь. – Виридовикс вздохнул. – Девушка, сестра Батбайяна. Она умерла. К сожалению, недостаточно быстро. – Он помолчал немного и добавил еле слышно: – И часть моего сердца умерла вместе с ней. Какой же смысл во всем остальном? Я потерял все, когда увидел ее, бедную пташку, убитой. Нет смысла. Нет. Я так легко проливал кровь… Два года назад я был не прав и теперь могу признать это. Прав тогда был ты.

Застывшее лицо Квинта Глабрио снова встало перед глазами Горгида. Память об этом не переставала жечь его. Он хорошо понимал Виридовикса.

Некоторое время они сидели молча. Любые слова показались бы сейчас ненужными и фальшивыми.

Потом грек проговорил:

– Ирония.

– Какая ирония?

– Я вспомнил об этом споре, собираясь признать, что прав был тогда ты.

– Не валяй дурака. – Виридовикс был ошеломлен не меньше, чем Горгид. – Ты не хотел даже носить на поясе меча – и вдруг полюбил солдатскую науку? Эй! Скажи еще, что скоро начнешь отрезать у врагов головы и прибивать их к воротам, как это делают кельты!

– Ну, до такого пока не дошло. Но… – Горгид хлопнул по гладию, которого Виридовикс не заметил. – Я ношу на поясе меч и начинаю понимать, для чего он мне нужен. Возможно, я даже начинаю догадываться, что такое твоя «слава». Но, ты знаешь, я думаю, ты ошибался, когда говорил, будто громкое одобрение других помогает защищаться, когда враги наседают. – Неугомонный грек снова пустился в дискуссии.

Галл отрицательно затряс головой. Изменив мнение, он придерживался его с ревностью новообращенного:

– Слава манит дурака, слава манит и честного человека. Что в ней пользы?

Горгид был готов спорить до бесконечности. Усталость была забыта ради любимого развлечения.

– Верно. Но память о честном гражданине будет жить в веках, в то время как «слава» негодяя замарана позором. Четыреста лет назад Геродот написал об одном негодяе, который жил в Дельфах. Он украл из храма чашу ( вырезал на ней свое имя. Геродот сказал: «Я знаю его имя, но не назову его». И все забыли теперь об этом человеке.

– Подходящая месть для тебя! – восхитился галл. – Но вот послушайка…

Всю ночь они провели в разговорах, ударяя кулаком по колену и крича друг на друга:

– Дуболобый галл!

– Безмозглый грек!

Костер погас. Лампы, заправленные маслом, потухли, оставив спорщиков почти в полной темноте.

Наконец первые бледные лучи зимнего восхода просочились в палатку. Горгад потер глаза – усталость все-таки брала свое.

– Что ж, ничего не поделаешь, – пробормотал он. – Придется провести весь день в седле. – Он усмехнулся уголком рта. – Сидим здесь с тобой, не зная толком, кто прав, а кто ошибается. А день уже настал, и предстоит выполнять то, что называют долгом.

– А что нам еще остается? – Виридовикс поднялся, потянулся, нахлобучил меховую шапку и высунулся наружу. – Идем, дружище. Они уже выступают.

Холодная струя воздуха, проникшая в палатку, окончательно пробудила Горгида. Дрожа, он потуже запахнул полушубок и последовал за галлом.

Глава пятнадцатая

Как-то раз, засидевшись за работой, Марк заглянул в комнату, где хранились старые документы: ему потребовалось сравнить один налоговый документ с прошлогодним за тот же период. В недоумении трибун остановился, потирая лоб: коридоры налогового ведомства были пусты. Только сторож уныло бродил взад-вперед. Скавр окликнул его. Сторож уставился на трибуна как на ненормального.

– Прости меня, господин, но у тебя не все дома. Кто же работает в День Зимнего солнцестояния? Все ушли еще несколько часов назад.

– День Зимнего солнцестояния? – рассеянно повторил Марк и посчитал дни, загибая пальцы. – А ведь и правда!..

Сторож удивленно разинул рот, обнаружив несколько гнилых зубов. Даже чужеземцы никогда не забывали главный праздник видессианского года – день, который призывал Солнце поворачивать к весне и развеять зимнюю тьму.

Покинув теплое, надышанное гнездышко имперской бюрократии, Марк сразу замерз. Холодный ветер щипал кончик носа. Так же было и в прошлом году, когда Виридовикс и Хелвис силой вытащили его из-за письменного стола… При этом воспоминании Марк пнул ногой снежный ком.

Широкие аллеи дворцового комплекса были пустынны. Слуги, солдаты, чиновники – все ушли, смешавшись на улицах с праздничной толпой.

На площади Паламы, что находилась чуть восточнее дворцов, уже бурлило людское море. Торговцы выкликали свои товары: пиво, горячее подслащенное вино со специями, баранину под острым сырным соусом, устрицы, жареных осьминогов в оливковом масле и панировочных сухарях, благовония, самые разнообразные украшения – от дешевых бронзовых до увесистых золотых, осыпанных драгоценными камнями, амулеты и талисманы, иконы Фоса и его святых.

Тут же бродили музыканты, распевая песни и наигрывая на дудочках и струнных инструментах. Марк заметил даже одну или две васпураканских лютни.

Все эти люди с надеждой ожидали, что зеваки бросят им пару-другую серебряных монеток. Марк, который и в лучшие времена вряд ли обладал музыкальным слухом, обошел певцов стороной. Хелвис – та наслаждалась музыкой. И Неврат – тоже. Марк не хотел сегодня вспоминать об этом.

Неврат. Всякий раз, когда они втроем с ней и Сенпатом шли куданибудь развлекаться, молодая женщина держалась с Марком очень дружески. Но в ее поведении появилась малая толика настороженности – прежде этого не было. Хотелось бы Марку когда-нибудь избавиться от назойливых воспоминаний.

То и дело в толпе вычурно разодетых видессиан мелькал простой голубой плащ монаха. Скавр готов был держать пари на десять золотых, что Стипий в эту минуту уже честит кого-нибудь или, что еще более вероятно, накачивается вином.

Прошло несколько монахов, исполняющих гимн в честь Фоса, – островок достоинства и глубокой, сердечной веры в море легкомысленной и простодушной толпы, жаждущей лишь веселья.

Однако находились и такие служители Фоса, которые отказывали себе в любых земных радостях и в своем фанатизме посвящали себя лишь одному «благому» делу: уничтожению всего, что не одобряли. У «святейшего» Земарка нашлись братья по духу и здесь, в столице. Один из таких монахов, мрачный, тощий тип, на котором плащ висел, как на вешалке, выскочил прямо на трибуна. Он гнался за мальчишками в масках. Увидев, что юные «богохульники» ускользнули, фанатик затряс хилыми кулаками и прокричал:

– Ваши грязные шутки оскорбляют святой день Фоса! Посвятите себя молитве, отверните души от безобразного глумления! Вы творите мерзость, о безумные глупцы! Лед Скотоса ожидает вас всех!

Но мальчишки удрали, не расслышав даже начала этой превосходной речи.

Монах огляделся, видимо желая отыскать еще какой-нибудь дьявольский корень, который надлежит выкорчевать. Марк опасался, что теперь фанатик набросится на него, – светлые глаза и отсутствие бороды выдавали в Скавре чужеземца и, следовательно, еретика.

Но монаха уже оттеснило иное зрелище: окружив комедианта, люди смотрели, как маленькая собачка пляшет и подпрыгивает на задних лапах под удары барабанчика. Пикантность заключалась в том, что шерсть животного была выкрашена в зеленый цвет – цвет княжества Намдален. Песик был обучен принимать у зрителей деньги передними лапами и передавать их хозяину.

– Восхитительно! – гулким басом прогудел один из прохожих, рослый халогай.

Северная родина наемника была куда беднее на развлечения, чем столица Империи. Подружка халогая, хорошенькая черноволосая потаскушка, только улыбнулась, глядя на своего друга, и кивнула. Бархатное платье, украшенное красным и фиолетовым шитьем, плотно облегало ее гибкое, стройное тело. Халогай обнимал ее за талию и время от времени поглаживал по груди.

На миг он выпустил девушку и наклонился к маленькому артисту. Светлые волосы наемника, заплетенные в косы, почти коснулись булыжной мостовой.

– Собачка! Сюда! – позвал он.

Песик подпрыгнул и схватил зубами монетку, а потом побежал к хозяину. Тот продолжал стучать в барабанчик.

– О! Золото! – воскликнул он и низко поклонился халогаю. – Тысяча благодарностей, господин!

Толпа весело приветствовала щедрый взнос. Но когда наемник выпрямился, видессианский монах ткнул ему прямо в лицо длинным костлявым пальцем.

– Ты, несчастный, заблудший невежда! – возопил он гневно. – Ты предаешься безобразному кутежу! Сейчас ты должен находиться в храме и возносить благодарности Фосу за его великое милосердие, ибо он послал нам свет солнца еще на один год! А вместо этого ты тискаешь это похотливое создание! – Яростный взгляд монаха обратился на девушку, которая ответила ему таким же прямым и злым взглядом. Девица так и льнула к щедрому кавалеру.

При этой неожиданной атаке халогай моргнул. Возможно, его уже предупреждали о том, что священнослужителей задевать небезопасно, поскольку ответ наемника прозвучал довольно мягко:

– Если ты не возражаешь, святой отец, то я попросил бы тебя убрать руку от моего лица.

Монах, должно быть, решил, что задел совесть солдата, и заговорил менее повелительно – он желал продолжить увещевание:

– Хоть ты и чужеземец, но лицо у тебя открытое и честное. Подумай же о том, что я скажу тебе. Неужто преходящее наслаждение плоти стоит того, чтобы рисковать ради него вечными благами души?

– Чтоб тебе подавиться, стервятник! – завизжала девица. – Оставь его в покое! – Она покрепче вцепилась в руку наемника.

– Молчи, шлюха! – ответствовал монах. Видессианские монахи давали обет безбрачия, но сейчас фанатик не мог оторвать горящего взора от ее зовущего тела. Слова монаха были обращены к мужчине, а глаза – к женщине: – Да, воин, она красива, но влечение к женщине – сладкая приманка Скотоса, ловушка для уловления неосторожных душ.

Марк скроил гримасу, хотя увещевание было обращено не к нему. А монах уже завывал:

– Погляди же на ее круглый зад, на узкую талию, на это лоно – пристанище всякого греха и грудь, от которой любой мужчина задрожит и забудет о вечных муках ада…

Жрец вдруг стал Скавру жалок. Подумать только, этот человек отрекся от наслаждений плоти и теперь вынужден проклинать их… и влекущие глаза, и полные, алые губы, сладкие, как старое вино…

Монах дрожал от возбуждения.

Халогай откинул назад белокурую голову и расхохотался. Его громовой бас разнесся над площадью.

– Можешь не тыкать в меня пальцем, жрец. Кажется, твоя еловая шишка напряглась не хуже моей при виде этой девчонки. Держи! – Он бросил золотой к ногам монаха. Тот уставился на монету выпученными глазами. – Бери же, – повторил наемник, веселясь от души, – и хорошенько поваляй эту красотку. А я найду себе другую подружку. Этот город просто кишит шлюхами.

Монах и потаскушка одновременно накинулись на халогая, а потом – друг на друга. Халогай показал им свою широкую спину и неспешно удалился. Толпа орала, изнемогая от восторга. Сегодня – единственный день в году, когда можно от души посмеяться даже над священником. И никому сейчас не было дела, что удачную шутку отмочил халогай-еретик.

Скавр улыбнулся тоже. Нет моря печали столь глубокого, чтобы утопить в нем человека. Вспыльчивый пьянчуга Стипий, сегодняшний похотливый фанатик – эти люди лишний раз напомнили Марку о том, что голубой плащ скрывает лишь человека. И эти люди, возможно, не слишком отличаются от него самого. Стоит запомнить. Чаще всего видессианские монахи вызывали у Марка ужас, поскольку их религиозный фанатизм был явно не для римлянина. Марк был просто не подготовлен к подобным вещам и часто понятия не имел, как на них реагировать.

Образ Стипия, вечно терзаемого жаждой, навел Марка на хорошую мысль: он подошел к лотку и взял кружку вина. Приятное тепло растеклось по телу.

По площади пробежал глашатай, который во все горло расхваливал выступающих в Амфитеатре мимов. Вместе с толпой Марк устремился к Амфитеатру – громадной чаше, расположенной в южной части площади Паламы. Трибун заплатил две медные монетки и прошел в один из крытых коридоров, ведущих к арене. Слуги проводили его на верхний ряд: представление длилось целый день, и скамьи были переполнены.

Даже отсюда, издалека, памятники былых триумфов Империи – обелиск, статуи из слоновой кости, трофеи – производили сильное впечатление. Марку хорошо была видна вершина обелиска – это гранитное сооружение было почти одной высоты с громадиной Амфитеатра. У основания обелиска диковинными цветами колыхались двенадцать ярких шелковых зонтиков – неизменных спутников Автократора Видессиан. В Риме место зонтоносцев занимали двенадцать ликторов, которые повсюду сопровождают консула, держа на плече связку прутьев и топорик. Трибун не мог отсюда разглядеть лицо Туризина. Каким-то образом это помогло ему чувствовать себя увереннее.

Он выпил еще немного вина – дешевого пойла, от которого сразу заворчало в животе. Заметив его недовольное лицо, сосед, сидевший рядом на длинной каменной скамье, заметил:

– Редкий букет. Его, мне думается, сделали позавчера.

Это был тщедушный человечек с блестящими глазками воришки. Марк облизал губы:

– Скорее всего, ты ошибаешься. Я уверен, что эту прекрасную кровь виноградной лозы разливали на прошлой неделе.

Ответ соседа утонул в громе аплодисментов. На арену вышли мимы. Один из актеров показал, что наступил на что-то отвратительное. Это вызвало новый взрыв смеха.

В маленьких городках Империи сценки себе на потеху вместо профессиональных актеров разыгрывают сами горожане. Но повсюду во всем Видессе играют одинаково. Пьески всегда очень короткие, очень злободневные и исключительно непристойные. В День Зимнего солнцестояния все равны. Исключений ни для кого не делают.

В первом эпизоде действовали трое главных персонажей. Один, судя по богатым одеждам, явно был Императором. Остальные постоянно путались у него под ногами. В конце концов он споткнулся о «женщину» с каштановыми волосами (ее играл актер мужчина) и громадного «халогая», одетого в меха. На голове этого мима красовался золотистый парик. Парочка возилась под большим одеялом. О, какое огромное количество посуды полетело в любовников! Измена обнаружена!.. Однако «Император» вынужден был бежать, закрывая лицо от града тарелок и горшков, которыми актер, изображавший женщину, швырял из-под одеяла. В конце концов «Императору» удалось одолеть разъяренную «женщину». Ему помогали остальные актеры, одетые в позолоченные кирасы императорских гвардейцев. «Халогай» спрятался под одеяло, но удар императорского сапога, который угодил прямо в приподнятый зад, вышвырнул его из укрытия.

Так вот почему Комитты Рангаве нет сейчас рядом с Туризином. Ее очередное увлечение оказалось последней каплей, переполнившей чашу терпения Гавра. Возможно, халогай оказался слишком наглым. Марк внезапно понял смысл язвительных шуточек, которыми перебрасывались чиновники. Погруженный в свое плохое настроение, Скавр тогда не придавал им значения.

Он повернулся к соседу:

– Меня довольно долго не было в городе. Когда это случилось?

– Месяца два назад. Когда наш Император вернулся из… как его… с Опсикиона. Об этом даже песенку сложили. – Он просвистел несколько тактов. – О, подожди-ка. Снова началось.

Новая сценка показалась трибуну скучноватой, однако зрители ревели от хохота. Это была сатира на какие-то теологические дебаты, происходившие в городе прошлым летом. Постепенно Скавр сообразил, что актер с огромной седой бородой, свисавшей на толстый живот (мим был тощим, но под одежду сунул подушку), изображал Бальзамона, святейшего Патриарха Империи Видесс. Настоящий Бальзамон сидел в центре Амфитеатра, недалеко от Императора. Сегодня он был разодет в шелковые голубые одежды, шитые жемчугом, со всеми подобающими сану регалиями. Но Марк, как и всякий горожанин, знал: при всяком удобном случае Бальзамом переодевается в поношенное, но удобное платье.

Туризин сидел неподвижно. Он терпимо относился к вольностям Дня Зимнего солнцестояния, но, как правило, не наслаждался ими. Бальзамон же весело хохотал вместе со всеми. Живот Патриарха заколыхался от смеха, когда актер-"Бальзамон" ударил оппонента по голове фигуркой из «слоновой кости» (непомерно большой), а потом, забыв о поверженном противнике – тот корчился на земле, – принялся заботливо осматривать фигурку, не повреждена ли она.

Бальзамон что-то крикнул актеру. Тот приложил ладонь к уху, чтобы расслышать сквозь гул толпы. Бальзамон повторил сказанное. Актер низко поклонился Патриарху, кивнул и еще раз треснул «оппонента» фигуркой по голове.

– Вот паршивец! – восхищенно сказал сосед Скавра. Амфитеатр взорвался рукоплесканиями. Бальзамон расцвел. В городе его очень любили – и не без причины.

Третью пьеску открыл «кочевник». Он вышел на арену, одетый в меха и кожу. На голове у актера был серебряный обруч, что символизировало его знатность. Он яростно совершал прыжки влево и вправо, злобно размахивая a!+%). Со всех сторон неслись свистки и улюлюканье.

Вопли и аплодисменты встретили второго актера, одетого в одежды видессианина. Однако «видессианин» повернулся к «кочевнику» спиной и, погрузившись в глубокую задумчивость, уставился в дальние дали. Мимо пробежало еще несколько «кочевников». Они толкали закрытую брезентом телегу. «Знатный кочевник» зарычал и, оскалив зубы, несколько раз хлопнул плашмя саблей по брезенту.

Вдали запели походные трубы. Они сопровождали отряд странных солдат. Впереди ступал высокий воин в доспехах чужеземного вида. Его сопровождали еще четверо, облаченные в менее роскошные варианты того же костюма. Кто же это?.. Щиты у них были выше, чем у видессиан… Лицо Марка запылало. Он понял!..

«Легионеры» шагали слаженно и четко, однако каждые три-четыре шага дружно меняли направление. Через некоторое время их предводитель наткнулся на «кочевника». Это произвело страшное смятение в обоих лагерях. Вождь «йездов» показал на телегу, затем на «Императора» (тот все еще стоял неподвижно) и после комического диалога на пальцах «римский командир» заплатил «йезду» кучу денег. Он вручил кочевникам мешок с монетами и забрал телегу.

Поминутно падая в грязь, «легионеры» потащили телегу в сторону неподвижного «Императора». Сердце Марка упало. В двух шагах от «Туризина» «легионеры» беспечно заснули, свернувшись калачиком. Стоило им замереть на земле, как четверо «намдалени» сорвали брезент и выскочили из телеги. Проплясав на спинах спящих, они пробежали по арене и скрылись. Все еще стоя к «легионерам» спиной, актер-"Император" небрежно пожал плечами, как бы спрашивая: чего еще ожидать от этих болванов?.. Вот с кем приходится иметь дело!..

Марк посмотрел на Туризина. Император смеялся. Вот тебе и добрые вести Нейпа, подумал трибун.

– Ты куда? – спросил Марка маленький человечек, когда римлянин поднялся со скамьи. – Представление еще не закончилось.

– Мне… надо в уборную, – пробормотал Скавр, неуклюже, как краб, пробираясь к выходу. Задержавшись лишь на миг, чтобы осушить еще одну кружку молодого вина, он оставил Амфитеатр. Хохот толпы горел у него в ушах. Они смеялись бы куда громче, если бы знали всю историю…

Почти стемнело. Слуги зажигали факелы вокруг Амфитеатра. Огонь трещал под порывами зимнего ветра. Желтоватая луна повисла над дворцами Великого Города. Марк направился было в сторону своего дома, но, не успев еще покинуть площадь Паламы, изменил свое решение. Сегодня потребуется много вина. И все городские таверны нынче будут счастливы удовлетворить это желание.

Скавр вышел на Срединную улицу и пошел вниз. Главная магистраль Видесса была полна народа. Марк держал руку на поясе. Воров на улицах куда больше, чем в Амфитеатре. На скамье рядом с трибуном сидел, по крайней мере, только один жулик.

Массивное темное гранитное здание, где помещались государственные учреждения, архивы и тюрьма, занимало целый квартал. Трибун почти миновал его, когда услышал, как кто-то зовет его по имени. Он обернулся.

Алипия Гавра помахала рукой и сбежала по широким мраморным ступеням ему навстречу.

Марк замер посреди улицы. Прохожие сновали мимо, обтекая его с обеих сторон, как остров.

– Ваше Высочество… – вымолвил Марк.

Его голос прозвучал хрипло и сдавленно. Алипия огляделась по сторонам, чтобы убедиться: никто не расслышал этих неосторожных слов. Но прохожие не обращали на них никакого внимания.

– Сегодня ночью будет довольно просто «Алипии», – тихо проговорила она.

Племянница Туризина, одетая в длинное темно-зеленое платье с высоким воротником, отороченным заячьим мехом, сегодня ничуть не походила на принцессу. Алипия выглядела куда скромнее, чем большинство женщин, проходивших мимо. На ней не было никаких украшений, а видессианки так и сверкали золотом, серебром и самоцветами.

– Как тебе будет угодно, – ответил Марк деревянно.

Она нахмурилась. Сейчас, когда она стояла рядом, особенно бросалась в глаза разница в росте: Алипия едва достигала Марку до подбородка.

– Сегодня ночь веселья, – сказала Алипия.

Из Амфитеатра донесся новый громовой вопль и оглушительные взрывы смеха.

– Может, ты хочешь пойти туда? Актеры бывают забавны.

Марк горько усмехнулся:

– Спасибо за добрый совет. Сегодня я сыт забавами по горло.

Марк не хотел ничего объяснять, но она глядела вопросительно, и он вдруг принялся рассказывать ей обо всем, что случилось сегодня. В ее расширенных глазах он читал сочувствие.

– Иногда представления бывают довольно жестокими, – согласилась Алипия.

В прошлом году Марк не видел ни одной сценки. Внезапно он задумался: чему они были посвящены тогда.

– В том, что намдалени бежали, нет твоей вины, – продолжала принцесса.

– Так ли? – спросил трибун, обращаясь больше к самому себе. Желая перевести разговор на другую тему, он заметил: – Судя по твоей одежде, ты тоже не слишком подготовилась к празднику.

– Пожалуй, – призналась она с легкой улыбкой. – Меня что-то не тянуло сегодня развлекаться. Я отослала слуг пораньше, чтобы они могли провести этот день с друзьями или в кругу семьи, а сама пошла сюда. Хотела порыться в архивах. Я думала, что работы хватит на целый день.

Скавр, поднаторевший в работе бюрократического аппарата, знал, что она права: в старых документах можно рыться целый день и все-таки не найти нужного. Видессиане с их дотошностью были великолепны, когда речь заходила о хранении документации. Однако когда записи устаревали, их просто сваливали в кучу. Даже старые архивные крысы не всегда знали, что именно хранится в архивах.

– Ты подбирала материал для своей «Истории»?

– Да, – ответила она, явно довольная тем, что он вспомнил о ее излюбленном занятии. – Я искала донесение одного полководца, Онсима Коркуаса, о первой стычке с йездами в Васпуракане. Это было тридцать семь лет назад. Каким-то чудом мне удалось наткнуться на него почти сразу. К тому же оно оказалось вполовину короче, чем я предполагала. И вот еще только вечер, а никаких особенных планов у меня нет. – Она пристально поглядела на Марка. – А ты что собираешься делать сегодня вечером? Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

– Ваше Высочество… Алипия, – поправился Марк. – Я собираюсь сегодня основательно нализаться. Если такой план не вызывает у тебя возражений, то я с радостью сделаю это вместе с тобой. Если не хочешь – увидимся в другой раз.

Он ожидал, что такая прямота отпугнет ее. Но она быстро сказала:

– Отличная идея. Куда ты шел?

Он поднял брови.

– Я еще не успел подумать об этом. Может, нам побродить в поисках хорошей таверны?

Они пошли дальше, вниз по Срединной улице. Город кипел и веселился. На всех перекрестках ярко пылали костры. Мужчины и женщины прыгали через огонь, веря, что это принесет им удачу. Некоторые напялили на себя одежду, которая им явно не подходила. Толстый бородатый мужчина в женском платье едва не повалил Алипию на землю – он чрезмерно увлекся своей новой ролью.

– Осторожней, ты! – рявкнул трибун. Он был отнюдь не в праздничном настроении.

Алипия, хорошо понимавшая состояние Марка, ибо сама пережила нечто подобное, перевела разговор на отвлеченные темы. Она старалась не касаться его душевных ран. Не замечая этой деликатности, трибун тем не менее был рад тому, что беседа приняла отвлеченный характер.

– Так что этот Коркуас написал в своем отчете о йездах?

– Они ужаснули его своей дикостью и меткой стрельбой из луков. Васпуракане поначалу приняли йездов за расу подземных демонов. У нас в Империи поначалу думали, что йезды посланы Васпуракану в наказание, дабы покарать «принцев» за их ересь. Пока, конечно, йезды не вторглись в Империю.

– Да уж. После этого подобное объяснение теряло всякий смысл, – согласился трибун.

Он осторожно подбирал слова – разговор коснулся еще одной трудной темы. Марк не знал, фанатична ли в своей вере Алипия. Однако из всего, что он видел до сих пор, можно было заключить: набожность принцессы сродни скорее искренности и человечности Бальзамона, нежели узколобому фанатизму Земарка или Стипия.

– Мне они тоже поначалу казались дьяволами, – продолжал Марк, – особенно после Марагхи. И в то же время Явлак и его люди – там, в Гарсавре… Они, конечно, дикари и головорезы, однако вовсе не лишены человеческих чувств. Им куда больше хотелось выгодно продать своих пленников, нежели запытать их до смерти во имя Скотоса.

Мысль о Явлаке заставила Скавра в очередной раз поспешно сменить направление разговора.

– Скажи мне, – произнес трибун, махнув в сторону площади, по которой они шли, – почему это место называется «площадь Быка»? За все то время, что я живу в Видессе, я так и не выяснил этого.

Площадь Быка была раза в три меньше площади Паламы. Пышных строений здесь не имелось.

– Боюсь, все слишком просто. Давным-давно, когда Видесс был лишь городишкой, здесь находился скотный рынок.

– И это все? – вырвалось у трибуна.

– Увы! Да. – Алипия лукаво взглянула на него. – А ты сильно разочарован? Я могла бы сочинить красивую басню, если хочешь, с интригами и колдунами, с похороненным здесь сокровищем… Но это будет всего лишь басня. А правда чаще всего оказывается чересчур простой.

– Что ж. О чем просил, то и получил. Спасибо. – Он помедлил немного. – Что, ни одного колдуна?

– Ни одного, – повторила она твердо.

Они пересекли площадь, которая была полна народу. Публика здесь собралась куда более пестрая, чем в западной, более богатой, части города. Песни раздавались веселее и фривольнее, а смех – громче и откровеннее. В толпе сновало множество уличных разбойников, одетых в узкие штаны и туники с просторными рукавами. Некоторые (видимо, это была «новинка сезона») выбривали себе затылок, как намдалени.

За площадью Быка начинался квартал медников и кузнецов. Магазины на Срединной улице были уже закрыты. За прочными деревянными ставнями исчезли котлы, миски, чайники, колокольчики. Стихли звон ударов молота, шуршание резцов в руках терпеливых граверов… Мастеровые ушли веселиться на праздник.

– У тебя странноватая манера напиваться вдребезги, Марк, – сказала Алипия. – Или ты собрался дойти пешком до городских стен?

Трибун покраснел – частью от смущения, частью же от удовольствия, услышав, как она назвала его по имени. Принцесса достаточно хорошо знала римские обычаи, чтобы понимать: такое обращение принято лишь между близкими друзьями. После того как с ним случилась беда, она еще ни разу не называла его просто «Марк». Он вспомнил старое присловье: «Процветание создает друзей, бедствия проверяют их».

Квартал медников был Скавру почти незнаком, если не считать нескольких лавок, выходящих на Срединную улицу, Когда Марк бродил по этой торговой магистрали, он иной раз вдруг оказывался в странном, почти чужом для себя мире. Почти все медники происходили из макуранских семей. Они до сих пор держались своих обычаев, веры и традиций.

Вот и сегодня здесь горело куда меньше костров, чем в других частях города. Зато не раз и не два Марк видел четыре параллельных вертикальных черты, нарисованные углем на белой штукатурке или мелом на темной стене. Поймав недоумевающий взгляд трибуна, Алипия пояснила:

– Это знак Четырех Пророков Макурана. Некоторые поклоняются им и a%)g a. Хотя большинство макуран не осмеливаются воздавать им почести открыто – они боятся наших монахов.

Какая злая ирония, подумал Марк. В Видессе макуране боялись преследований со стороны священнослужителей Фоса. А у себя на родине, в Макуране – нынешнем Йезде, их преследовали и уничтожали поклоняющиеся темному Скотосу…

Марк спросил Алипию, стараясь, чтобы его голос прозвучал безразлично:

– А как к ним относишься ты?

Ответ был скорым:

– Я не разделяю их веры, но они честны перед своими богами.

– Вполне справедливо, – проговорил Марк.

Да, он не ошибся в Алипии. Бальзамон сказал бы то же самое. Большинство соотечественников принцессы и Патриарха, уверенные в своей праведной непогрешимости, нашли бы такую веротерпимость святотатством.

Держа Алипию за руку, Марк бродил по лабиринту улиц. От одной таверны трибун отказался, потому что она кишела хулиганами, смеющимися над парочкой; от другой – потому что на ее вывеске красовались четыре черных вертикальных полосы. Встретить фанатиков-макуран трибуну хотелось не больше, чем сцепиться с их видессианскими противниками.

Маленькая таверна, которую он в конце концов выбрал, была чистеньким двухэтажным зданием. На ее вывеске не имелось никаких религиозных или политических символов – там был намалеван толстый веселый человек. Стол перед ним ломился от еды и выпивки. Аппетитные запахи, исходившие от таверны, приятно щекотали ноздри какими-то незнакомыми пряностями. Весь первый этаж был густо заставлен столами. Почти все места были заняты. Скавр разочарованно огляделся по сторонами вдруг заметил маленький круглый столик у стены, возле самой кухни.

– Отлично! – Марк стал локтями пробиваться к столику. Алипия шла следом.

Будь дело летом, кухонное тепло показалось бы невыносимым, но в холодный зимний день оно было более чем кстати. Трое слуг сновали по таверне, то и дело скрываясь на кухне. Посетителей набилось столько, что слуги явно не успевали обслужить всех вовремя.

Ожидая, пока к ним подойдут, Марк разглядывал присутствующих. Большей частью это были обыкновенные видессиане, не богатые и не бедные. Несколько человек явно предпочитали макуранский стиль: у мужчин волосы и борода завиты в множество колечек, а кафтаны сзади длиннее, чем спереди; у женщин прическа забрана тонкой серебряной сеточкой, а длинные льняные платья украшены разноцветным геометрическим узором. Разговоры вокруг велись дружелюбные и веселые, словно простая жизнерадостность вывески наложила отпечаток на всех посетителей таверны.

В конце концов слуга с полотенцем, перекинутым через левую руку, приблизился к маленькому круглому столику.

– Добро пожаловать, добрый господин и добрая госпожа. – Он поклонился Алипии так, словно разгадал в ней принцессу. – Благословение Фоса да пребудет с вами. Что бы вы хотели откушать?

– Пока только вино, – сказал Марк.

Алипия кивнула.

Слуга поспешил на кухню. Марк подумал, что в его жилах, наверное, тоже течет макуранская кровь: он был плотного сложения и более смуглый, чем большинство видессиан. В пользу этого предположения говорили также черные как смоль волосы и темные большие глаза.

Вино прибыло сравнительно быстро. Слуга осторожно разлил его по кружкам.

– Мое имя Сафав, – добавил слуга. Что ж, трибун не ошибся в своем предположении. – Если захотите еще выпить или чего-нибудь откушать, зовите меня.

Как раз в этот момент кто-то так и сделал. Сафав поклонился трибуну и Алипии и поспешил на зов.

Следуя видессианскому обычаю, Алипия Гавра подняла ладони и прошептала молитву Фосу, после чего сплюнула на пол в знак отрицания Скотоса. Скавр просто отхлебнул из кружки. Это не оскорбило ее. Алипия c+k!-c+ al – правда, немного печально.

– Я так привыкла думать, что ты один из нас. Иной раз меня снова задевает мысль о том, что у тебя другие обычаи, – заметила она.

– Я тоже иногда об этом думаю, – отозвался Марк. Легкий налет латыни придавал немного странное звучание его видессианской речи. И, как обычно, вино показалось ему слишком сладким и густым.

Густое, как сироп, вино оказалось, впрочем, и очень крепким: оно согревало не хуже огня, пылавшего в печи. Марк глянул на Алипию. Девушка хорошо скрывала свои чувства. Причиной тому были не политика и не придворный этикет. Ее охватили печальные мысли.

Марк вспомнил о том, что с первой встречи между ними возникло легкое влечение. Оно росло, притягивая их друг к другу, становилось крепче, теплее… Бережет ли она в памяти эти недолгие мгновения внутренней близости или решила забыть о них? Ее холодноватая, отстраненная манера держаться могла скрывать что угодно.

Красива ли она? Безусловно, она немного угловата – ей далеко до пышных форм Хелвис, которая обладала прекрасной фигурой… Марк нахмурился, обрывая свою мысль.

При всем сходстве с Туризином Алипия не имела длинного лица, как ее дядя или отец. Ее черты не были острыми, как у многих видессианок. Она не покрывала пудрой свои бледные щеки и не подводила краской зеленые глаза. Но в них светились живой ум и сильная воля. И если она не была красива традиционной, стандартной красотой, то – что куда важнее – она была самой собой.

Другой слуга, пожилой человек, выскочил из кухни и неловко толкнул трибуна под локоть.

– О, прошу прощения. – Он поднял квадратный бронзовый поднос повыше. Гибкий, как ящерица, он проскользнул мимо столов к людям, одетым как макуране, и поставил перед каждым из них по миске. Черпая из медной супницы, слуга разлил суп по мискам. Затем, взмахнув рукой, театральным жестом снял крышку со сковороды, зачерпнул что-то деревянной ложкой и бросил в миски с супом гость светло-коричневых зерен. Суп зашипел. Послышался треск, как будто в бадью с водой бросили горячие металлические шарики.

Скавр подскочил от неожиданности. Алипия тоже вздрогнула. Однако те, кому подали это экзотическое блюдо, поглощали его с недюжинным аппетитом. Да, эту загадку стоит разгадать!

– Сафав!

Молодой слуга передал посетителю блюдо с жареными креветками и поспешил к трибуну.

Марк спросил:

– В чем секрет супа вон за тем столом? Там что, горячий деготь?

– Где? – переспросил Сафав. Затем его лицо прояснилось. – А, шипящий рисовый супчик? Хотите попробовать?

Марк заколебался. Однако Алипия кивнула. Трибун был настроен по отношению к этому макуранскому супу куда более подозрительно, чем позволил себе показать. В Риме рис был почти неизвестен, да и в Видессе тоже. Несмотря на загадочное шипение, трибун не рвался отведать новое блюдо. Он полагал, что наткнется на что-то вроде перловой каши, а перловка не принадлежала к числу тех блюд, которыми он жаждал лакомиться по праздникам.

Но когда Сафав поставил перед Скавром и Алипией миски, они увидели золотистый бульон, в котором плавали кусочки грибов, горошек, омары и креветки.

– В Макуране это была бы жареная козлятина или молодой барашек, однако креветки тоже неплохи, – заметил Сафав.

Скавр, нетерпеливо ожидавший шипения, едва слушал. Тем же театральным жестом, что и пожилой слуга, Сафав приподнял крышку с горячей сковороды и бросил в суповые миски по дымящейся горсти зерен.

– Прямо тонущие корабли, – пробормотал трибун. Он дотронулся до риса ложкой, все еще с подозрением глядя на таинственное блюдо.

– Как это готовят? – поинтересовалась Алипия.

– Сначала надо отварить рис, затем поджарить его в кипящем масле, /.* он не станет золотистым. Важно не пережарить. Рис обязательно должен быть горячим, чтобы шипеть. – Сафав постучал ложкой по горячей сковороде, а затем приложил палец к губам. – Но помните: вы никогда не слышали от меня этой страшной тайны. Иначе мой двоюродный брат будет гоняться за мной с большим ножом, пока не зарежет. Я никому не открыл бы секрета, потому что люди обычно спрашивают для того, чтобы поболтать. Но я вижу, что дама действительно ищет знания, а не пустой болтовни.

Кто-то громко позвал Сафава; он застенчиво наклонил голову и направился к посетителю.

Трибун осторожно проглотил первую ложку. На вкус суп был просто великолепен. Хрустящий рис напоминал по вкусу лесные орешки.

– Что я вообще знаю о еде? – воскликнул Марк, опустошая тарелку.

За супом последовали: тунец, отваренный с майораном и лавровым листом, вино, салат с мятой и чесноком, снова вино, жареный спрут под гарниром из горошка, смородиновое вино, жареный барашек с укропом, фигами и луком (еще одно макуранское блюдо) кабачки и бобы, поджаренные в оливковом масле, вино, груши с корицей и еще раз вино.

Алипия легко поддерживала разговор. Она пыталась отвлечь Марка от грустных мыслей и делала это настойчиво и в то же время неявно. Однако подобная игра могла продолжаться до определенного момента. Вино постепенно ударяло Марку в голову. Его реплики становились все короче.

– Ну так что, удалось тебе сделать то, ради чего ты сюда пришел? – улыбаясь спросила Алипия.

Но трибун не был пьян, как она предполагала. Наоборот: вино сделало его мысли ясными и простыми. Покрывала притворства слетели. Слишком хорошо помнил он, как стоял перед ней, лишенный воли, как бесстыдно выворачивал наизнанку самые сокровенные свои тайны…

Марк ткнул ножом в кусок баранины. Чувствительная к внезапной смене его настроений, Алипия отставила в сторону кружку. Она выпила куда меньше, чем он. Прямой она умела быть не хуже, чем деликатной.

– В чем дело?

– Слушай, что ты делаешь здесь, в этой таверне, с опозоренным человеком? – выпалил Марк и тут же остановился, испуганный, глупо раскрыв рот.

– Я могу спросить у тебя то же самое, – ответила Алипия, вспылив. Но в ее раздражении не было гнева. – Когда ты спрятался от моего слуги – кстати, он тебя заметил, – я подумала, что ты зол на меня. Что ж, ты имеешь на это право. И вот пожалуйста – ты сидишь здесь со мной и мирно беседуешь. Объясни, если можешь.

– Я зол? На тебя? Бог ты мой, да я в неоплатном долгу перед тобой. Ты нашла способ заставить твоего дядю поверить в мою невиновность. Но… – Трибун замолчал. Алипия терпеливо ждала, не вмешиваясь в ход его мыслей. Наконец он вымолвил: – Но как я могу оставаться с тобой, если уничтожаю все, к чему прикасаюсь.

Вот тут-то она и метнула на него яростный взгляд. О, эта тихая ученая девушка тоже из рода Гавров!

– Вот уж не думала, что ты станешь принижать себя. Кто спас моего пылкого дядю от убийц Ономагула? Кто предостерегал его насчет Дракса, хотя он не стал слушать советов? Кто разбил Дракса на Западе? Если я не совсем дурочка, то это – ты.

– И кто упустил вожаков мятежа, потому что был… был… – Марк глотнул вина, прежде чем продолжить. – Был слишком слеп, чтобы понять, что женщина пользуется им, как погонщик мулом? Если я не совсем дурак, то мы опять говорим обо мне.

– Да уж, твоя Хелвис была крепким узелком: Развязать его было нелегко. И все же я думала о ней лучше, – рассудительно произнесла Алипия. Ее ноздри дрогнули от гнева, когда она упомянула имя Хелвис. – Поступить так… Превратить твою любовь в оружие и обратить ее против тебя… Хотела бы я никогда не слышать об этом. Что удивительного в том, что ты ненавидел меня. Ведь это я настояла на том, чтобы Туризин допросил тебя под наркотиком правды.

– Ненавидеть тебя? – переспросил Скавр. – Я только что говорил, что ни в чем тебя не виню. Ты сделала все, чтобы мне помочь. Ты $%)ab"(b%+l-. помогла мне. При чем тут ненависть? Но… – Он выдержал паузу, собираясь с мыслями. – Но мне так тяжело встречаться с тобой, так тяжело стоять столбом и не знать, что говорить, как поступать… после того, как я обнажил себя перед тобой.

Она нежно коснулась его руки своими тонкими пальцами и медленно опустила голову. Разглядывая скатерть и не поднимая глаз, Алипия напомнила:

– Марк, но ведь ты тоже видел меня совсем раздетой.

Да, он помнил ее в руках Вардана Сфранцеза. Вардан держал кинжал у ее горла, а она стояла неподвижная и спокойная. Марк помнил ее худенькое тело, едва прикрытое прозрачной шелковой тканью.

Он крепко сжал ее ладонь:

– Это не твоя вина. Во всем виноват Вардан.

– А что, Дракс и его дружки бежали по твоему разрешению? – спросила Алипия, взглянув ему прямо в лицо.

Она не ждала, что он заговорит. Глаза ее блуждали далеко… Она не забыла своего позора.

– Странно, – сказала она задумчиво, – что я должна благодарить Авшара за его злобу: ведь это он избавил меня от моего палача.

– Он не слишком думал о последствиях. Вардан не заслужил такой легкой и быстрой смерти.

Алипия вздрогнула, но потом попыталась улыбнуться:

– Прости, что я заговорила об этом.

Но ее рука осталась лежать в его ладони. Он коснулся маленькой мозоли на среднем пальце – примете всех писцов, писателей и историков. Сейчас Марк боялся вымолвить даже слово. Возможно, он видит лишь то, что хочет видеть, как это было с Неврат…

Подходя к ним, Сафав тихонько улыбнулся. Марк почти не заметил слуги, когда тот поставил на стол блюдо с грушами, после чего исчез. В памяти Марка мелькнуло мгновение, когда Алипия оказалась в его объятиях. Он вспомнил ее теплые губы. Это длилось всего миг, а потом она испугалась и отшатнулась от него. Неужели все это случилось лишь прошлой весной?

– Так много прошло между тем днем и сегодняшним, – прошептала она. Казалось, она читала его мысли. Такое случалось уже не раз. Алипия снова замолчала, а потом медленно вздохнула, словно приняв решение. – Оно и к лучшему, что из этого ничего не получилось, правда? Я не была готова к тому, чтобы…

И неловко замолчала. Марк кивнул – он понял. Ее глаза безмолвно поблагодарили его.

Потом она заговорила снова:

– У тебя были тогда обязательства, которые ты не мог… не должен был…

– Не должен? – горько переспросил он.

К счастью, она не обратила на это внимания – она спорила не с ним, а с собой. Ее решимости мог бы позавидовать воин. Она словно пробивалась вперед с боями, выбрасывая фразу за фразой, как стрелу за стрелой.

– Но сейчас для тебя больше нет препятствий. А я… – Ее голос снова прервался. Наконец она спросила очень тихо: – А ты хотел бы снова увидеть меня обнаженной?

– Да, с радостью, – горячо ответил он. И спустя миг добавил осторожно: – Если ты можешь…

– Честно говоря, не знаю. – Она смахнула набежавшие слезы. – Но если бы ты не сказал этого сейчас, то вряд ли я бы даже решилась…

Ее рука задрожала в его ладони. Марк вопросительно посмотрел на Алипию. Она кивнула – коротко и почти яростно.

Сафав возник у их стола за секунду до того, как трибун собрался позвать его. Слуга наклонился и прошептал Скавру на ухо:

– Наверху имеется хорошая комната, если она вам нужна.

– Проклятие, – сказал римлянин. – Должно быть, у меня не череп, а прозрачный горшок, если все вокруг читают мои мысли, как сквозь стекло. – Он полез в кошель и сунул в руку Сафава несколько монет. Тот уставился на Скавра удивленно.

– Мой господин, – сказал он, запинаясь, – это слишком много…

– Бери, – отмахнулся Марк. Золотым больше, золотым меньше – сегодня ему это казалось мелочью.

Сафав отвесил низкий поклон, согнувшись чуть ли не пополам.

– Вторая дверь направо на втором этаже. Там есть маленькая лампа, жаровня с углем у окна, в матрасе свежая солома, одеяла и простыни чистые. Мы подготовили все заранее к сегодняшнему празднику.

Марк и Алипия поднялись из-за стола. Она обошла стол и встала рядом с трибуном. Марк обнял ее за плечи, и ему показалось, что он сделал самую естественную вещь на свете. Сафав снова поклонился и тут же вскинул голову – кто-то окликнул его. Слуга комически пожал плечами и удалился.

Когда Скавр и Алипия поднимались по лестнице, один макуранин вдруг весело заорал. Он явно ничего не соображал вследствие обильных возлияний, но принцесса вздрогнула. Марк готов был наброситься на пьяницу. Алипия только с вызовом вздернула подбородок и слабо улыбнулась. Скавр поднял вверх большой палец – одобрительный жест, который принцесса хорошо знала. Марк хотел снова обнять ее, но не стал этого делать, решив, что это может ее испугать.

Комната оказалась не такой уж маленькой. Марк осветил ее небольшой лампой, стоящей на стуле возле кровати. Плотные ставни закрывали окно от пронизывающего ветра. Марк поспешил разжечь жаровню.

Пока он зажигал огонь, Алипия неподвижно стояла посреди комнаты. Когда он шагнул к ней, она снова вздрогнула – с таким страхом, что он замер на месте.

– Если ты не хочешь, ничего не произойдет, – обещал он. И с римской практичностью добавил: – Согрей руки, здесь очень холодно.

Он отошел в сторону, чтобы она могла подойти к жаровне. Алипия послушно наклонилась над раскаленными углями. Спустя некоторое время она сказала, не поворачивая головы:

– Потуши лампу.

Скавр подчинился. Мерцающие угли отбрасывали на стены тусклые кровавые отблески. Марк ждал.

Алипия приблизилась к нему медленно, с вызовом; казалось, ей стоило больших усилий обуздать непокорное тело. Когда он положил руки ей на плечи, она подняла к нему лицо. Это был странный поцелуй: ее губы жадно коснулись его губ, но тело девушки было так напряжено, что Марк не осмелился заключить ее в объятия. Она отступила на шаг, пристально глядя на него в темноте.

– Ты ведь солдат, Скавр. Как тебе удается быть таким нежным и внимательным?

Марк вовсе не считал себя нежным и внимательным, но он знал, что она спрашивает серьезно. Пожав плечами, он ответил:

– Ты же знаешь, я не собирался навсегда посвятить себя армии. К тому же, – добавил он мягко, – я не воюю с тобой.

Когда он прижал ее к себе, она с готовностью прильнула к нему. Марк нежно погладил ее шею, отбросил прядь ее волос, коснулся уха. Она опять вздрогнула – Марк подумал, что это скорее от страха, чем от возбуждения.

Отступив на несколько шагов, она глянула на постель.

– Иди первым, – сказала она Скавру, поворачиваясь к нему спиной. – Я приду через минуту.

Как и обещал Сафав, солома под муслиновым покрывалом была свежей и ароматной, шерстяное одеяло – тонким и чистым. Марк лежал лицом к стене. Кто-то написал на белой штукатурке углем несколько слов, но они были смазаны, и он не смог разобрать их в тусклом отблеске углей.

За его спиной Алипия сказала:

– И к тому же терпеливый.

В ее тоне прозвучало нечто, весьма напоминающее ее обычную иронию.

Несколько секунд стояла тишина, прерываемая только раздраженным фырканьем, когда застежки на платье отказывались повиноваться пальцам. Трибун услышал шуршание одежды. Матрас сдвинулся. Алипия опустилась на постель.

Когда его губы коснулись ее, она прошептала:

– Я так хочу, чтобы ты во мне не разочаровался.

Спустя некоторое время он заглянул ей в глаза: в темноте они были неразличимы, как и надпись на стене.

– Я – разочаровался? – шепнул он, все еще ослепленный наслаждением. – Ты, должно быть, сошла с ума.

К его удивлению, она гневно вывернулась из его рук:

– Ты очень добр, милый Марк. Но не нужно притворяться передо мной. Я знаю свою неуклюжесть.

– Клянусь богами!.. – От удивления Марк заговорил по-латыни, а затем, опомнившись, перешел на видессианский. – Если это – неуклюжесть, то сомневаюсь, что я останусь жив после того, как ты наберешься опыта.

Он положил ее руку себе на грудь. Сердце бешено стучало. Алипия смотрела в темноту. Ее голос звучал ровно, без интонаций:

– Он сказал, что я безнадежна. Я никогда не смогу научиться таким вещам. Но он все равно будет обучать меня. Из милости.

Она не смогла назвать «его» имени, но Скавр хорошо знал, кого она имеет в виду. Его пальцы сжались в кулаки. Алипия не заметила этого; сейчас для нее не существовало никого.

– Поначалу я сопротивлялась ему. О, как я сопротивлялась! Однажды он дал мне понять, что наслаждается моим сопротивлением. После этого он начал дрессировать меня, как собаку или лошадь. Он бывал снисходителен, когда у меня что-то получалось. Но если я допускала ошибку…

Голос ее прервался; она содрогнулась.

– Все позади, – проговорил трибун и почувствовал пустоту этих слов. Он грязно выругался на всех известных ему языках, но и это не помогло.

Спустя минуту Алипия заговорила снова:

– Когда он заканчивал, он кривил рот. Как будто съел протухшую рыбу. Он до самого конца презирал меня – свою наложницу. Однажды я набралась смелости и спросила, зачем он возвращается ко мне, если я его не удовлетворяю.

Марк беспомощно ждал, пока она молчала, вспоминая тот день.

– Единственный раз тогда я видела на его лице улыбку. Он сказал: «Потому что ты в полной моей власти».

Теперь и проклятия бы не помогли. Марк крепко обнял Алипию и прижал к себе.

– Послушай, – сказал он, – послушай, Алипия… Вардан, чтоб его взял Скотос, смаковал твои страдания.

– Самое точное слово, – сказала она, прильнув к нему. – Он был гурманом. Он умел наслаждаться многими вещами. Пытка – не последняя из его радостей.

– Тогда почему ты веришь всему, что он говорил о тебе? Это была ложь. Он хотел добавить тебе страданий.

Марк нежно провел пальцами по ее шелковистой коже, ласково поцеловал в губы.

– Ведь это была ложь, не более. Просто ложь.

– Я что… доставила тебе удовольствие? – прошептала она, все еще сомневаясь. – Правда?

– Снег холодный. Вода мокрая. Ты доставила мне удовольствие.

Она судорожно засмеялась, а потом уткнулась ему в плечо и долго, долго плакала. Марк просто держал ее в объятиях, позволяя ей выплакать горе. Наконец она затихла. Марк взял ее лицо в ладони. Ему хотелось поцеловать ее, больше в знак понимания, чем от страсти. Но она ответила ему поцелуем таким горячим, что он показался знаком полного отчаяния. В голове Марка мелькнула пословица, которую он слышал, кажется, от намдалени: «Соленые слезы делают сладкими губы». Мысль мелькнула и исчезла. Алипия прижалась к нему снова, уже настойчиво и страстно. Их дыхание стало тяжелым, нежность была забыта. Марк целовал Алипию снова и снова, ее ногти впивались ему в спину. На миг она оторвалась от него и всхлипнула:

– Какое же это наслаждение – желать любимого!

Некоторое время они лежали неподвижно. Наконец Алипия сказала:

– Ты меня задавишь.

– Прости.

Марк приподнялся. Хлюпнула мокрая от пота кожа. Оба рассмеялись.

– Кто бы мог подумать, что можно вспотеть в этом леднике?

– Да, кто бы мог подумать… – Алипия оборвала фразу и положила руку Марку на плечо.

– Что, любимая?

– Ничего.

Это была настолько очевидная неправда, что она повисла между ними почти осязаемо.

Алипия поправилась:

– Ничего – в том смысле, что я не знаю, как выразить это словами.

Марк в недоумении взъерошил волосы. Алипия скорчила ему гримаску.

– Не смеши меня. – Но он увидел, что она стала серьезной. – Все, что я знала о мужчинах и женщинах, было жестоким. Но ты, Марк, ты… заслуживаешь лучшего. Когда ты и… – Она остановилась, махнула рукой: – В любовных историях говорится, что никогда нельзя сравнивать.

Любовные истории, подумал Марк, знают, что к чему. Он вдруг сообразил, что почти не думал о Хелвис с той минуты, как сбежал из Амфитеатра. Но больше этой темы избегать нельзя.

Алипия пошевелилась у него за спиной. Он понял, что его молчание пугает ее.

Скавр медленно проговорил:

– Единственное сравнение, которое возможно, заключается в том, что ты здесь, со мной, и хочешь быть со мной, в то время как она сейчас, я думаю, уже в Намдалене. Все остальное просто не имеет значения.

Она вздохнула и еле слышно шепнула: «Спасибо».

Но, вспомнив о Хелвис, Марк вспомнил и о детях: о ребенке Хемонда, которого он любил как родного, о своем сыне и о том малыше, которого Хелвис носила под сердцем… Они тоже были потеряны для него.

– Еще одно, последнее, – сказал он. – Если ты хочешь что-нибудь предпринять против меня – не используй для этого свое тело.

Она стиснула его руку так крепко, что ему стало больно.

– Никогда.

Приподнявшись на локтях, Алипия села. Мерцающий свет жаровни смягчил черты ее лица, смазал сходство с отцом, но не лишил прямоты, унаследованной от Гавров.

– Как мы будем жить теперь? – спросила она Марка. – Если после восхода солнца ты забудешь ночное приключение, я пойму… Это будет самое безопасное.

Трибун резко тряхнул головой. Эти слова испугали его. Его жизнь перевернулась. Все, на чем он стоял, все, чему верил, было вырвано с корнем. А теперь она предлагает уничтожить последнюю, такую неожиданную радость. Мысль об этом наполнила его душу ужасом. Этот страх был куда сильнее того, что Марк испытывал на полях сражений.

Алипия и Скавр знали друг друга почти с первого дня появления римлян в Видессе. Они были странно близки все это время. То, что произошло нынче ночью, нельзя считать обычной забавой, которую лучше забыть.

Запинаясь, Марк принялся объяснять ей это, но она отмахнулась, едва лишь поняла, о чем речь, и наклонилась, желая поцеловать его.

– Если ты не захочешь быть со мной, я не стану тебя принуждать. Но мне было бы очень тяжело, если бы наши отношения внезапно оборвались. – Неожиданно она обрела свою обычную практичность. – Это будет нелегко. Ты знаешь, я связана этикетом. На шее у меня висят слуги. Возможностей встречаться будет не много. Ты ни в коем случае не должен рисковать изза меня. Если дядя узнает, он погонится за тобой не с плетью, а с топором палача.

– Клянусь богами, не могу винить его за это, – серьезно сказал Скавр.

Офицер-наемник, да еще столь подозрительный, как римлянин, – и вдруг возлюбленный принцессы? Туризин не мог позволить себе закрыть на такое глаза. Где-нибудь в другом месте подобное еще могло бы остаться без последствий. Но только не в Видессе. Интриги и заговоры были здесь – f(.– +l-.) страстью наравне с теологией. Марк вспомнил гарсавранского палача с раскаленными прутьями в руке… Может быть, еще придется умолять Туризина о смерти. Но эта мысль мелькнула и исчезла, смытая волной счастья. Он засмеялся и пощекотал плечо Алипии.

– Что это, мой изумительный, мой желанный? – спросила она в легком замешательстве от непривычной для нее нежности.

– Вспомнил, как ровно год назад, в это же самое время, ругал на все корки Виридовикса за то, что тот загулял с Комиттой Рангаве. И вот я сам, похоже, погрузился в то же безумство.

– Виридовикс?.. Ах да, тот великан с медными волосами… Он находился на службе у римлян… Кажется, он называл себя «кельт», да?

Уже в который раз Марк поразился ее памяти и вниманию к деталям. Несомненно, эти качества отточила работа над историческим сочинением. Любопытно, что сказал бы Виридовикс по поводу того, что он «находится на службе у римлян». Что-нибудь запоминающееся, никаких сомнений.

Алипия внезапно засмеялась – она уловила связь между двумя событиями.

– Так вот почему он исчез из Видесса и так неожиданно отправился в степи с Гуделином и этим аршаумом… Как его зовут? Кажется, Ариг. – Она все-таки вспомнила имя.

– Да. Виридовикс сцепился с Комиттой, и та побежала к Туризину с воплями, что ее, бедную, изнасиловали. Виридовикс решил не дожидаться, чтобы узнать, поверил ли ей Туризин.

Алипия презрительно раздула ноздри.

– Комитта начнет склочничать с самим Фосом, когда тот востребует ее душу. Едва ли твой друг был первым, кто задрал ей юбку. И уж точно не последним. Я думаю, мой дядя был только рад, когда она стала слишком неосторожной со своими любовниками и дала ему повод избавиться от нее. – Принцесса тихонько засмеялась. – Без этого у него не хватило бы духу вышвырнуть ее из дворца.

Скавр видел Комитту в гневе и вполне мог поверить последним словам Алипии.

– Кстати, что случилось после того, как из ее постели вытащили халогая? – спросил Марк, вспомнив сценку, виденную им сегодня в Амфитеатре.

– Туризин отправил ее в монастырь за пределы города. Он сопроводил свою «посылку» кругленькой суммой для настоятельницы, чтобы та приняла Комитту. Скандальная репутация скакала впереди бедной шлюхи слишком быстро. Халогай – его звали Вальджос Намазанный Маслом – спешно отплыл на родину. Считалось, что он удаляется в немилости, опозоренный с головы до ног. Однако он увез с собой позолоченный боевой топор и осыпанные драгоценностями ножны с очень дорогим мечом. Всего этого у него не было, когда он прибыл в Видесс.

Грубоватое и скорое правосудие. Очень похоже на Туризина. Марк с мрачной уверенностью подумал о том, что сам он так легко не отделается, когда их с Алипией обнаружат. Алипия не была любовницей, осточертевшей своему царственному возлюбленному; пока у Туризина не родился наследник, только Алипия могла продолжить род Гавров.

Принцесса думала о том же.

– Мы должны сделать все, чтобы нас не раскрыли, – сказала она.

Поднявшись с постели, она направилась к своему платью, которое лежало на полу. Грудь Алипии поднялась и затвердела от холода. Тепло жаровни так и не смогло победить ледяного сквозняка, тянувшего из всех щелей. Скавр любовался красотой Алипии, ее быстрыми, уверенными движениями. Когда она оделась, Марк отбросил одеяло и стал одеваться сам.

– Подожди, – остановила его Алипия. – Будет лучше, если я уйду одна. – Заметив, что он опять помрачнел, она добавила: – Если меня заметят, я просто скажу, что заснула над бумагами в архиве. Этому поверят. Еще и пожалеют бедняжку. А если я вернусь во дворец вместе с тобой, на это сразу обратят внимание – независимо от того, виновны мы с тобой или нет.

Он развел руками, показывая, что сдается.

– Ты опять права. Ты всегда права.

– Я не уверена, что мне это нравится, – отозвалась она, расчесывая волосы. – В любом случае ты ничего не теряешь. Постель такая теплая…

– Даже вполовину не такая теплая, когда в ней нет тебя.

– Да ты рожден придворным. – Она улыбнулась, в уголках ее рта появились ямочки. – А что сказал бы Виридовикс, если бы узнал, что ты спишь с дочерью Императора?

– Он? Поздравил бы меня, не сомневаюсь.

– Молодец. – Алипия обняла трибуна и быстро поцеловала его. – Приятных сновидений и думай обо мне.

Они вместе подошли к двери. Уже взявшись за ручку, она взглянула на него:

– Это только начало, обещаю.

– Знаю. – Он открыл было рот, но тут же захлопнул его и только покачал головой: – Похоже, мне просто нечего больше сказать.

Алипия кивнула и выскользнула из комнаты. Марк тихо затворил за ней дверь.

ГЛОССАРИЙ

латинских и видессианских слов, встречающихся в книге

АГДЕР – старинное королевство, расположенное к северо-востоку от Видесса; одна из провинций Империи.

АКВИЛА – римский боевой штандарт в виде орла с распростертыми крыльями в венке из дубовых листьев, укрепленный на длинном древке.

АМОРИОН – город, расположенный на западе Империи Видесс, оплот религиозной диктатуры жреца-фанатика Земарка, проповедовавшего непримиримую борьбу со всеми еретиками, в первую очередь – с васпураканами.

АНАНКЕ – судьба, рок; «жизнь – самый суровый властитель».

АНТЕЙ – в древнегреческой мифологии великан, сын бога морей Посейдона и богини земли Геи. Он жил в Ливии, где вызывал на бой чужеземцев. Славился неуязвимостью. Однако он оставался неуязвим только до тех пор, пока прикасался к своей матери-земле. Геракл одолел Антея, оторвав его от земли и задушив в воздухе.

АРАНД – большая равнинная река, главная водная магистраль западных плато Империи.

АРШАУМЫ – кочевой народ, живущий в степях Шаумкиила, за рекой Шаум.

АСТРИС – пограничная река, отделяющая Империю Видесс от Хатриша и земель хаморов.

АХИЛЛ – один из главных героев Илиады. Образцом великодушия считалось его поведение по отношению к троянскому царю Приаму, которому Ахилл отдал тело Гектара, дабы отец мог предать убитого достойному погребению. Ахилл не дожил до победы – был убит предательским выстрелом, и, таким образом, благородство не спасло героя.

БОГ ИЗ МАШИНЫ. – В греческом театре применялись специальные подъемные машины, необходимые для появления на сцене богов. Как правило, внезапное появление бога помогало разрешить ситуацию в драме, которая к тому моменту запутывалась окончательно и становилась безнадежной.

БУККИНАТОР – трубач в римском легионе (буккина, букцина – труба).

ВАРВАРЫ – изначально – наименование любого народа, находящегося вне сферы влияния греко-римской культуры. Презрительное обозначение грубого и некультурного человека.

ВАСПУР – легендарный прародитель народа васпуракан, «первое и самое знатное порождение Фоса». Поэтому все васпуракане называют себя «принцами». С точки зрения ортодоксальной видессианской веры Фоса это ересь.

ВАСПУРАКАН – небольшая горная страна, зажатая между великими державами Видессом и Йездом. Войны привели к утрате ее независимости.

ВЕСОВЩИКИ, ересь весовщиков, ересь Равновесия. – Согласно религиозному учению хатришей, борьба Добра (Фоса) и Зла (Скотоса) – e.$(bao в постоянном равновесии и исход ее неизвестен, хотя лучше для человечества считать, что Добро победит. Намдалени, «подбадривая» Добро, ставят на кон свои души. Фаталисты-хатриши не делают даже этого.

ВИА ПРИНЦИПАЛИС, via principalis – «главная улица» в римском легионном лагере. Посередине ее отводилось место для палатки командующего (в данном случае – военного трибуна).

ГАРСАВРА – провинциальный город на западе Видесса. Расположенная в месте слияния рек Эриза и Аранд, Гарсавра – ключ к этим плодородным землям.

ГЕРОДОТ (ок. 480 – 426 г. до н. э.) – «отец истории». Сторонник афинской демократии. Геродот написал историю победоносной для греков войны с персами. По композиции это эпическая поэма в прозе; основная нить (война с персами) осложняется вставными рассказами (описаниями Египта, Скифии). Геродот часто пользуется мифами, легендами, анекдотами, иногда сказками. Это снижало научную ценность его труда, но вносило в повествование живой драматический элемент.

ГИППОКРАТ (460 – 370 г. до н.э.) – греческий врач, «отец медицины». Он заложил основы научно обоснованной медицины и отделил его от суеверий и философии. Так называемая «клятва Гиппократа», приносимая при вступлении в звание врача, не может быть непосредственно связана с ним, поскольку появилась значительно позднее.

ГЛАДИЙ – короткий римский меч, предназначенный для нанесения колющего удара в ходе сражения плотно сомкнутыми рядами и на очень близком расстоянии от противника.

ДРУНГАРИЙ ФЛОТА – адмирал в Видессе.

«ИГРОКИ» – в Видессе презрительное прозвище намдалени, связанное с их учением о борьбе между Фосом и Скотосом как об азартной игре, ставками в которой являются души людей.

ЙЕЗД – государство, основанное на месте древнего царства Макуран и уничтожившее его культуру. Столица Йезда – Машиз. Между Иездом и Видессом ведутся непрерывные войны, символическое отражение бесконечного противостояния Скотоса и Фоса. Йезды поклоняются олицетворению Зла – Скотосу, широко применяют черную магию, прибегают к кровавым ритуалам и человеческим жертвоприношениям.

КАГАН, хаган – «не король или император, а выбранный пожизненно военный вождь, по совместительству выполняющий обряды почитания предков» (Л. Н. Гумилев).

КАЛОКИР, Миндий – видессианский военный теоретик, автор «Искусства ведения войны». Трудами Калокира руководствовался горе-полководец Ортайяс Сфранцез. Можно предположить, что своеобразным «аналогом» Калокира в нашем мире служит византийский историк Феофилакт Симокатта (нач. VII в.) В частности, в его «Истории» находим почти дословно знаменитую речь Ортайяса Сфранцеза перед битвой при Марагхе: «Пусть сердца ваши раньше вступят в бой, чем ваши руки. Пожелайте подвергаться опасности один перед другим, и вы спасены. Мужи-философы (я скорее называю вас философами, чем воинами: ведь только солдаты и философы постоянно исследуют одну проблему – смерть), покажите варварам вашу бессмертную отвагу… Для героев-бойцов нет ничего страшного. Меч – защита для них, а раны от стрел воспламеняют у них желание подвергнуться еще большим опасностям…» – и так на четыре страницы убористого текста. Ничего удивительного, что Гай Филипп скептически относится к наследию этого теоретика.

КОТТАБ – веселая игра, которой развлекались на попойках. Вино надо было выплеснуть, не разбрызгивая, из одной чаши в другую. При этом играющий произносил имя своего возлюбленного или возлюбленной, которому и дарил «выигравшую» чашу. Фраза «дарю эту каплю моему ненаглядному…» содержит в себе намек на интимные отношения, иногда непристойный.

ЛАСКАРЬ – легендарный император Видесса, знаменитый тем, что взял штурмом Машиз – столицу Макурана – и обратил в веру Фоса весь Макуран. Нечто вроде национального героя.

ЛОГОФЕТ – чиновник, ведающий финансовыми делами, надзирающий за налогами и чеканкой монет.

МАКУРАН – западный сосед Видесса, его старинный соперник. Древняя ab` – со своеобразной культурой. Недаром Патриарх Видесса Бальзамон самозабвенно коллекционирует произведения макуранских резчиков по кости. Основу религиозных верований Макурана составляло поклонение Четырем Пророкам (их знак – четыре вертикальные линии, параллельные друг другу). После того как Макуран был завоеван варварами-йездами, некоторые последователи Четырех Пророков нашли убежище в Видессе.

МАНИПУЛА – «рота» в римском легионе (обычно – 120 человек). Манипула распадалась на две центурии, каждую из которых возглавлял центурион. Старшим центурионом легиона был командир первой центурии первой манипулы («примус пилус» или сокращенно «примипил»).

МАРАГХА – город в Васпуракане, возле которого произошло генеральное сражение между видессианской армией и воинством Иезда. Закончилось сокрушительным разгромом Видесса и гибелью императора Маврикия Гавра. Большую роль в этом сыграла магия Авшара. Сражение при Марагхе определило на несколько лет судьбу Видесса.

МЕДЕЯ – героиня трагедии Еврипида. Ради Язона Медея совершила множество преступлений, после чего он решил оставить ее и вступить в выгодный для себя брак. Сюжет трагедии составляет месть Медеи. По ходу пьесы зрительские симпатии постепенно смещаются. Если вначале сочувствие вызывает брошенная Медея, то в конце – страшно наказанный ею Язон. Язон пострадал из-за своей мужской гордыни – он не разглядел в возлюбленной сильного, умного, волевого человека. Для Медеи же невыносимо сознавать, какому ничтожеству она отдала все богатства своей незаурядной натуры: «Все, что имела я, слилось в одном, и это был мой муж, и я узнала, что этот муж – последний из людей…»

МЕДИОЛАН, Милан – город в северной Италии, основанный, согласно Плинию Старшему, ок. 396 г. галлами. Скавр занимал административную должность в сенате этого города, прежде чем пошел на службу в легион.

МИДАС – в греческой мифологии царь Фригаи, получивший от богов подарок: способность превращать в золото все, к чему ни прикоснется. Умер от голода.

НАКХАРАР, «принц-воин» – в Васпуракане военачальник.

НАМДАЛЕН – островное княжество, расположенное к востоку от Видесса. Многие годы находилось под властью северян-халогаев, с которыми местные жители смешали свою кровь и от которых переняли многие обычаи. Характерная черта религии намдалени – перенесение правил и эмоций азартной игры на извечную борьбу Добра и Зла. Доброго Бога Фоса они именуют «Игроком».

ОПТИО – младший офицер в римском легионе.

ПЕЛОПОННЕССКАЯ ВОЙНА (431 – 404 гг. до н.э.) – крупнейшая в истории Древней Греции война между союзами полисов: Делосским (во главе с Афинами) и Пелопоннесским (во главе со Спартой). На второй год войны пелопоннесские гоплиты вторглись в Аттику и опустошили ее. Афинские землевладельцы и крестьяне бежали в город, храмы были превращены в жилища. К бедствиям войны присоединился новый бич – чума. В Афинах скопилось множество беженцев, и чума косила людей сотнями. Об этой эпидемии вспоминает Горгид при виде разоренного лагеря в степи. В 404 г. Афины, осажденные с моря и суши, капитулировали.

ПРОСКИНЕЗА – обычай простираться на полу всем телом перед владыкой.

ПУЛИОН И ВОРЕН – исторические лица. О них упоминает Цезарь в «Записках о Галльской войне»; «В том легионе было два очень храбрых центуриона, которым немного оставалось до повышения в первый ранг: Т. Пулион и Л. Ворен. Между ними был постоянный спор о том, кто из них заслуживает предпочтения, и из года в год они боролись за повышение с величайшим соревнованием…» Далее Цезарь описывает, как в бою они спасли друг другу жизнь, и добавляет: «Так подшутила над ними судьба в их соперничестве: оба врага поддержали и выручили друг друга, и нельзя было решить, кого из них следует признать храбрей другого».

СЕРТОРИЙ, Квинт – сторонник Мария в гражданской войне, организатор партизанской войны в Испании после того, как Марий потерпел поражение (83 г. до н.э.) Его целью было превратить Испанию в убежище для марианцев, разбитых в Италии. Он успешно действовал против Метелла, одного из самых знаменитых римлян того времени. «Метелл был бессилен что+(!. сделать, ибо ему приходилось вести войну с человеком отважным, избегавшим открытого сражения и к тому же чрезвычайно быстро передвигавшимся… – пишет Плутарх. – Тактика, к которой привык сам Метелл, была рассчитана на столкновение регулярных тяжеловооруженных отрядов. Он командовал плотной и малоподвижной фалангой, которая была обучена отражать и опрокидывать врага в рукопашной схватке, но оказалась непригодной для горных переходов и для столкновений с быстрыми, как ветер, воинами; когда без конца приходилось преследовать и убегать, когда надо было, подобно людям Сертория, терпеть голод, жить, не зажигая огней и не разбивая палаток…» Серторий лишал римлян воды, препятствовал подвозу продовольствия. Когда они продвигались вперед, ускользал; но стоило им стать лагерем, как начинал их тревожить. Когда они осаждали какой-либо город, появлялся Серторий и в свою очередь держал их в осаде, создавая нехватку в самом необходимом. Серторий погиб в результате заговора своих соратников, терзаемых завистью к его могуществу (72 г. до н.э.)

СКОТОС – персонифицированное Зло, главный антагонист Доброго Бога видессиан – Фоса. Повелитель царства мертвых. Его владения находятся глубоко под землей, в вечном льду. Отсюда выражение «убирайся под лед», т. е. «убирайся к дьяволу». Символы Скотоса – черная пантера (изображавшаяся на знамени Йезда), черный всадник, три параллельные молнии. «Цыплятами Скотоса» суеверные намдалени называли летучих мышей, поскольку те, явно пользуясь покровительством темного бога, умели безошибочно ориентироваться в темноте.

СОКРАТ – афинский философ (V в. до н.э.). В частной жизни отличался необыкновенной простотой, одевался бедно и ходил без сандалий. По его этическому учению, человек постоянно находится в зависимости от потребностей своей телесной природы; ограничивая эту потребность, он все более освобождается от зависимости. Во время Пелопоннесской войны Сократ сражался в рядах гоплитов. В битве при Потидее раненый Алкивиад был обязан своим спасением щиту Сократа. Эту услугу Алкивиад имел случай возвратить своему наставнику при поражении при Делии, когда последний с горстью храбрецов прикрывал отступление афинян. Сократ был обвинен в том, что «не чтит наших богов, а изобретает своих собственных, совращает с пути юношество». Философ был осужден на смерть и выпил чашу с ядом, удивляя окружающих своим спокойствием. Один из учеников воскликнул: «За что ты должен умереть невинным!» На что Сократ с улыбкой отвечал: «Ужель ты хотел бы, чтобы я встретил смерть виновным?»

СПАФАРИЙ – видессианский чиновник.

СТОИЦИЗМ – греческая философская школа, возникшая в 308 г. до н.э. и основанная Зеноном. Основу ее этики составляет представление о том, что для счастья достаточно одной добродетели, а все остальное не важно. Стоицизм учит пренебрегать болью, удовольствием, печалью, страданием. Спокойствие в тяжелых испытаниях, умение принимать людей такими, как они есть, были отличительными чертами стоиков. Слово «стоик» произошло от греч. «стоа» (портик храма в Афинах, где Зенон преподавал основы своей философии).

СУКРОН – река в Испании. Здесь в 75 г. до н.э. произошла битва между римским войском Афрания и Помпея и партизанами Квинта Сертория. Перед Серторием, находившимся на правом фланге, стоял Афраний, командовавший левым крылом римских войск. Когда Серторию донесли, что его войска, сражавшиеся против Помпея, отходят под натиском римлян, он, оставив правый фланг, поспешил на помощь разгромленным. Собрав своих людей, он вдохнул в них мужество и снова ударил на Помпея, преследовавшего испанцев. Римляне так стремительно обратились в бегство, что сам Помпей спасся лишь чудом.

Афраний между тем опрокинул стоявшие перед ним испанские отряды и погнал их в лагерь. Было уже темно, когда он ворвался туда на плечах врага. Римские солдаты принялись грабить. Тут как раз возвратился Серторий. Он напал на воинов Афрания, которые в бесчинствах растеряли боевой дух, и многих перебил. Поутру Серторий узнал о приближении Метелла (тот шел на соединение с Помпеем), распустил боевой строй и сказал: «Когда бы не эта старуха (Метелл), я отстегал бы того мальчишку (Помпея) и отправил бы его в Рим с позором».

Этот эпизод вспоминает Гай Филипп сразу после битвы с намдалени при речке Сангарии.

СФРАНЦЕЗЫ – старая династия видессианских императоров. Последний ее представитель Стробил был свергнут военачальником Маврикием Гавром.

ТЕВТАТ – бог войны в кельтской мифологии. У римлян ассоциировался с Марсом.

ФЕРАМЕН АФИНСКИЙ – полководец и политик времен Пелопоннесской войны. Выступал против многочисленных казней, проводимых правителем Критием. Критий начал бояться, как бы оппозиция не сгруппировалась вокруг Ферамена, и начал «злоумышлять» против него. В конце концов Ферамен был обвинен в двуличии и предательстве и казнен. Ксенофонт пишет: «Когда же Ферамена, осужденного на смерть, заставили выпить кубок цикуты, он выплеснул оставшееся на дне и проговорил при этом, как это делается при игре в коттаб: дарю это моему ненаглядному Критию».

ФОС – повелитель Добра и Мудрости у видессиан. Солнце – самое яркое его воплощение.

ФУКИДИД (460 – 396 гг. до н. э.) – знаменитый греческий историк. Родился в Аттике и принадлежал к богатому и знатному роду. В 424 г. был выбран стратегом и принимал участие в войне со спартанцами во Фракии. Обвиненный в измене за то, что вовремя не оказал помощи городу Амфиполю, взятому спартанцами, Фукидид двадцать лет провел в изгнании. Написал историю Пелопоннесской войны. Фукидид – сторонник «умеренной» демократии. В концепции исторического процесса находится под влиянием софистов и проводит разрушительные для религии рационалистические идеи, стремится к научной критике источников, выясняет причинно-следственные связи.

ФУРИИ – в греческой и римской мифологии три злых духа, уродливые старухи со змеями вместо волос – Алекто, Тисифона и Мегера. Фурии карали смертью негодяев, которых люди не наказали за преступления.

ХАЛОГДЛАНД – северная провинция Видесса. Из северян-халогаев, известных своим мужеством, силой и фаталистическими воззрениями, формировалась лейб-гвардия видессианских императоров.

ХАМОРЫ – кочевники-варвары из Пардрайских степей. Аршаумы презрительно называют их «косматыми», «волосатыми», имея в виду их густые бороды.

ХАТРИШ – восточная провинция Видесса, некогда завоеванная хаморами и впитавшая немало традиций этого кочевого народа. Основу верований хатришей составляет ересь Равновесия.

ШАУМ – великая река западных степей, естественная граница между землями хаморов и аршаумов.

ЕВРИПИД (480 – 406 гг. до н. э.) – один из величайших драматургов Эллады, автор более 90 трагедий. Он был свидетелем длительной и изнурительной для Афин Пелопоннесской войны. На трагедиях Еврипида лежит отпечаток софистики. Софисты, в частности, утверждали, что вне человека нет истины; у каждого может быть своя правда, и поэтому не существует неоспоримых норм. В трагедиях Еврипида нет абсолютно неправых, абсолютно отрицательных персонажей.

ЭНАРИ – у хаморов шаман, ясновидящий.

Мечи легиона

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МИЛОСТЬ ТУРИЗИНА

Глава первая

— Будь настолько любезен, — обратился к торговцу Марк Амелий Скавр, — позволь мне рассмотреть это ожерелье получше.

— Которое? — переспросил торговец, толстый, лысый человечек с курчавой бородкой.

Римлянин показал — которое. Улыбка мелькнула на хитром лице торговца.

— О, у тебя отменный вкус, мой господин! Это украшение достойно самой принцессы.

Военный трибун невольно усмехнулся. Торговец, сам того не зная, случайно сказал правду. «Для принцессы и выбираю», — подумал Марк, однако вслух он лишь заметил сердито:

— И полагаю, цена у него императорская.

Лучше всего сбить торговца с толку сразу же. Торговец видит, что Скавр определенно намерен совершить сделку, и попытается воспользоваться этим.

И точно. Не раз игравший в подобные игры толстяк изобразил на своей пройдошливой физиономии выражение оскорбленной невинности.

— Кто здесь говорит о цене? Я говорю об искусстве! Взгляни! — Он положил ожерелье на ладонь Марка. — Поднеси к окну, погляди на это сверкание в лучах солнца. Провалиться мне под лед, если эта вещь не прекрасна! Убедись сперва в этом, мой господин, и тогда мы сможем продолжить нашу беседу.

Ставни на окнах ювелирной лавки были сняты. Солнце ярко пылало над Городом, и лишь время от времени облако, пролетающее под порывами северного ветра, поглощало на миг ослепительное сверкание сотен золотых сфер, венчающих храмы Фоса — больших и малых святынь, разбросанных по всему Видессу.

Зима была на исходе. В воздухе уже носилось теплое дыхание весны. Кричали и ссорились в синем небе чайки. Эти птицы никуда не улетали на зиму, они жили в столице весь год. Неожиданно трибун услышал радостное пение жаворонка — ранней весенней птицы.

Марк поднял ожерелье на ладони, поднося его к свету. Судя по весу — чистое золото. Широкие звенья украшал изящный орнамент. Между золотыми кольцами крепились девять квадратных граненых изумрудов, светящихся густым зеленым светом. Великолепные самоцветы.

Марк приблизил лицо к ожерелью: месяцы неустанной работы над налоговыми документами в имперском финансовом управлении начали сказываться на зрении.

«Эти камни будут чудесно сочетаться с зелеными глазами Алипии Гавры», — подумал Марк, снова улыбнувшись.

Между изумрудами переливались восемь жемчужин овальной формы. В солнечном свете казалось, будто они постоянно меняют цвет и переливаются, словно выступая из-под воды.

— Видал я вещицы и похуже, — ворчливо проговорил Марк, возвращаясь к торговцу.

Теперь начался настоящий разговор. К тому моменту, когда покупатель и продавец договорились о цене, оба успели вспотеть.

— Уф-ф! — проговорил торговец, вытирая влажный лоб льняным платком и глядя на трибуна с внезапным уважением. — У тебя странный акцент и светлые волосы, вот я сдуру и принял тебя за халогая. Фос свидетель, северяне так и швыряют свое золото на ветер! Но ты, мой господин, торгуешься, как прирожденный видессианин.

— Принимаю это как комплимент, — молвил Скавр.

Видессиапе нередко ошибались, принимая Скавра за одного из тех рослых светловолосых северян, что нанимались на службу в императорскую гвардию.

Большинство римлян из легиона Скавра были невысоки ростом, с оливковой кожей, темными волосами и темными глазами. Внешне они мало чем отличались от представителей того народа, в чью землю были заброшены колдовством три с половиной года назад.

Но Марк родился и вырос в северном италийском городе Медиолане. Какой-то далекий предок-кельт наградил трибуна высоким ростом, носом с горбинкой и соломенными волосами.

Торговец осторожно обернул ожерелье мягкой шерстью, дабы драгоценные камни, упаси Фос, не оцарапались. Марк пересчитал золотые монеты. Торговец, ничего не принимавший на веру, пересчитал их вторично и сложил в увесистый металлический ящик.

— Я должен тебе одну шестую, — обратился видессианин к трибуну. — Как бы ты хотел получить сдачу — золотом или серебром?

— Пожалуй, серебром.

Большие видессианские монеты делились на шесть маленьких, однако малые золотые были редки. Они часто сгибались или ломались, нередко случалось так, что им недоставало настоящего веса. Иной раз они содержали значительные примеси меди.

Марк положил четыре серебряные монеты в пояс, а украшение спрятал за пазуху. Ему предстояло перейти площадь Паламы, где сновало немало воришек с тонкими, чувствительными пальцами. Здесь их водилось, во всяком случае, никак не меньше, чем честных торговцев и ремесленников.

Видессианин понимающе улыбнулся Марку.

— Ты весьма предусмотрителен. Да, печально было бы расстаться со столь прелестной вещицей, едва лишь она стала твоей.

Он застыл в поклоне, пока Скавр выходил из лавки. Когда трибун прошел мимо окна, торговец приветственно помахал ему вслед. Марк ответил дружеским кивком.

Срединная улица кишела народом. Видессиане спешили кто куда. До капитана наемников здесь никому не было дела. Эка невидаль — чужеземец!.. Многие, как и Марк, носили плотные туники и свободные шерстяные штаны, однако, несмотря на прохладную погоду, несколько человек уже вырядились в длинные, расшитые серебром и цветными шнурами халаты, которые обычно предназначались для каких-нибудь торжественных случаев.

Шайки городских хулиганов бродили, разодетые в попугайские туники с просторными рукавами, плотно схваченными у запястья. Некоторые — видимо, следуя новой моде, щеголяли с наполовину обритой головой. Этот обычай они позаимствовали у намдалени, которые выбривали затылки для того, чтобы шлем плотнее прилегал к голове.

Когда одна из этих подозрительных личностей, вырядившаяся в тунику и чулки немыслимого цвета, вдруг выкрикнула имя Марка, тот подскочил от неожиданности. Бандит уже приближался, лыбясь и протягивая руку. Только тут Марк вспомнил его — больше по гнилым зубам, нежели по какой-либо иной примете. Обитатель городского дна столицы был одним из тех, кто открыл ворота города, когда Туризин отнял трон у узурпатора Сфранцеза. В тот день бандит отважно сражался бок о бок с римским отрядом.

— Привет, Арсабер, — сказал Марк, пожимая влажноватую ладонь бандита.

— Рад тебя видеть, ринлянин! — прогудел Арсабер.

Марк заскрипел зубами. Неужели эта оговорка дурака-лакея, совершенная почти четыре года назад, навсегда врезана в память видессиан?

Ничего не заметив, видессианин продолжал — у него было превосходное настроение:

— Познакомься с моей дражайшей половиной — Зенония. А эти три оболтуса — мои сыновья: Зетий, Стотий и Боэтий. Дорогая, это — знаменитый Скавр, тот, что побил и намдалени, и гусеперщиков-бюрократов, будь они неладны. — Арсабер подмигнул трибуну. — Держу пари, что гусеперщики-то оказались покрепче «игроков».

— В некоторых случаях — да, — признал Марк, кланяясь Зенонии — невысокой, оживленной, довольно приятной на вид женщине лет тридцати. На ней была длинная шерстяная юбка, куртка из кроличьего меха и яркий шелковый платок. Затем, приняв суровый вид, трибун торжественно пожал руку Зетию, которому едва ли исполнилось шесть лет. Двое других были слишком малы: Стотию — года два, а Боэтий вообще путешествовал на руках у матери, завернутый в теплое одеяло.

Арсабер сиял. Сейчас бандит казался просто олицетворением примерного семьянина. Не будь на Арсабере цветастой одежды и не виси на его поясе кривой тесак устрашающего вида, его можно было бы принять за благонамереннейшего из граждан богоспасаемой Столицы.

— Нам пора, — объявил он, — иначе мы опоздаем на жареных перепелок к кузену Драю.

Обменявшись дружеским рукопожатием со Скавром, разбойник удалился.

Трибун поймал себя на том, что смотрит на свои пальцы. Неплохая идея — пересчитать их после того, как они побывали в руках у Арсабера. Тот вполне мог спереть у Марка мизинец-другой.

На всякий случай трибун похлопал себя по груди. Но ожерелье, благодарение богам, оказалось на месте.

Эта случайная встреча опечалила Марка. Семейное счастье Арсабера болезненно напомнило ему о том времени, когда они с Хелвис жили вместе. Но кровные узы, связывающие Хелвис с намдалени, оказались крепче ее любви к Марку. Ребенок, которого она носила, сейчас чуть младше Боэтия. Но Хелвис — далеко, в княжестве Намдален. Скавр даже не знал, кто родился, мальчик или девочка… Сын или дочь…

Давным-давно, в юности, Скавр обучался философии в школе стоиков. От своих учителей трибун знал, что человеку не следует склоняться перед смертью, болезнью, оскорблением, предательством, интригами. Да, эти идеи сами по себе весьма благородны. Но когда Марк столкнулся с предательством, философия оказалась бессильна.

От воспоминаний об Италии Марк перешел к другим — о римлянах. Тех римлянах, что уцелели, несмотря на все испытания и беды, обрушившиеся на них в новом мире. Во многом Марку не хватало соотечественников даже больше, чем Хелвис и детей. Только римляне говорили на его родном языке, только они разделяли память о прошлом, которое было безнадежно чужим для видессиан.

Марк знал, что легионеры провели беспечальную зиму в Гарсавре, на западе Империи. Лаконичные записки Гая Филиппа оповещали об этом трибуна — время от времени. Старший центурион, несравненный воин, едва владел тайнами грамоты. Корявые строки его посланий не могли заменить Скавру живой встречи с легионерами.

Расплескивая сапогами тающий грязноватый снег, Марк прошел мимо длинного гранитного здания, где располагались имперские архивы и тюрьма. Мрачное настроение постепенно рассеивалось. Наконец Скавр улыбнулся и сунул руку за пазуху, чтобы еще раз прикоснуться к ожерелью. Насколько ему известно, сейчас Алипия Гавра роется в архивных документах, собирая материал для своей исторической книги.

Этим она занималась и несколько месяцев назад, в День Зимнего солнцестояния. В ту ночь их отношения перестали быть просто дружескими…

Однако встречи случались куда реже, чем хотелось бы Марку. Алипия была племянницей правящего Императора, скованная по рукам и ногам дворцовым этикетом. Кроме того, у нынешнего Императора до сих пор не имелось прямого наследника.

Римлянин старательно гнал от себя мысли об опасности, которой подвергается. Если его связь с Алипией будет раскрыта, пощады ждать не придется. Туризин еще не слишком уверенно сидит на троне. Вне всяких сомнений, Гавр увидит в Марке еще одного рвущегося к власти офицера, который к тому же пытается укрепить свои позиции любовной связью с принцессой.

Но площадь Паламы изгнала из мыслей все тревоги. Если город Видесс, подобно микрокосмосу, отражал космос огромной многонациональной Империи, то главная площадь столицы вобрала в себя все лики Великого Города. Здесь появлялись товары изо всех уголков мира. Торговцы со всех краев света бойко торговали ими.

Несколько кочевников-хаморов пересекли Видесское море. Они прибыли от дальнего форпоста Империи в степи — города Присты — и теперь выкликали дары Пардрайской степи, предлагая покупателям топленое сало для свечей, мед, воск. Небольшую лавку установили на площади и великаны-халогаи — суровых северян легко было узнать по волосам льняного цвета, заплетенным в косы. Здесь торговали мехами и янтарем.

Караваны с Запада все еще продолжали прибывать в Видесс — им не могла помешать даже война с Йездом. Они привозили на продажу шелка, пряности, рабов, сахар, но главное — превосходное оружие, которым испокон веков славились макуранские мастера. Увы! Теперь цивилизация древнего Макурана пала под натиском захватчиков-йездов.

А вот и намдалени. Торговец с Востока плюнул под ноги видессианину — имперец со скучающим видом предложил слишком низкую цену за груз эля. Другой намдаленский купец стоял возле прилавка с ножами и кинжалами и вовсю нахваливал свой товар.

Поблизости хатриш — худой, невысокий человек, который походил бы на хамора, не одевайся и не говори он как видессианин — яростно торговался из-за какой-то мелочи с купцом. Один, кажется, пытался всучить другому груз строевого леса.

Рядом с чужеземцами торговали и сами видессиане — гордые, умные, ловкие, шумные, живые, скорые на язык. Эти не задумаются ответить на оскорбление и еще быстрее отправят назад бранное словцо.

В толпе бродили музыканты, распевая песни и аккомпанируя себе на лютнях, барабанчиках, мандолинах или пандурах, у которых был мягкий, печальный звук. Марк, начисто лишенный музыкального слуха, старался по возможности обходить их стороной.

Некоторые из местных жителей не утруждали себя подобной любезностью.

— Эй, почему бы тебе не утопить бедного кота и не прекратить его мучения? — крикнул кто-то музыканту. Ответ не замедлил: разъяренный певец обрушил на голову критика свою лютню. Инструмент треснул. Правда, драчунов быстро разняли.

Тут и там мелькали в толпе жрецы Фоса и монахи — заметные издали в своих голубых плащах. Иные искали людей, которых надлежало обратить в истинную веру; другие просто выполняли поручения, полученные в храме или монастыре. Делая покупки, святые отцы торговались с энергией и опытом, сделавшими бы честь любому далекому от храмовой жизни видессианину.

За складными кафедрами сидели писцы. У каждого в руке гусиное перо; каждый готов написать для клиента любой документ — если, конечно, у клиента удачно сочетаются отсутствие грамотности и наличие денег.

Потаскушки самой разнообразной внешности (и стоимости) вертелись тут же, принимая изысканные позы и зазывая клиентов. Букмекеры предлагали делать ставки на ипподроме, воспевая одних лошадей и насмехаясь над другими.

Повсюду бродили лоточники с деревянными досками, подвешенными у груди. Они наперебой расхваливали свой товар: спрутов, тунцов, угрей, креветок. Видесс — большой порт — предлагал своим жителям самые разнообразные дары моря. Немало продавалось на площади и другой еды: хлеб и булочки, всевозможные сыры, каши, лимоны и апельсины из западных провинций, оливки и оливковое масло, чеснок и лук, острый рыбный соус, очень любимый видессианами. Вина всевозможных сортов имелись в изобилии, в том числе и старые, выдержанные. Большинство вин все еще казались Скавру чересчур сладкими и терпкими. Впрочем, это не мешало Марку их пить.

Дальше потянулись ряды, где продавались ложки, ножи, полосы металла — меди и бронзы, бокалы, чаши и кружки из металла (в том числе золота и серебра), дерева, кости. Затем следовали лекарства и снадобья (обычные и магические) для излечения болезней и укрепления мужской силы, благовония, иконы, амулеты, книги заклинаний. Магия была здесь, в Видессе, куда более реальной вещью, нежели в Риме. Трибун старался вести себя осторожно даже с неопытными и маломощными колдунами.

… Сапоги, сандалии, пояса, соломенные шляпы, изделия из кожи, замши, льна, драгоценных тканей — Марк даже не всегда мог разобрать, что именно предлагают перекрикивающие друг друга торговцы.

Из Амфитеатра — огромного овального сооружения из известняка и мрамора в южной части площади Паламы — донесся оглушительный вопль. Продавец сушеных фиг ухмыльнулся Скавру:

— Наверняка хорошая сценка, — промолвил он тоном знатока.

— Держу пари на все, что ты прав, — отозвался трибун. Он купил горсть сушеных фиг и принялся жевать их.

Здесь он чуть было не столкнулся нос к носу с Провком Марзофлом, кавалерийским офицером. Марзофл приподнял бровь; презрение пробежало по его красивому тонкому аристократическому лицу.

— Неплохо проводишь время, чужеземец? — осведомился он иронически, отбросив со лба длинную прядь волос.

— Да, благодарю, — отозвался Марк, собрав весь имевшийся у него запас оптимизма. Он чувствовал, что краснеет под взглядом видессианина.

Хотя Марк был почти на десять лет старше нагловатого кавалериста — тому не исполнилось и тридцати, — но Скавр не был видессианином. Это сводило на нет все остальные преимущества трибуна. Марку не очень-то улыбалось выглядеть в глазах Марзофла неуклюжим варваром. Однако Марзофл был из той многочисленной породы имперцев, для которых любой чужеземец — существо второго сорта.

— Туризин сказал мне, что мы выступим против йездов и двинемся в долину Аранда, как только подсохнут дороги, — проговорил видессианин, осторожно набирая очки.

Легкое упоминание имени Императора должно было свидетельствовать о том уважении и доверии, которое Марзофл завоевал у Гавра во время кампании против захватчиков-намдалени, высадившихся около Опсикиона. Трибун воевал тогда в западных провинциях против барона Дракса, и из столицы был незаметен. Новость Марзофл принес с одного из последних военных советов. Римлянин, все еще находившийся в опале, не был туда приглашен.

Но у Марка уже был готов ответ:

— Уверен, что мы дадим им по зубам. В конце концов, мои легионеры удерживали от них Гарсавру целую зиму.

Напоминание об этом не слишком обрадовало Марзофла.

— Пожалуй, — признал он нехотя. — Ну, всего доброго.

Он резко повернулся и исчез в толпе. Трибун усмехнулся, глядя, как кавалерист удаляется деревянной походкой. «Моя шпилька тебе совсем не понравилась, ты, самоуверенный хлыщ», — подумал Марк.

Марзофл стремился подражать Императору и в этом доходил до смешного. Его маленькая бородка и неряшливые волосы раздражали Скавра. Туризин относился к своей внешности небрежно, но это проистекало от простой нелюбви к формальностям. Для аристократа Марзофла это сделалось чистой воды позерством. Кажется, милейший Провк Марзофл надеялся таким образом завоевать милость и доверие своего повелителя. При нечесаных волосах Марзофл носил плащ, обшитый мехом ласки, и пояс с золотыми пряжками; что до сапог со шпорами, то они были сделаны из мягчайшей и тончайшей кожи, которая сгодилась бы и для перчаток.

Марк направился к лоточнику, купил несколько копченых сардинок и начал поглощать их, от души надеясь, что Марзофл в это мгновение наблюдает за ним.

* * *

Не без опаски трибун взломал голубую восковую печать на маленьком пергаментном свитке. Он сразу узнал почерк, хотя не видел его уже почти два года. Тонкие, как паутинка, буквы.

«Окажи мне честь, навестив меня в моей резиденции завтра в полдень».

Эта печать и этот почерк делали излишней подпись: «Бальзамон, Патриарх Видесса».

— Что же ему нужно от меня? — пробормотал Марк.

Скавр не стал последователем веры Фоса. Подобного обстоятельства оказалось бы достаточно для того, чтобы любой жрец в Империи запылал праведным гневом. Однако даже в этом Бальзамон отличался от большинства служителей Фоса. До принятия сана он занимался научной деятельностью и в свою патриаршую резиденцию внес весьма необычный для Видесса дух терпимости.

«И все-таки, — думал Марк, — все эти превосходные рассуждения ни на йоту не приближают меня к ответу на главный вопрос: что нужно от меня Бальзамону». Трибун не льстил себе мыслью о том, что Бальзамон желал провести время за приятной беседой с чужеземным гостем.

В конце концов Марк последовал стоическому учению, которое наставляло его не тревожиться из-за тех вещей, что все равно останутся для него непонятными.

* * *

Резиденция Патриарха располагалась в северной части города, возле Собора Фоса. Это был довольно скромный дом из красного кирпича с купольной крышей, выложенной красной черепицей. Рядом с великолепным Собором патриаршая резиденция совершенно терялась — она как будто исчезала в его тени.

Перед домом росли старые ели. Они зеленели в любое время года. Всякий раз, видя эти деревья, Скавр задумывался о древности Видесса. Прочие деревья и кусты оставались еще обнаженными.

Трибун постучал в прочную дубовую дверь. Он услышал шаги. Вскоре высокий, крепко сбитый жрец широко распахнул дверь.

— Чем могу служить? — спросил он, осмотрев откровенно чужеземное лицо и фигуру Марка с нескрываемым любопытством.

Римлянин назвал свое имя и передал жрецу письмо Бальзамона. Тот замер, внимательно читая приглашение.

— Сюда, пожалуйста, — молвил он. Теперь в его тоне прозвучало уважение.

Жрец повел трибуна по коридору, уставленному фигурками из слоновой кости, старинными иконами Фоса и другими древностями. Судя по уверенной походке, манере говорить, по шраму, пересекавшему бритую макушку жреца, Марк мог держать пари на что угодно: этот человек, прежде чем стать жрецом, был солдатом. Скорее всего, сейчас он исполнял роль шпиона, приглядывающего за Бальзамоном. Кроме того, разумеется, что прислуживал Патриарху. Любой Император, не лишенный здравого смысла, должен присматривать за главой Церкви. Политика и религия в Видессе всегда сплетались в причудливый клубок.

Жрец постучал в открытую дверь.

— Ну, что там, Саборий? — донесся старческий тенор Бальзамона.

— Чужеземец, ваше святейшество. Явился по вызову вашего святейшества! — отозвался Саборий, как бы докладывая старшему по званию.

— Вот как? Явился? Что ж, очень рад. Мы поговорим с ним немного наедине, знаешь ли. Поручаю тебе заточить наконечники копий. Сходи куда-нибудь, сделай это.

Последняя фраза только подтвердила предположения трибуна. К тому же она свидетельствовала о том, что Бальзамон не слишком изменился. Прежнего своего помощника Патриарх тоже допекал подобными шутками. Геннадий бы нахмурился; Саборий же ответил так:

— Все мои копья уже начищены до блеска, ваше святейшество. Может быть, стоит вместо этого надраить кинжалы?

Жрец кивнул Скавру, чтобы тот заходил. Когда римлянин вошел, слуга плотно закрыл за ним дверь.

— Никак не могу выбить из этого человека дух мятежа и неповиновения, — проворчал Бальзамон, невольно усмехаясь. — Садись где хочешь, — велел он трибуну, широко махнув рукой.

Подобный приказ было легче отдать, чем выполнить. Рабочий кабинет Патриарха был завален свитками, книгами, восковыми табличками. Документы были грудой навалены на стареньком диване Бальзамона, кучами высились на нескольких стульях и загромождали оба старых кресла.

Пытаясь не нарушить порядка, в котором валялись книги (если только в этом хаосе имелся какой-то внутренний порядок), Марк снял с одного из кресел стопку книг, уложил их на каменный пол и сел. Кресло угрожающе заскрипело под тяжестью трибуна.

— Выпьешь вина? — спросил Бальзамон.

— Пожалуй.

Покряхтев, Бальзамон поднялся с низкого дивана, снял пробку с бутылки и принялся шарить по захламленной комнате в поисках кружек.

Глядя на этого толстого старика в потертом плаще — кстати, куда более поношенном, чем у Сабория, — можно было подумать, будто это повар на пенсии, но уж никак не духовный отец Империи Видесс. Однако когда Бальзамон повернулся, протягивая Скавру кружку с отколотым краем, не оставалось сомнений: за невзрачной внешностью скрывается недюжинный ум и волевой характер. Когда Патриарх смотрел человеку в глаза, забывались и бульдожий нос, и пухлые щеки. В его маленьких глазках, наполовину скрытых густыми, все еще черными бровями, обитала великая мудрость.

Однако сегодня Скавр видел, как под этими умными живыми глазами залегли темные круги, а лицо стало бледным. На правой стороне лба поблескивал пот.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Марк. Он вдруг ощутил беспокойство. — Ты нездоров?

— Ты слишком молод, чтобы задавать такие вопросы, — ответил Патриарх. — В моем возрасте человек или здоров, или мертв.

Бальзамон усмехнулся, но это не помогло скрыть облегчения, с которым он осел на диван. Воздев руки. Патриарх быстро проговорил молитву, обращенную к Фосу:

— Фос, владыка благой и премудрый, милостью твоей заступник наш, пекущийся во благовремении, да разрешится великое искушение жизни нам во благодать.

Затем Бальзамон сплюнул на пол в знак отрицания Зла — Скотоса, антагониста Доброго Бога. Завершив обычный видессианский обряд, предваряющий трапезу. Патриарх осушил кружку с вином.

— Пей же, — обратился он к римлянину и приподнял бровь, когда Марк не стал ни молиться, ни плевать на пол. — Ах ты, язычник.

Это слово, срываясь с губ жрецов Фоса, иной раз служило призывом к погрому. Однако в устах Бальзамона оно стало лишь определением — возможно, лукавой усмешкой над трибуном, но не более того.

Вино оказалось недурным — в своем роде, хотя Скавру, как обычно, не хватало сухого виноградного римского вина. Не отставая от Патриарха, трибун осушил свою кружку и налил по новой.

Усевшись в кресле-развалюхе поудобнее, Марк стал прихлебывать не спеша. Под пристальным взором Бальзамона трибун поневоле беспокойно заерзал. Ох уж эти пронзительные стариковские глаза! Бальзамон был одним из немногих людей, которые, как чудилось трибуну, могли читать его мысли.

— Ну так чем же я могу быть полезен вашему святейшеству? — осведомился Марк, желая по возможности приблизить начало разговора.

— Ой-ой, какие мы церемонные. Я не являюсь твоим святейшеством, как нам обоим хорошо известно, — парировал Патриарх. И добавил не без восхищения: — Ты не слишком-то многословен, а? Мы, видессиане, чума на наши головы, говорим слишком много.

— Так что ты хотел от меня услышать?

Бальзамон рассмеялся, заколыхавшись брюхом:

— Ну-ну, святая невинность. Любой, кто не видел тебя в деле, принял бы тебя за очередного белобрысого варвара, которого обдурить легче, чем тупого халогая. А ты процветаешь! Это твое знаменитое молчание, должно быть, полезная штука.

Марк безмолвно развел руками. Бальзамон захохотал еще громче. У Патриарха был добрый раскатистый смех. Бальзамон словно приглашал любого разделить его веселье. Неожиданно для себя трибун тоже улыбнулся.

— Честно говоря, не могу сказать, что этой зимой я так уж процветал, — сознался Марк.

— Кое в чем — нет, — отозвался Патриарх. — Никто из нас не идеален, да и удача светит нам не всегда. Но кое в чем ином… — Он выдержал паузу, почесал подбородок и задумчиво проговорил: — Как ты полагаешь, что она в тебе нашла, а?

Хорошо, что Марк не держал свою кружку на весу, — иначе он уронил бы ее на пол.

— Она? — эхом повторил Марк, надеясь, что голос его звучит не испуганно, а всего лишь глупо.

— Алипия Гавра, разумеется. Зачем, по-твоему, я прислал тебе приглашение? — деловито спросил Бальзамон. Но увидев, какое у Скавра сделалось лицо, сменил тон. На смену насмешке пришла забота: — Не белей, пожалуйста. Мне вовсе не хотелось так пугать тебя. Допей вино, прошу. Это наполнит ветром твои паруса. Это Алипия попросила меня позвать тебя сюда.

Трибун машинально допил вино. Слишком много всего сразу. В голове будто брякали струны расстроенной лютни.

— Мне кажется, было бы лучше, если бы ты рассказал мне об этом побольше, — проговорил Марк.

Он испугался еще и другого. Неужели он приелся Алипии и она пытается таким образом — через Патриарха — дать ему знать об этом? Нет. Если бы Алипия решила с ним расстаться, она нашла бы в себе достаточно мужества, чтобы высказать всю правду в лицо. Однако некогда Марка предала женщина, которой он доверял и которую любил. Ему нелегко было полностью поверить другой.

Веселый огонек вновь затеплился в глазах Бальзамона. Добрый знак.

Патриарх просто сказал:

— Она говорила, что тебе будет интересно узнать одну вещь. Через три дня Алипия назначила мне встречу. Хочет расспросить меня об Ионнакии Третьем, этом глупом дурачке, что был Автократором целых два несчастливых года до Стробила Сфранцеза.

— Так что с того?

Алипия работала над своей «Историей» уже не первый год.

— Да только то, что она собиралась зайти еще куда-то. И как раз в день визита ко мне! Из-за моей старческой забывчивости и не припомню, в чем дело. Болтаю тут разные глупости об Ионнакии Третьем.

У трибуна отвисла челюсть. Изумление и радость наполнили все его существо. Бальзамон наблюдал за ним исключительно невинным взглядом.

— Должен признаться, твою старческую забывчивость весьма трудно заметить, — сказал Марк.

Подмигнул ли ему Патриарх — или же это только показалось Марку?

— О, она то появляется, то исчезает… Предполагаю, кстати, что я забуду наш маленький разговор уже завтра. Как это печально, не находишь?

— Да, жалость, — согласился трибун.

Бальзамон снова стал серьезным. Помахал пальцем у Марка перед носом.

— Тебе действительно лучше быть достойным ее. И того риска, на который она пошла из-за тебя. — Он осмотрел римлянина с головы до ног. — Надеюсь, ты умеешь также позаботиться о себе. Алипия всегда довольно толково судила о подобных вещах. Но после всего, что ей довелось вытерпеть, она просто не переживет, если ошибется в тебе.

Прикусив губу, Марк кивнул и яростно сжал кулаки.

— Было мгновение, когда мне страстно хотелось стать йездом, чтобы воздать Вардану по заслугам.

Подвижное лицо Бальзамона стало строгим.

— Да, ты ей подходишь. — Патриарх изучающе глядел на Скавра. — Кстати, ты подвергаешь себя большой опасности. Знаешь?

Марк хотел было пожать плечами, но взгляд Патриарха остановил его.

— И если ты останешься с Алипией, опасность будет только возрастать. Боюсь, ни с чем более ужасным ты еще не сталкивался. Один только Фос знает, победишь ли ты в конце концов или…

Огненный взор Патриарха, казалось, пронзал трибуна насквозь. Бальзамон говорил медленно, глубоким голосом. Марк почувствовал, как волосы дыбом поднимаются у него на голове.

Видессианские жрецы обладали множеством необыкновенных талантов. Но о Бальзамоне римлянин никогда не думал как о маге. Старый Патриарх Видесса представлялся Марку необыкновенно мудрым, терпимым человеком — но никак не волшебником. Однако в это мгновение Марк уже не был столь уверен в том, что Бальзамон не владеет искусством магии. Слова Патриарха звучали не простым предостережением — в них слышалось пророчество.

— Что ты еще видишь? — спросил Марк резко.

Патриарх вздрогнул, словно ужаленный.

— А? Да так, ничего, — произнес он обычным голосом.

Скавр проклял свою поспешность.

Разговор перешел на мелочи. Марк вдруг понял, что забыл даже о своем раздражении, вспыхнувшем из-за того, что он не сумел вызнать побольше. Бальзамон отличался даром великолепного рассказчика, о чем бы ни зашла речь — разоблачал ли он слабости какого-либо жреца, рассуждал ли о своей коллекции макуранских фигурок из слоновой кости…

— Кстати, вот еще одна причина ненависти к йездам. Они не только грабители и поклонники Скотоса, не только убийцы. Они заразили собой Макуран, как чумой. — Патриарх поскреб свой поношенный плащ, к которому прилип яичный желток. — Видишь, потрепанная одежда имеет свои преимущества. Будь я во время завтрака облачен вот в это… — Он махнул на роскошное патриаршее облачение из расшитого золотыми нитями и жемчужинами голубого шелка. — Представляешь, если бы я его испортил? Да меня сразу после завтрака отлучили бы от Церкви!

— А у Земарка появилась бы тема для новых обличительных речей, — добавил Скавр.

Фанатичный жрец Земарк, захвативший власть в Аморионе, то и дело направлял Бальзамону и Туризину грозные анафемы.

— Не шути с этим, — вздрогнул Бальзамон. — Земарк — волк в одеянии жреца. Он безумен. Я пытался уговорить священный совет Амориона переменить решение, но там меня послали куда подальше. «Незаконное вмешательство из столицы» — так они это назвали. Земарк — это кот из притчи о коте портного, знаешь? Видишь ли, однажды кот портного упал в чан с голубой краской. А мышь подумала, что он стал монахом, и перестал есть мясо.

Марк хмыкнул. Однако толстые пальцы Патриарха нервно барабанили по колену. Бальзамон явно был расстроен.

— Хотел бы я знать, скольких людей он уничтожил с тех пор, как пришел к власти? И что я могу сделать, чтобы остановить его?

Патриарх вздохнул и сокрушенно покачал головой. Странно — огорчение Бальзамона приободрило трибуна. Было облегчением знать, что не только Марк Амелий Скавр совершает ошибки. От этого не застрахован даже такой мудрый человек, как Бальзамон.

Саборий — исполнительный, как любой солдат, — распахнул перед Скавром дверь, едва лишь трибун взялся за ручку.

* * *

Алипия Гавра села на узкой кровати и неожиданно ткнула Марка кулачком под ребро. Трибун вскрикнул.

Нежно коснувшись пальцами тяжелого ожерелья, принцесса проговорила:

— Ты просто сумасшедший. Оно такое красивое! Я с радостью носила бы его, да только вдруг меня спросят, откуда я его взяла? Как я объясню? И почему никто не видел у меня этой вещи прежде?

— Чума на твою практичность, — сказал Скавр.

Алипия засмеялась:

— Подобные речи в устах римлянина звучат, друг мой, сущим святотатством.

Трибун лениво откинулся на спину.

— Я просто подумал, что эта вещица будет красиво выглядеть на твоей груди. Особенно если на тебе больше ничего не надето.

Краска удовольствия медленно залила лицо Алипии. Принцесса краснела очень заметно; кожа у нее была бледнее, чем у большинства видессианок. Иногда Марк думал: не имела ли ее мать примеси халогайской крови? Черты лица Алипии не были такими острыми, как у ее отца или дяди, а глаза удивляли редким для видессиан зеленым цветом. Сейчас в них плясало озорство.

— Да ты просто ужасен, — произнесла она и попыталась толкнуть его еще раз. Марк увернулся и схватил ее за плечи. Это было ошибкой. Она мгновенно сжалась, перепуганная до полусмерти. Марк тотчас же выпустил ее. После Вардана Алипия не в состоянии была вытерпеть любого насилия. Внезапное движение едва не сбросило обоих с кровати.

— Вот видишь, — сказал трибун, — все эти драчки на кулачках — моя дурная привычка. Тебе не стоило перенимать ее. Гляди, что получилось.

— Я люблю делать все, что делаешь ты, — ответила она серьезно.

Эти простые слова ошеломили его, как случалось уже нередко. Хелвис всегда чуть ли не силой вынуждала Марка привыкать к ее обычаям. Хелвис не желала считаться с обыкновениями своего мужа, не считала нужным уступать даже в малости. А Алипия старалась ему подражать…

За открытыми ставнями слышалось кудахтанье куриц. Стояла теплая погода. Свежий воздух врывался в комнату на втором этаже маленькой гостиницы. Марк видел отсюда величавую громаду Собора.

Однажды зимой Скавр встретился в этой таверне с Алипией, и с тех пор всякий раз, когда считалось, будто принцесса посещает Патриарха, комнатка на втором этаже ожидала посетителей. Вряд ли хозяин гостиницы — его звали Аэций — узнал принцессу Алипию Гавру. В любом случае серебро смывает ненужные воспоминания лучше, чем вино.

Алипия произнесла:

— Мне на самом деле пора к Бальзамону. Тогда ни меня, ни его не поймают на лжи.

— Иди, раз должна, — проворчал Марк. Он наслаждался каждым мгновением, проведенным в ее обществе, и никогда не был уверен в том, что сегодняшнее свидание — не последнее.

Словно прочитав мысли Марка, Алипия прижалась к нему и заплакала.

— О Марк, что же нам делать? Рано или поздно Туризин узнает, и тогда… — Она оборвала себя на полуслове, не желая даже и думать об этом «тогда».

Туризин, человек честный, но вспыльчивый, бывал весьма короток на расправу, коль скоро усматривал в чем-либо угрозу своему трону. Вряд ли можно винить его за это — за два с половиной года правления младшего Гавра Империю непрерывно сотрясали мятежи и усобицы. И Скавр сам поддержал бы Туризина, если бы подозрения касались кого-нибудь другого.

— Хотел бы я, чтобы твой дядя наконец женился и породил наследника, — сказал Марк с легкой обидой. — Тогда он куда меньше беспокоился бы о тебе.

Алипия резко тряхнула головой.

— О, тогда я буду в полной безопасности. Меня всего лишь сделают почтенной супругой одного из его приближенных. Сейчас он не осмеливается выдать меня замуж просто потому, что опасается моего будущего мужа. А как только у него появится семья, я превращусь в одну из статей дохода. Мне придется связать его с одним из богатых и знатных семейств Империи. — Алипия уставилась в пустоту невидящими глазами. — А я скорее умру, чем лягу в постель с мужчиной, которого выбрала не сама.

Скавр не сомневался в том, что это не пустые слова. Он нежно погладил ее по спине.

— Если бы я был видессианином, — проговорил он.

Одна только мысль о том, что принцесса из императорской семьи может быть отдана в жены офицеру-наемнику, была выше понимания высокомерного Видесса.

— Желания, желания, желания… — проговорила Алипия. — Что в них толку? Если мы решимся продолжать наши встречи, опасность будет только возрастать. Один Фос знает, когда мы избавимся от этого кошмара и выйдем ли мы победителями из этой борьбы…

Трибун уставился на нее. В Видессе никогда не знаешь наверняка, где заканчиваются совпадения и начинаются чудеса.

— Бальзамон говорил мне слово в слово то же самое, — медленно произнес он. Под требовательным, внимательным взглядом Алипии Марк рассказал о том, как Бальзамон вдруг начал пророчествовать.

Когда Марк закончил рассказ, Алипия побледнела. Руки у нее затряслись. Погрузившись в гнетущее молчание, принцесса сидела неподвижно. Марку пришлось окликнуть ее несколько раз, прежде чем она наконец ответила:

— Однажды я видела его таким… Он глядел на меня так, словно видел насквозь, словно читал в душе, как в книге…

— Когда?

— Только один раз. Но я знаю, что этот транс поражал его и впоследствии. «Дар Фоса» — так он называет его. Мне кажется, «проклятие» было бы более подходящим определением. Бальзамон разговаривал со мной об этом несколько раз. Представь себе только, как он мне доверяет, если решил поделиться столь тяжелой ношей! За всю мою жизнь я не получала более лестного комплимента. Ты угадал верно, милый Марк. — Она коснулась его руки. — Иногда он предполагает, что наделен даром ясновидения. Но все, что ему дано видеть, — это гибель и отчаяние.

Римлянин тихонько присвистнул сквозь зубы.

— Да, это — проклятие. Особенно тяжкое для такого жизнелюбивого человека, как Бальзамон. Знать, что беда неспешно движется к роковой развязке… Смотреть на нее безмолвно, не дрогнув… Какое мужество!

Лицо Алипии отражало тревогу и страх.

— Когда ты видела его таким в последний раз? — снова спросил Марк.

— Он навещал моего отца перед началом похода на Марагху. Как всегда, они спорили, обменивались колкостями, шутили… Ты помнишь, как это между ними случалось. Наконец словесные стрелы иссякли, Бальзамон собрался уходить. И вдруг его плечи зримо пригнулись под тяжестью неожиданного выплеска ясновидения. Словно вся печаль мира рухнула на них! Бальзамон стоял неподвижно. Мой отец и я — мы пытались посадить его в кресло, думая, что ему стало плохо. Но он повернулся к моему отцу и уверенно произнес одно лишь слово…

— Какое?

— «Прощай». — Голос Алипии хорошо передал знающую интонацию пророка. Жуткое предчувствие, прозвучавшее в нем, на миг оледенило сердце римлянина. — Никто из нас не усомнился, что то — не обычные слова прощания. Мой отец и Бальзамон пытались скрыть тревогу, но утешительные слова звучали ложью. Я никогда не видела Бальзамона таким усталым, как на той проповеди в Соборе…

— Я помню это! — сказал Марк. — Я ведь был там с другими офицерами. Меня немного обеспокоил вид Патриарха. Да и вообще мне казалось, что мы заслужили лучшего напутствия. Полагаю, нам повезло, что мы вообще его получили.

— А теперь он видит опасность, угрожающую тебе, — продолжала Алипия тихим голосом. — Я должна оставить тебя. Клянусь, я уйду, прежде чем позволю себе навлечь на тебя гибель!

Но вместо этого она прижалась к нему всем телом.

— Никогда не поверю, что разлука может иметь смысл. Никогда! Что бы ни говорил несчастный старик, — сказал Скавр. — Чему быть, того не миновать.

Стоицизм, однако, оказался куда худшим лекарством для Алипии, нежели обычный поцелуй. Они опустились на кровать. Старая лежанка тихо вздохнула под их тяжестью. Через несколько минут Алипия протянула руку, коснулась ладонью щеки Марка и улыбнулась.

— А ты упрямец! — произнесла она с нежностью. В стране, где бороды носили решительно все, трибун все еще придерживался римских обычаев и ежедневно брился. Алипия прижала его голову к своей груди. — Как я могла даже подумать о том, чтобы оставить тебя? Но как я могу остаться? Я не должна подвергать тебя опасности!

— Я люблю тебя, — ответил Марк. Он держал ее в объятиях так долго, пока она судорожно не перевела дыхания. Он сказал правду — но не ответил на ее вопрос. И хорошо знал это.

— Я тоже люблю тебя. Для нас обоих было бы куда безопаснее, если бы этого не случилось. — Алипия бросила беглый взгляд в окно и грустно вздохнула, заметив, как удлинились тени. — Пусти меня, милый. Мне действительно пора идти.

Марк отодвинулся. Он с восхищением смотрел на ее стройное худенькое тело. Алипия надела длинное платье из мягкой золотистой шерсти. Геометрические узоры подчеркивали плавные линии талии и бедер.

— Оно тебе так идет, — сказал Марк.

— Записался в придворные? — Она улыбнулась, завязала сандалии, поправила волосы — прямые и короткие. — Какая удача, что я не ношу эти ужасные завитушки, которые сейчас в моде. Их куда труднее приводить в порядок.

Набросив на плечи льняную шаль, украшенную цветами и бабочками, Алипия пошла к двери.

— Сними ожерелье, — нехотя напомнил Марк. Он тоже встал с кровати и, набросив тунику, застегивал ее на плече пряжкой.

Марк уже протянул руку к ожерелью, но Алипия остановила его.

— Пусть Бальзамон посмотрит, прежде чем я спрячу. В конце концов, у меня не будет другой возможности продемонстрировать ему твой подарок… и твои безумства.

Марк почувствовал, как его лицо расплывается в счастливой улыбке. Не слишком-то много добрых слов выпадало на его долю с тех пор, как они с Хелвис начали ссориться. Алипия изумленно распахнула глаза, когда он снова поцеловал ее.

— Ну?! — гневно вымолвила она. — Еще один такой поцелуй — и Бальзамон не захочет даже глядеть на меня!

— О, это слишком опасно, — сказал Марк, призвав на помощь остатки своей знаменитой римской практичности. Алипия снова пошла к двери. Что-то брякнуло в ее сумочке. Марк засмеялся:

— Держу пари, у тебя там восковые таблички. Как звали этого бедолагу, о котором говорил Патриарх? Ионнакий Второй?

— Третий. Второй уже триста пятьдесят лет как лежит в могиле. — Алипия была совершенно серьезна. Историческая наука приучила ее к точности и терпению. Когда Скавр встретился с ней глазами, она добавила: — Удовольствия бывают разными, знаешь ли.

— Не извиняйся, — быстро ответил Скавр. У него не было оснований неприязненно относиться к ее научным трудам. Если бы не цепкий, острый ум принцессы, если бы не ее умение подмечать мельчайшие детали и использовать их, им не удалась бы и половина их и без того редких встреч. Не говоря уж о том, что, скорее всего, их связь давным-давно была бы уже обнаружена.

— Я и не думала извиняться. — Голос Алипии сразу стал ледяным. Она терпеть не могла, когда к ее работе относились легкомысленно.

— Я не об этом, — мягко сказал Марк и увидел, что она сразу расслабилась. — Может, тебе было бы любопытно обменяться записями с моим другом Горгидом? Он привезет немало интересного, когда посольство вернется из степей…

Скавр назвал имя Горгида и ощутил внезапный укол одиночества. Что поделывает сейчас грек? Несмотря на многочисленные колючки, которыми Горгид старательно себя украшал, грек был тем, кого Гомер именовал «другом человечества».

Многие видессиане презрительно нахмурились бы при одной только мысли о том, что могли чему-то научиться у чужеземца. Но Алипия живо отозвалась:

— Ты как-то говорил мне, что в вашем мире тоже пишут исторические книги. Как драгоценно было бы для меня узнать совершенно другой взгляд на жизнь, на искусство! Боюсь, мы здесь, в Видессе, слишком долго копировали друг друга. — Она снова посмотрела в окно и скорчила раздраженную гримаску. — А теперь я ухожу. В третий раз. И окончательный. Ни слова больше. Я действительно должна идти.

Она обняла его и крепко, быстро поцеловала, после чего закрыла за собой дверь.

Марк еще оставался в комнате. Они никогда не выходили вместе. Гостиница была расположена очень удобно — совсем рядом с резиденцией Патриарха. Отчасти это уменьшало опасность. Хозяин же, когда ему хорошо платили, не задавал лишних вопросов.

Чтобы убить время, трибун спустился в пивной зал и заказал кувшинчик эля; иной раз он предпочитал эль более сладкому и густому видессианскому вину. Аэций протянул трибуну кувшин и высокую, обтянутую потертой кожей кружку. Поглядел понимающе. Римлянин ответил каменным взглядом. Аэций хмыкнул и, бормоча под нос, отправился обслуживать другого посетителя.

Рано утром, когда Скавр входил в гостиницу, пивная была пуста; теперь же здесь было полно народу. У Аэция собирались простые люди — маляры с пятнами краски на одежде, булочники с мучной пылью на фартуках, сапожники, плотники, портные, парикмахер с завитой, покрытой воском бородой, какой-то мужчина весьма женственного вида — вероятно, служащий бани. Многие из этих людей были завсегдатаями пивной. Завидев знакомых, они шумно обменивались приветствиями.

Служанка возмущенно взвизгнула, когда щеголь-парикмахер ущипнул ее за зад. Один из маляров, осушив гигантскую кружку, затянул песню. Полтаверны подхватило припев, известный даже Марку: «Вино пьянит, пьянит себя, но мы пьяней, пьяней вина!»

Скавр прикончил свой эль и начал пробираться к выходу сквозь прибывающую толпу. Краем уха он уловил, как один из посетителей говорит своему соседу:

— Что делает здесь этот грязный чужеземец?

Но внушительный рост Скавра и длинный галльский меч, висевший у него на левом бедре, обеспечили ему полную безопасность. В таверне не нашлось ни одного гуляки, который решился бы открыто бросить вызов рослому, хорошо вооруженному воину.

* * *

Большие золотые шары на шпилях Собора отражали багровый свет заката. Марк направился в сторону Срединной улицы. Он шел медленно. Извилистые улочки были полны народу. Непрерывным потоком двигались люди — пешие и на мулах, в портшезах, на конях и ослах, в повозках и колесницах, запряженных четверкой или шестеркой коней; телеги, тачки, полные овощей, фруктов, зерна… Кричали животные, погонщики бранились и замахивались кнутами, борта телег цеплялись за стены домов, колеса громко скрипели.

— Что ж, продолжай в том же духе. Тогда я тоже сделаю вид, будто знать тебя не знаю, — возмущенно сказал кто-то на ухо трибуну.

Скавр резко повернулся.

— А, Тасо. Привет. Прости. Я действительно тебя не заметил.

— Да, конечно. Косматая бороденка делает меня прямо-таки невидимкой. — Посол Хатриша фыркнул. Маленький, похожий на птицу, Тасо Ван выглядел бы истинным видессианином, если бы не борода, падавшая на его грудь неопрятной копной. Ван охотно подравнивал бы ее, как это делают имперцы, но каган Хатриша настаивал на соблюдении традиций. Правители Хатриша вели свое происхождение от хаморов, а те не утруждали себя посещением парикмахерских. Правда, хаморы-завоеватели за восемьсот лет изрядно смешались в Хатрише с местным населением, однако подобные мелочи не дозволялось принимать в расчет, коль скоро речь идет о суровых воинских традициях.

Ван по-воробьиному склонил голову на плечо.

— Похоже, ты нечасто выбирался из своей норы. Ну что, Туризин снял тебя с крючка? — осведомился Тасо с хитринкой в глазах.

— Можно сказать и так, — ответил трибун.

Что бы такое наплести хатришу, чтобы вернее скрыть правду? В любом случае вворачивать вранье надлежит очень осмотрительно; бухнуть Тасо Вану какую-нибудь выдумку ни в коем случае нельзя — посол распознает ложь мгновенно. А поскольку в подобных делах Тасо Вана отличала веселая циничность, он не сходя с места назовет Марка лжецом.

Однако персона Марка, похоже, сегодня не слишком занимала Вана; у маленького хатриша было полно новостей.

— Если бы мы с тобой не встретились случайно, мне пришлось бы навестить тебя через денек-другой.

— Ты для меня — всегда желанный гость.

— Всегда надоедливый гость, ты хотел сказать, — усмехнулся хатриш.

Марк принялся возражать, причем вполне искренне. Тасо Ван нравился римлянину. Веселая откровенность хатриша была для него просто глотком свежей воды после тухлятины недомолвок и намеков, с помощью которых замысловато и сложно общались видессиане.

Однако несмотря на свою знаменитую откровенность, даже Ван заколебался, прежде чем начать разговор.

— У меня есть весточки из Метепонта, если ты хочешь их слышать.

Скавр сжался, как пружина.

— Весточки? — переспросил он, стараясь по возможности говорить ровным голосом. Метепонт находился на западном побережье княжества Намдален. Город, где сейчас жила Хелвис. Ее родной город. Вздохнув, трибун проговорил: — Рассказывай! Лучше мне узнать это от тебя, чем от кого-нибудь другого.

— Благодарю. — Выражение замешательства, проступившее на лице Тасо Вана, было для хатриша весьма необычным. — Знаешь ли, у тебя в Метепонте есть теперь дочь. Мои новости устарели на пару недель, но из того, что я знаю, могу сказать: и мать, и ребенок вполне здоровы. Хелвис назвала девочку Амелией. Это не намдаленское имя.

— Римское, — рассеянно сказал Марк. Разумеется, хатриш не помнил всех имен трибуна; Ван слышал их на приеме два года назад и с тех пор наверняка прочно позабыл. Возможно, Хелвис желала посыпать солью душевные раны своего бывшего мужа. А может быть, имя девочки было своего рода просьбой простить ее… Марк покачал головой. Амелия. Дочь, которую он никогда не увидит.

— От кого ты узнал?

— Угадай с трех раз! Разумеется, от барона Дракса. Старина Дракс снова набирает наемников — надо же ему пополнить отряд, который ты покрошил в прошлом году. Кстати, у барона нашлось словечко и для тебя. Он говорит, что очень хотел бы видеть тебя на своей стороне. Ты получишь от него достаточно золота, чтобы не жалеть о перемене хозяина.

С хорошо рассчитанным презрением Скавр сплюнул в щель между булыжниками мостовой:

— Он просто дурак, если ему в голову приходят подобные мысли. Любой, кто предал однажды, предаст и вторично.

Эта мрачная тирада заставила Вана засмеяться:

— А еще он сказал, что ты именно так и ответишь. Оторви подбородок от груди и улыбнись, наконец.

Но Марк все еще хмурился. Дракс до сих пор не оставил надежды оторвать трибуна от Видесса. С барона станется направить какое-нибудь змеиное послание Туризину, чтобы подозрения Императора довели дело Дракса до конца и выдавили Скавра из Империи. Многие намдалени подражали видессианским обычаям, однако барон Дракс даст фору любому имперцу в искусстве вести двойную игру.

Скавр медленно потряс головой. Прошлое, похоже, продолжало жалить его.

— А, гляди-ка, кто к нам идет! — Тасо Ван хлопнул трибуна по спине. — Любимчик видессиан, гордость офицерского корпуса!

Трибун обернулся, чтобы посмотреть, кто это удостоился столь иронического комплимента, — и хрипло засмеялся. Примерно в ста метрах от них, скрываясь за тележкой, груженной яблоками, маячил Провк Марзофл. Кавалерист взглянул на чужеземцев так, словно хотел испепелить их презрением. Тасо махнул ему рукой. Марзофл нехотя вышел из своего укрытия.

Маленький хатриш отвесил ему изысканно вежливый поклон.

— О, добрый вечер, ваша светлость. Я вижу, вы гуляете по трущобам?

Сегодня Марзофл сменил щегольскую разноцветную одежду на подержанную домотканую тунику и потертые штаны, заправленные в сбитые сапоги. Однако, вырядившись бедняком, он забыл оставить дома свою непробиваемую самоуверенность.

Смерив Вана взглядом с ног до головы, офицер ответил:

— Если ты уж так хочешь знать, чужеземец, я надеялся сбить таким образом цену на одну шлюшку.

Марк не ожидал от кавалериста такой изворотливости.

— Ну а вы двое, — продолжал видессианин, — чем тут занимаетесь? Небось строите козни?

— Скорее разрушаем их, насколько в наших силах, — ответил Скавр. Он передал Марзофлу новости, которые Тасо получил от Дракса, и добавил: — Ты часто видишься с Автократором. Сообщи ему обо всем. Ведь он прислушивается к тебе.

Марзофл даже не заметил ядовитой насмешки, хотя Тасо Вана внезапно одолело удушье. Марку даже пришлось хлопнуть хатриша по спине.

Наблюдать за потугами кавалериста быть благосклонным само по себе было достаточно смешно, хотя, на взгляд Марка, противник слишком быстро оправился от замешательства. Скавр рассчитывал на несколько неловких минут, а вместо того получил несколько благодарных фраз.

— У вас есть еще что-нибудь для меня? — спросил Марзофл важно — как будто Скавр и Ван подошли к нему с докладом. Они молчали. Офицер коротко кивнул: — В таком случае — приятного вам вечера.

Он двинулся по улице с таким видом, будто чужеземцев для него вообще не существовало. Тасо заорал ему в спину:

— Так ты нашел эту шлюшку?

Марзофл подскочил от неожиданности.

— А? — Затем он пришел в себя и хмуро ответил: — Нет. Я опоздал. Какой-то оборванец уже строил с ней шашни. Слишком много чести для этой потаскухи. — Он неприятно хмыкнул. — Да я больше так, из любопытства. Для жизненного опыта.

И ушел, неловко ступая в стоптанных сапогах.

— Самолюбивый ублюдок, — высказался Марк, едва Марзофл отошел на достаточное расстояние.

— Да уж. Точнее не скажешь. — Тасо издал неприятный смешок, ловко передразнив кавалериста. — Как большинство людей подобного сорта, он удовлетворяется очень немногим. — Хатриш дернул Скавра за рукав. — Пойдем со мной. Пошли! У тебя как, в кошельке звякает или сегодня ты пуст? Ну все равно, поставлю за тебя. Я люблю играть в кости в доме у одного намдалени. Он тут торгует оловом. Знаешь, островитяне обожают азартные игры. Кроме того, у старика Фредниса великолепная кухня. Попробуешь его копченых устриц — на языке тают! А спаржа в винном соусе с вареными креветками!.. — Ван облизнулся, как кот, почуявший сметану.

Римлянин виновато похлопал себя по животу. Бесконечные недели, проведенные за письменным столом, оставили печальный след: Марк начал полнеть. В конце концов, решил Скавр, никто ведь не заставит его есть много.

— Почему бы и нет? — сказал он хатришу.

* * *

Спотыкаясь в темноте, Скавр поднимался по каменным ступеням в свою маленькую комнатку в чиновничьих апартаментах. Коридоры и залы, днем полные шумных посетителей, сейчас были пусты и отзывались гулким эхом на стук его сапог. Марк все еще слышал громкое пение Тасо Вана. Хатриш брел, покачиваясь, к посольским палатам.

Тасо не соврал, вяло подумал трибун. Фреднис-намдалени не скупился на еду и питье для своих гостей. Да и игра в кости оказалась удачной. С десяток золотых весело позванивали в поясе Скавра.

Коридор был слабо освещен бледными полосами лунного света, сочившегося сквозь узкие окна. Скавр внимательно считал двери. Большинство комнат в этом крыле палат — кладовые.

А вот и комната Скавра. Желтая, как масло, полоска света струилась из-под двери… Рука Марка легла на рукоять меча. Как можно тише он вытащил клинок из ножен. Кто бы ни был тот, кто прячется за дверью, — вор? шпион? убийца? — он пожалеет о вторжении.

Первая мысль Марка была об Авшаре, но символы друидов на галльском клинке оставались холодными. Когда в действие вступала магия, они начинали переливаться золотистым огнем.

Что ж, в таком случае Скавра ожидает всего лишь человек.

Марк резко толкнул дверь и прыгнул в комнату.

— Кто?! — заревел он и вдруг поперхнулся.

С мечом в руках в боевой позиции за кроватью трибуна стоял Гай Филипп. Старший центурион никогда не рисковал понапрасну и именно поэтому дожил до седых волос.

Отсалютовав Скавру мечом, Гай Филипп заметил:

— Я жду тебя довольно долго. Уже далеко за полночь.

— Что ты здесь делаешь?

Марк крепко пожал ему руку. Только ощутив прикосновение мозолистой лапы старого друга, Скавр убедился в том, что перед ним не видение, вызванное вином Фредниса.

— Отдыхаю. Вернее, отдыхал, пока ты не появился, — ответил ветеран, ухмыляясь при виде замешательства трибуна.

Гай Филипп сказал сущую правду. В углу валялись его сапоги. Похоже, старший центурион до прихода Марка со всеми удобствами располагался на кровати трибуна, потягивая винцо. Пустой кувшин, лежавший у изголовья, свидетельствовал о том, что Гай Филипп не терял времени даром.

— А помимо этого?

Марк улыбался — он снова слышал звучную латинскую речь, от которой отвык за целую зиму. Гай Филипп был истинным римлянином во всех отношениях — храбрым, практичным, не обладающим слишком богатым воображением и достаточно упрямым, чтобы одолеть любое препятствие. Присутствие старшего центуриона в столице было логическим следствием именно этого последнего качества.

— Твои проклятые чинуши не прислали нашим ребятам ни единого золотого за последние два месяца. И если легионеры не увидят этих гребаных денег в ближайшие дни, они начнут грабить пригороды Гарсавры. Дисциплина покатится к едрене матери — как легко догадаться.

Став наемниками, легионеры вели себя куда свободнее, чем в Риме, где их связывала мощная римская военная традиция. Но именно то, что еще оставалось в легионе от этой традиции, и делало подразделение Скавра столь эффективным в Империи, где почти вся пехота представляла собой беспорядочный сброд. Неуплата жалованья была наилучшим топливом для бунта.

— Почему ты не написал мне? — спросил трибун.

— Во-первых, проклятые грунтовые дороги! Пойдешь — утонешь по самые помидоры. Сам понимаешь — какой нарочный проедет по такой грязи? Во-вторых… Ну, я не мастак писать… Да и не люблю я этого дела. Кроме того… — Гай Филипп крепко стиснул челюсти, собираясь с силами. Он явно готовился перейти к сути дела. — Если хочешь чего-нибудь добиться, лучше явиться самому. Покажи мне эту чернильную душу, которая занимается нашим жалованьем. Я лично откручу ему яйца. Если проклятые имперцы хотят нанимать солдат, то лучше бы они относились к нам как положено. Один из них скоро запомнит это на всю жизнь.

Скавр знал, кто этот провинившийся бюрократ. Марк тихонько вздохнул от удовольствия, предвкушая отличное зрелище.

— Я покажу его тебе, — обещал он Гаю Филиппу. — Только я хочу посмотреть, что ты с ним сделаешь.

— Справедливо, — отозвался Гай Филипп.

Он обвел взглядом крошечную комнатушку, где обитал Скавр. Там почти не было мебели — за исключением кровати, кресла, служившего одновременно подставкой для лампы, и изрядно побитого сундучка из сосновой древесины с вырезанной на крышке скабрезной сценкой.

— Я думал, ты живешь лучше, — заметил Гай Филипп. — Если Туризин держит тебя в черном теле, то, думаю, лучше бы тебе вернуться к нам. Кстати, когда ты возвращаешься в легион?

Марк беспомощно развел руками.

— Все далеко не так просто. С тех пор как Дракс улизнул, я не в слишком большом фаворе.

— А! Это… — с отвращением отозвался Гай Филипп. Конечно, он был в курсе событий. Легионеры, которых Скавр немедленно отослал назад после того, как барон Дракс бежал, принесли в Гарсавру все новости.

Поколебавшись, старший центурион позволил себе выразить сочувствие, облекая его в следующую форму:

— Чтоб чума забрала эту коварную сучку.

Скавр оказался в ловушке. Он был благодарен другу за понимание и вместе с тем испытывал странное желание защитить Хелвис. Поэтому Марк просто промолчал.

После нескольких неловких минут Гай Филипп удачно сменил тему разговора.

— Ребята без тебя скучают. Просили передать тебе самые наилучшие пожелания.

— Правда? — Марк был тронут. — Приятно слышать. — Неожиданная мысль мелькнула у него в голове: — А кто сейчас командует манипулами?

— Ну, тебя там нет… А Юний Блез… м-м… скончался… — Гай Филипп постарался проскочить эту скользкую тему как можно быстрее, поскольку младшего центуриона убила Хелвис. — Ну… Я повысил в звании Секста Муниция, теперь он — младший центурион. — Марк вопросительно поднял левую бровь. Гай Филипп добавил: — Знаю, он немного молод. Но в звании младшего офицера проявляет себя неплохо. Усердный, трудолюбивый парень. Отнюдь не глуп. И достаточно крепок, чтобы выбить дурь из любого, кто отвечает ему грубостью.

— Ну хорошо, хорошо. Я уверен, ты и без меня разбираешься, как поступать.

Старший центурион прослужил в легионах более тридцати лет и, уж конечно, лучше Скавра мог оценить качества своих солдат. Трибун был, в свою очередь, достаточно умен, чтобы понимать это.

— А как относятся к Муницию другие командиры?

С тех пор как легион оказался в Видессе, в отряде появилось много новичков из местных солдат. Возможно, Гай Филипп мог не заметить, что видессиане не приняли Муниция. Но ответ старшего центуриона показал, что и эту проблему он обдумывал.

— Гагик неплохо ладит с ним.

Гагик Багратони командовал отрядом из двухсот васпуракан, который был преобразован в двойную манипулу.

Следующая фраза Гая Филиппа еще больше ободрила Марка:

— Муниций не настолько горд, чтобы не спрашивать совета у Багратони.

— Отлично, — сказал трибун. — Кстати, я рад, что в свое время у меня хватало ума поступать точно так же с тобой.

Сейчас Марк превратился в неплохого командира, но в армии Цезаря он был поначалу зеленым новичком — скорее политическим выдвиженцем, нежели военным, — и почти во всем зависел от своего старшего центуриона.

Гай Филипп хмыкнул с довольным видом.

— Как поживает Зеприн Красный? — спросил Марк.

— Все еще хочет оставаться рядовым бойцом. Что очень обидно, — ответил ветеран.

Марк покачал головой:

— Он неплохой солдат, но куда охотнее я увидел бы его в роли офицера.

Великан-халогай Зеприн Красный некогда командовал императорской гвардией Маврикия Гавра. Император и гвардия погибли в жестокой сече. Зеприн не уставал винить себя за то, что не пал рядом со своим повелителем, и наотрез отказывался принимать офицерское звание. Отныне он не желал подвергать опасности никого, кроме самого себя.

— А Пакимер? — продолжал спрашивать Скавр.

Гай Филипп смешливо фыркнул:

— Пакимер остается Пакимером.

Оба римлянина, усмехаясь, переглянулись. Отряд легкой кавалерии Лаона Пакимера не состоял непосредственно под командой Скавра; однако хатриши и легионеры несли службу плечом к плечу — так повелось со времен Марагхи. Легкомысленный стиль Пакимера выводил из себя методичного старшего центуриона. Но как бы небрежно ни делал свое дело Пакимер, результаты — на удивление — получались хорошие.

— Что еще я хотел сказать? — пробормотал Гай Филипп, рассеянно почесывая шрам на правом локте; левая рука, защищенная в бою щитом, шрамов почти не имела. Затем лицо старшего центуриона просветлело. — Ах да! Теперь у нас двое новых оптио: Пулион и Ворен.

— Оба сразу? — хитро спросил Марк.

— Да, оба сразу, — ответил Гай Филипп, не поддерживая шутки трибуна. — Думаешь, у меня хватило бы духа повысить в звании одного и забыть про другого?

Тит Пулион и Луций Ворен соперничали много лет. Этот спор окончился в тот день, когда в стычке с отрядом намдалени Дракса они спасли друг другу жизнь.

— Все, все, не спорю, — поспешно сказал Скавр. И вздохнул. Вино, выпитое в доме Фредниса, замедляло ход его мыслей. — Похоже, ты отлично справляешься с моей работой. Не знаю, зачем кому-то скучать без меня.

— Не говори так! — вскричал Гай Филипп. — Ни за какие коврижки я не хотел бы принять твою проклятую должность! О, я вполне в состоянии сообразить, кого повысить в звании, кого понизить или наказать; решить, какой маршрут выбрать для похода, где разбить лагерь, как выстроить манипулы в боевую линию. Но все остальное!.. Эта дьявольская игра командира наемников!.. Все эти интриги, партии, фракции!.. Туризин и чиновники тузят друг друга почем зря!.. Как я могу знать заранее, когда надо открыть рот, а когда промолчать, как умилостивить какого-нибудь старого пердуна, чтобы тот не ткнул тебя ножом в спину… Благодарение богам за то, что дорога от столицы до Гарсавры залита топкой грязью! По крайней мере, имперцы до нас не добирались и не терзали меня своими тягучими речами. Да забери ты ее назад, эту должность! Нам нужен ты и только ты!

Это, вероятно, была самая длинная речь, какую Марк когда-либо слышал от Гая Филиппа.

— Спасибо, старый друг, — мягко молвил Марк, искренне тронутый.

— За что? — осведомился Гай Филипп, старательно изображая презрение. Он не любил демонстрировать свои чувства. Однако полностью скрыть удовольствие не сумел.

Неловко переступив с ноги на ногу. Гай Филипп пнул пустой кувшин. Кувшин покатился по полу. Ветеран проводил его глазами.

— Знаешь, — сказал Гай Филипп Марку, — мне не хватило. Надо бы отметить встречу как положено.

Марк подавил стон. Он уже предвкушал свинцовую тяжесть в голове. Однако не нашел в себе сил отказаться.

— Почему бы и нет? — сказал Марк — второй раз за один вечер. Утром, вероятно, ему придется пожалеть об этом.

Глава вторая

Лагерь аршаумов проснулся с первыми лучами солнца. Двое неугомонных фехтовальщиков уже принялись за дело. Клинки ярко сверкали в утреннем свете, сталь звонко ударялась о сталь. Виридовикс испустил громкий вопль и, заставив меч описать полукруг, нанес удар сбоку. Горгид пригнулся и шагнул вперед, нанося своему противнику быстрый колющий удар. Острие короткого римского гладия остановилось в нескольких дюймах от груди кельта.

— Чтоб тебе провалиться, пес! — пропыхтел Виридовикс, откачнувшись назад и широко разводя руками в знак поражения. Обтерев от пота веснушчатое лицо и смахнув с глаз мокрую прядь медно-рыжих волос, кельт добавил: — Гляди ты, нахватался хитрых приемов!

Горгид, сощурившись, глядел на него.

— Ты уверен, что не сам научил меня всему этому?

Зеленые глаза Виридовикса заискрились весельем.

— Говоришь, я тебя и выучил, на свою голову? Ха! У тебя хватило ума воспользоваться добрым уроком, а это главное. Для старого пердуна ты машешь этой железкой совсем неплохо, — добавил кельт — нарочно, чтобы посмотреть, как Горгид злится.

Горгид был человеком без возраста; его худощавое тело оставалось жилистым и выносливым, а на лице еще не проступили морщины. То, что ему уже минуло сорок, выдавала лишь седеющая бородка, которую грек отрастил в последнее время.

— Гляди, не лопни от гордости. Ты ненамного моложе меня, — резко парировал Горгид.

Ухмылка Виридовикса стала еще шире. Он пригладил волосы и расправил великолепные рыжие усы, свисавшие почти до плеч. Ни единого седого волоска, чистая огненная медь!

— Хвастай, хвастай, — кисло промолвил грек. — Но мы оба гораздо чаще просыпаемся по ночам, чтобы сбегать по нужде, чем несколько лет назад. Попробуй отрицать, если посмеешь!

— Вот удар точно в цель! — ответил Виридовикс. — А вот и еще один — для тебя!

Он пружинисто прыгнул вперед. Врач едва успел схватить меч, чтобы отразить выпад кельта. Удар оказался так силен, что выбил из рук Горгида короткий меч — подарок Гая Филиппа. Старший центурион полагал, что гладий никогда не понадобится греку, и преподнес врачу оружие «на всякий случай».

Гладий, крутясь в воздухе, отлетел в сторону.

— И все же это было совсем неплохо, — заметил Виридовикс, вытаскивая меч Горгида из земли. — Я хотел хлопнуть тебя по ребрам плашмя.

— Я должен был удержать меч. — Горгид сжал и разжал пальцы правой руки. Пальцы онемели. — Ну у тебя и лапища, ты, зверюга!

У Горгида хватило честности признать победу за кельтом, но не приправить похвалу острым перцем грек не мог.

— Чтоб тебя бросили воронам, гречишка. — Виридовикс надулся с притворным возмущением.

Утро выдалось довольно прохладным. Лагерь уже просыпался. Одни кочевники запрягали низкорослых степных лошадок, расчесывали им гривы и хвосты; другие сворачивали шатры и наматывали их на шесты.

Иные сидели кружком у костра, готовя завтрак. Кочевники смешивали с водой сухую простоквашу и хлебали густую, безвкусную жидкость. Кое-кто жевал длинные полосы вяленой баранины или козлятины. Несколько человек жарили на копьях колбасу из конского мяса.

Но далеко не все в это утро наелись досыта. Припасов осталось не так много, и восполнить их было неоткуда.

Конные патрули возвращались в лагерь, потирая усталые после тяжелой дозорной ночи глаза. Навстречу им скакала смена.

Аршаумы ворчали — им не нравились строгие дозоры, установленные их каганом. Предки аршаумов разбили косматых хаморов и отбросили их на восток от великой реки Шаум! Это случилось полвека назад. Почти никто из аршаумов не верил, что хаморы посмеют встать у них на пути.

Однако, несмотря на ропот, аршаумы были воинственным народом. Горгид с Виридовиксом оказались в это утро не единственными, кто упражнялся с оружием. Кочевники метали в цель короткие копья — пешими и с седла; стреляли из луков в подброшенные вверх куски ткани или поставленные на землю круглые щиты. Двойные луки из рога дикого барана, с тугой тетивой, сплетенной из конских сухожилий, посылали длинные зазубренные стрелы. Такие стрелы легко пробивали насквозь и деревянный щит, обтянутый кожей, доспех из жесткой вываренной кожи, и даже кольчугу.

Рядом с друзьями щелкнула, сорвавшись, тетива лука, послав в воздух шальную крутящуюся стрелу.

— Выше голову! — закричал аршаум. Все вокруг бросились на землю.

— Зачем вопить всякую ерунду? — осведомился Виридовикс у Горгида. — Разъясни-ка мне эту загадку, милый всезнайка.

— Он кричал это для тебя, — с удовольствием ответил врач. — Ведь ты всегда все делаешь наоборот.

— Увидишь, настолько ли я глуп, чтобы еще хоть раз обратиться к тебе за объяснением, — обиделся Виридовикс.

Рядом со спорщиками бились на кулаках. Один кочевник, перелетев через плечо своего противника, с шумом упал в грязь. Рядом обменивались ударами несколько пар фехтовальщиков. Аршаумы предпочитали любому другому оружию кривые сабли. Ятаганы с утяжеленным острием были удобны при стремительном рубящем ударе с седла, но не слишком годились для пешего боя.

— Хватит на сегодня? — спросил Горгид, вложив меч в ножны.

— Пока достаточно.

Они принялись бродить по лагерю и остановились возле самой странной пары соперников в лагере. Ариг, сын Аргуна, обменивался яростными ударами сабли с Батбайяном, сыном Таргитая. Клинки сверкали серебром в быстром танце. Оба соперника были сыновьями каганов. На этом их сходство и заканчивалось.

Ариг — типичный аршаум: худощавый, стройный, гибкий, смуглый; широкие скулы, раскосые глаза, приплюснутый нос. На верхней губе и подбородке у него росло лишь несколько волосков.

Батбайян — хамор: широкоплечий, крепко сложенный, с густой курчавой бородой, скрывающей его жесткое широкое лицо, с кривым носом. Он казался бы красивым молодым человеком, если бы не безобразное красное отверстие на месте выжженного левого глаза.

Прожив несколько недель в лагере аршаумов, Батбайян преодолел страх перед ними и, в свою очередь, сумел заслужить их уважение. Крепкое телосложение позволяло ему рубить саблей и стрелять из лука лучше, чем большинство аршаумов, и то, что сейчас он отступал под натиском Арига, говорило лишь о том, что его противник был быстр, увертлив и хитроумен, как атакующая змея.

— А, чтоб тебя взяли духи ветров! — выругался Батбайян на своем гортанном языке, снова отступая. — У меня только один глаз! Никак не могу толком рассчитать расстояние.

Ариг ухмылялся, как хищник, подкрадывающийся к добыче.

— Дружище! Варатеш и его банда не обратят внимания на твои стоны.

Удары аршаума, казалось, сыпались со всех сторон одновременно. Внезапно Ариг уставился на свою правую руку — она была пуста. Его сабля лежала на земле. Батбайян прыгнул вперед и наступил на нее ногой, а после похлопал Арига по груди клинком.

Наблюдавшие за боем зрители гикнули, когда роли внезапно переменились.

— Ах ты, паршивый сын козла! — сказал Ариг, однако без всякого гнева. — Ты поймал меня в ловушку!

Батбайян только кивнул.

Полгода назад он был еще почти мальчишкой, ребячески болтливым, веселым и любопытным. За эти дни он стал мужчиной. Говорил он редко, а нечастая хмурая улыбка никогда теперь не шла дальше губ.

— Бедный парень, — шепнул Виридовикс Горгиду. — Жаль, что ты не можешь вылечить его душу, как сделал это с моим полумертвым телом.

— Ран души я не целю, — ответил врач. И признался: — Да и вообще, когда я нашел тебя, первая моя мысль была такой: теперь мне придется увидеть еще и это!

— Что — «это»?

— Как ты умираешь.

— Хорошо, что ты этого не увидел. Иначе мой дух преследовал бы тебя стенаниями, назойливый, как баньши.

— Ничего удивительного, если твой баньши будет подобен тебе.

— Почему мы не двигаемся вперед? — спросил Батбайян. — Почему стоим на месте?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к Аригу спиной и отправился готовить своих лошадей к дневному переходу.

Ариг покачал головой:

— Этот парень пройдет сквозь пламя, лишь бы отомстить.

Аршаумы знали о кровной мести Батбайяна и сочувствовали ей. Но Виридовикс тревожно вздрогнул, наклонился к уху Арига и тихо проговорил, стараясь, чтобы молодой хамор не услышал:

— Не говори при нем о пламени. Пламя Авшара поймало в страшную ловушку его и остальных… Он никак не может избыть этот ужас.

Кельт и сам содрогнулся, вспомнив высокие, прямые, как стрелы, языки колдовского пламени, извивающиеся над степью по велению Авшара.

Холодный и сдержанный, как подобает кочевнику, Ариг скрывал любые добрые чувства под маской равнодушия. И если хоть какие-то эмоции и позволяли себе прорваться наружу, Ариг неизменно добавлял: «Проклятие, это Видесс сделал меня мягким, словно каша».

Но сейчас сын кагана только прикусил губу и признал:

— Я забыл об этом.

Но вот все шатры свернуты и навьючены на лошадей. Все — за исключением того, где обитали Ланкин Скилицез и Пикридий Гуделин — послы Туризина. Скилицез давно уже был на ногах. Сейчас рослый имперский офицер с мрачноватой насмешкой наблюдал за своим спящим товарищем по путешествию. Всунув голову в шатер, Скилицез проревел ужасным голосом:

— Соня! Подъем! Ты что, собрался провести весь день под одеялом?

Гуделин неловко вскочил, напялил тунику задом наперед, а пояс застегнул кое-как. Потирая сонные глаза, чиновник нахмурился. Его появление было встречено развеселыми воплями.

— Ну ладно, ладно. Я здесь, — сердито проговорил он. Гуделин и Скилицез цапались, как кошка с собакой, всю дорогу. — Что, не нашлось других способов меня разбудить?

— Нет, — лаконично ответил Скилицез. Офицер был большой редкостью — немногословным видессианином.

Ворча, Гуделин принялся сворачивать шатер. Он делал это так медленно и неловко, что Скилицез, демонстративно хмыкнув, все-таки пришел ему на помощь.

— Неуклюжий олух, — проговорил он почти дружелюбно, свернув шатер и приторочив его к седлу.

— Кто неуклюжий олух? Я? — Гуделин выпрямился во весь рост, что, впрочем, не произвело на Скилицеза должного впечатления. — Я не создан для полевой жизни, но это не повод для насмешек. — Поймав взгляд Горгида, чиновник добавил: — У этих вояк чересчур узкий взгляд на вопрос о том, что в жизни важно, а что второстепенно. Не так ли?

— Несомненно, — ответил грек, садясь в седло. На его лице показалась едва заметная улыбка, а голос прозвучал чуть-чуть самодовольно. Самую малость; но достаточно, чтобы Гуделнн обиделся и скорчил одну из наиболее выразительных своих гримас.

Здесь, в бескрайней степи, Гуделин — несравненный мастер дворцовой интриги — и впрямь чувствовал себя не в своей тарелке.

Несколько секунд Гуделин тщетно пытался пригладить и заострить клинышек своей бородки, но затем сдался. Взобравшись на коня, бюрократ похлопал себя по брюшку — все еще толстому, даже после целого года, проведенного в путешествии.

— Кстати, я не опоздал к завтраку? — осведомился он.

Скилицез закатил глаза к небу. Виридовикс протянул Гуделину кусок мяса. Чиновник глянул саркастически:

— Что это за… э-э… деликатес?

— Всего лишь полужареное мышиное мясо, — отозвался кельт, ухмыльнувшись. — Прошу прощения. Последнюю колбаску я уже сожрал.

Гуделин стал бледно-зеленым.

— Не знаю, по какой это причине я вдруг потерял аппетит? Должно быть, что-то с погодой… Хотя, безусловно, прими, мой друг, сердечную благодарность за твою несравненную щедрость.

Гуделин вернул мышь Виридовиксу.

— В таком случае — вперед! — Скилицез подхлестнул Гуделина этими словами, как кнутом. Но когда Гуделин тронул поводья, офицер доверительно признался Горгиду: — У меня тоже припасы закончились. Нам бы сделать остановку и поохотиться.

Грек наклонил голову в знак согласия.

— Кочевники иной раз питаются кровью лошадей, — сказал Горгид.

Он не думал, что эти слова будут приняты всерьез. Самая мысль о подобном казалась греку отвратительной. Однако Скилицез ответил просто:

— Так поступают, когда положение безвыходное. Лошади утомляются и болеют.

Армия Аргуна продвигалась на юго-восток. Лохматые степные лошадки — не слишком приглядные на вид, но выносливые и крепкие, как железо, — оставляли позади одну сотню миль за другой.

Горгид благословлял влажную землю и густую весеннюю траву. Через месяц-другой конники начнут поднимать густое удушающее облако пыли.

На западе серебряным зеркалом сверкало море Миласа. А степь оставалась все тем же унылым морем травы, по которой перекатывались волны. Необъятные степные пространства тянулись от границ Видесса далеко на запад — дальше, чем могло охватить человеческое воображение. Этот ландшафт казался Горгиду скучным и монотонным. Врач вырос среди бесконечного разнообразия природы материковой Греции — горы и долины, солнечное море, темные под густыми кронами деревьев плоскогорья… И любую из долин можно было пройти за полдня.

Виридовиксу же степные просторы казались не столько скучными, сколько угнетающими. Леса его родной Галлии давали чувство защищенности. Мир кельта был уютным, закрытым. Степи заставляли человека чувствовать себя незначительным, крошечным — насекомое, ползущее по плоскому подносу.

Виридовикс ехал, окруженный кочевниками, — другие люди кое-как прикрывали кельта от пугающей обнаженной бесконечности. То и дело кельт всматривался в южный горизонт в надежде увидеть Эрзерум — пики, отделяющие Пардрайю от Йезда.

— Когда-нибудь настанет светлый день, и я их увижу, — говорил Виридовикс Батбайяну. — Человеку необходимо знать, что этой ужасной плоской степи когда-нибудь настанет предел.

— Почему? — Батбайян привык к открытой степи, как Виридовикс — к сокровенным лесным тропам. Другие кочевники тоже недоуменно покачивали головами, удивляясь странным привычкам Виридовикса.

Батбайян присоединился к тому десятку видессианских солдат что сопровождали посольство из Присты в Аршаум. Если не считать Виридовикса и Скилицеза, кроме этих десяти солдат во всей армии Аргуна не нашлось бы больше никого, кто говорил бы на языке хаморов. Их командир, Агафий Псой, был по рождению видессианин, но годы, проведенные на краю Пардрайи, научили его языку степняков.

— Местность не имеет значения, — высказался Агафий с цинизмом старого вояки, — другое дело — ублюдки, которые здесь живут. От них-то все неприятности.

Виридовикс расхохотался во все горло:

— Ну вот! А я-то думал, что наконец избавился от Гая Филиппа. Но нет — его тень выскочила там, где я меньше всего ожидал ее встретить.

Псой ничего не знал о римлянах и только недоуменно моргнул.

— Что тут за тарабарщина? — вмешался кто-то на языке аршаумов.

Виридовикс повернул голову. Каган Аргун и его младший сын Дизабул приближались к видессианским послам. Люди Шаумкиила говорили на мягком, шипящем языке; грубоватая гортанная хаморская речь резала им слух.

Однако Аргун шутил. Каган вообще предпочитал управлять людьми с помощью шуток и уговоров и редко прибегал к грубости и лжи.

Кельт перевел Аргуну разговор — насколько сумел. Он уже неплохо понимал язык аршаумов, но говорить на нем давалось Виридовиксу нелегко.

— А ты что об этом думаешь, Красные Усы? — спросил Аргун.

Пышные усы экзотического цвета поражали воображение кагана. У самого Аргуна росло на верхней губе всего несколько волосков.

— Я? Я — делать это в обратную сторону. Люди есть люди. Везде. Пейзаж — он меняет очень много.

— Что-то в этом есть, — кивнул и Аргун.

— Как ты можешь так говорить, отец? — воскликнул Дизабул. Его красивое лицо дернулось в усмешке. — Он так плохо говорит на нашем языке, что его почти невозможно понять. — С улыбкой превосходства Дизабул повернулся к Виридовиксу. — Правильно было бы так, чужеземец: «Я бы сказал наоборот: люди есть люди…» и так далее.

— Благодарю, — отозвался галл; однако подумал совершенно иное.

Дизабул был своего рода ошибкой Аргуна. Все желания юного принца исполнялись немедленно. Результат был понятен и легко предсказуем. Дизабул терпеть не мог своего старшего брата и всех, кто связан с ним.

— Испорчен, как рыба, пролежавшая неделю на солнце, — пробормотал Виридовикс по-кельтски.

Аргун укоризненно покачал головой:

— Лучше толковые речи от старой овечьей шкуры, чем злость и глупость, обернутые в красивые меха.

— Что ж, давай, слушай и хвали его! — буркнул Дизабул. Он вспыхнул даже от мягкой критики. — Я не желаю терять на него времени.

Он дернул поводья своей лошади и ускакал прочь. Горгид, погруженный в беседу с шаманом Толаи, бросил на Дизабула беглый взгляд. Он проводил глазами красивого юношу так, как другой мужчина посмотрел бы на хорошенькую женщину. Грек слишком хорошо знал, что юный принц — капризный, вспыльчивый, самовлюбленный мальчишка. Но простая внешняя привлекательность иной раз заставляли Горгида забывать об этом.

Неожиданно Горгид понял, что пропустил мимо ушей последнюю фразу Толаи.

— Прости, я не расслышал. О чем ты говорил сейчас?

— Когда будет достаточно тепло и появятся лягушки, я приготовлю одно снадобье. Возможно, оно снимет онемение с ног Аргуна. Дня три-четыре — и, я думаю, можно начинать.

Как всегда, когда дело касалось медицины, грек проявлял заинтересованность.

— Мне нужно девять лягушек, — объяснил шаман. — Я отрежу им головы. Из их тел вытечет желтая жидкость, которую надлежит смешать в горшке с вытопленным козлиным жиром. Горшок следует закрыть и на один день оставить на солнце, а на одну ночь — на огне. Затем взять мягкую кисточку и смазать онемевшее тело. Обычно такое масло помогает.

— Никогда раньше не слышал, — честно признался Горгид. При мысли о подобном лекарстве его одолела легкая тошнота. И тут еще одна мысль пришла ему в голову: — Хорошо, что Аргун — не хамор. Иначе он не подошел бы к такому лекарству и на сто шагов.

Толаи хрипло засмеялся:

— Что правда, то правда. Еще одно подтверждение тому, что «косматые» не могут считаться полноценными представителями человеческой расы.

* * *

— Завтра начнем охотиться, — объявил Аргун, сидя у костра и поглощая простоквашу. У некоторых аршаумов еще оставалось немного вяленого мяса, но большинство ели ту же сухую простоквашу.

— Давно пора. Пардрайя — глупое место! — сказал Ирнэк, вождь клана Черных Овец — самого крупного после клана Серой Лошади. Иногда эти два клана соперничали.

В глазах аршаума застыло недоумение. Вождь был умным человеком. То, что он увидел в Пардрайе, оставалось вне его понимания.

— Так быть не должно! Эта земля получает много дождя! Она в состоянии кормить большие стада. Больше, чем в Шаумкииле. Однако ничего подобного мы не видим. Завтра я уже забуду, как выглядит корова.

Остальные аршаумы сердито загалдели. Они рассчитывали по пути через Пардрайю к Йезду захватить несколько хаморских стад. Но с тех пор как армия перешла великую реку Шаум, она не встретила ни одного стада. Время от времени вылавливали отбившихся овец, коров или коз, однако ни разу не встретили большого стада. А ведь от таких стад зависела вся жизнь кочевников, подобно тому, как жизнь крестьян неразрывно связана с урожаем!

Если уж на то пошло, то и хаморов они не встречали тоже. Даже разведчиков, которым давным-давно полагалось бы висеть у Аргуна на хвосте. Аршаумы считали это признаком трусости.

— Что сделают «косматые», когда завидят наше приближение? — спрашивали аршаумы. И сами же отвечали: — Кто знает? У нас не будет возможности это выяснить.

Спутники аршаумов тревожились куда больше. Виридовикс по горькому опыту знал: Авшар отслеживает любые перемещения зачарованного галльского меча. Ни одно колдовство не могло причинить владельцу волшебного клинка какого-либо зла. Но сопротивление любой магии, в свою очередь, помогало князю-колдуну узнать о его местонахождении.

— Этот негодяй совсем не случайно забыл устроить нам торжественную встречу. Наверняка он что-то затевает, — говорил Виридовикс.

— Еще более тревожит то обстоятельство, — добавил Пикридий Гуделин, — что к нам не присоединяются большие отряды мятежных хаморов. Вряд ли им сладко живется под сапогом Авшара.

— Умная мысль! — одобрил Горгид. Он и сам размышлял о том же.

— Две причины, — сказал Батбайян. — Первая. Авшар правит через Варатеша. Варатеш — бандит, но из семьи кагана. Варатеш — добрый пес. — Единственный глаз молодого хамора презрительно сузился.

— Варатеш, конечно, ублюдок, но он нечто большее, чем просто собака на веревке у Авшара, — возразил Виридовикс. Время, проведенное в плену у Варатеша, научило кельта по-настоящему ценить таланты бандитского вожака.

— Я говорю то, что говорю, — ровным тоном проговорил Батбайян. Он посмотрел кельту прямо в глаза, как бы желая бросить ему вызов. Виридовикс только пожал плечами. — Так, — кратко бросил Батбайян. — Вторая причина. Хаморы боятся аршаумов больше, чем колдуна. Я сам был такой, пока ты не сказал мне о мести. Недовольные — есть, но аршаумы страшнее Авшара.

— Возможно, — согласился Скилицез. — К тому же у Авшара была целая зима, чтобы покончить с возмущением. Урок-другой — и теперь всякий дважды подумает, прежде чем проявлять недовольство.

— «Дважды подумает»? — переспросил Гуделин. — О, неужто ты решил состязаться со мною в искусстве плетения эвфемизмов, Ланкин? Неужели мы до сих пор будем именовать эту жестокую зиму «прохладной». Собор Фоса — «большим», горы Эрзерум — «всхолмлениями», а дикий ужас перед Авшаром — «задумчивостью»?

Скилицез криво улыбнулся:

— Что ж, это честно. Если уж говорить о преуменьшениях, то впредь можно именовать тебя «болтушкой».

Бюрократ зашипел, а его товарищи расхохотались.

Горгид заставил их снова стать серьезными:

— Но если Авшар нас атакует — каким образом мы окажем ему сопротивление?

— Будем сражаться, раздавим и убьем, — зарычал Батбайян. — Бросим его труп в степи, пусть его обглодают грифы. Иначе зачем Вридриш привел меня сюда?

— Разобьем его. Отлично! Но как? — настаивал грек. — Многие уже пытались сделать это, но пока что ни один не добился успеха.

Батбайян гневно посмотрел на грека. Молодой хамор жил одним — местью.

Скилицез проговорил:

— Аршаумы — лучшие воины, нежели хаморы, Горгид. И те и другие уверены, что это так. В этом залог победы.

— Авшару для победы вовсе не требуются хорошие воины, — возразил Горгид. — Вспомни Марагху! Вспомни степные битвы прошлой осенью, когда против Авшара выступил отец Батбайяна. Победу обеспечила магия, а не качества бойцов.

Повисло мрачное молчание. Никто не мог отрицать правоты грека. Да Горгид, как правило, и не ошибался. Наконец Виридовикс промолвил:

— Ну хорошо, сиятельный военачальник, мудрейший полководец и стратег величайший. Ты обозначил проблему. Надеюсь, у тебя имеется какое-либо решение? Или ты просто хочешь, чтобы мы все стали такими же старыми брюзгами, как ты?

— Убирайся к воронам, — раздраженно отозвался Горгид. — Откуда мне знать, как планируются битвы? Я — медик. Ты был крупным вождем у себя в Галлии. Как бы ты поступил?

Внезапно Виридовикс стал суровым.

— У меня нет ответа. Я сражался с ублюдком лицом к лицу. Ты знаешь, каков был результат.

Горгид проклял свой болтливый язык и начал было извиняться. Виридовикс отмахнулся от него:

— Вопрос был поставлен честно. А сейчас я собираюсь найти мой шатер и завалиться спать. Будем надеяться, что во сне меня посетит фея и подарит мне ответ.

— Хорошая мысль, — одобрил грек. У него тоже туманилось в глазах от усталости.

Но когда наступило утро, Виридовикс еще не нашел выхода из положения.

— Не повезло мне с феями! Должно быть, истрепали крылышки, пока летели сюда. Этот мир так далек от Галлии, — грустно проговорил кельт. Но тут же оживился.

Охота, объявленная вчера Аргуном, началась.

* * *

— А эти люди по маленькой не играют! — сказал Виридовикс Горгиду.

Часть огромной армии аршаумов, возглавляемая Аргуном, растянулась по степи длинной цепью с востока на запад. Другая, под командой Ирнэка, двинулась на юг. Около полудня люди Ирнэка отправились на соединение с крылом Аргуна. Цепи загонщиков ловили все, что попадалось на пути.

Хаморы не устраивали столь масштабной охоты. Батбайян был просто поражен.

— Это похоже на войну! — сказал он Аригу.

— Какой враг злее голода? — ответил Ариг. — Или ты любишь, чтобы кишки липли к хребтине?

Молодой хамор раздвинул губы в усмешке.

Аргун поднял штандарт высоко над головой. На острие копья развевался длинный черный кафтан — все, что осталось от предателя-йезда.

Завидев сигнал, воины двинулись вперед. Они били в барабаны, дули в деревянные и костяные свистки, гудели в рога. Прочие кричали во все горло, чтобы вспугнуть птиц и зверей.

Гарцуя на коне вместе с остальными загонщиками, Виридовикс откинул голову назад и испустил жуткий боевой клич.

— Ничего не могу сказать об этих бедных животных, — проговорил Горгид, содрогнувшись, — но меня ты напугал основательно!

— А толку-то? Что с тебя ваять, кроме клочка шкуры и нескольких дохлых костей? Гляди! Заяц!

Аршаум пустил в зайца стрелу как раз в тот момент, когда зверек высоко подпрыгнул в воздух. Сраженный, заяц упал на землю, несколько раз дернулся и затих. Кочевник наклонился с седла, схватил его за уши и бросил в мешок.

Виридовикс снова испустил дикий вопль.

— По крайней мере, я могу приносить хоть какую-то пользу. Не слишком-то хорошо я стреляю из лука.

— Я тоже, — проговорил грек. Хлопнув в ладоши, он прокричал несколько строф из Гомера и Эсхила.

Возможно, греческие классики сработали — еще один заяц выскочил из травы чуть ли не из-под ног у Горгида. Грек рубанул его мечом, но опоздал — зверек ускакал. Один из аршаумов насмешливо покачал головой и показал на свой лук. Грек коротко кивнул.

Рядом кто-то звонко заверещал: «Хонк! Хонк!» По траве метнулась тень. Двое кочевников помчались за нею по пятам. Затем тень внезапно взметнулась вверх, быстро взмахивая короткими сильными крыльями. На ярко-красном оперении головы и хвоста металлическим блеском вспыхнуло солнце.

— Фазан! — заулюлюкал Виридовикс. С десяток стрел пронзили птицу. У галла едва не текла изо рта слюна.

— Хорошо бы потушить его, нашпиговать грибами и тмином, затем снять лишний жир, добавить масла…

— Помни, где находишься, — остановил его Горгид. — Радуйся, если удастся его хотя бы поджарить.

Приунывший Виридовикс кивнул.

Один аршаум вскрикнул от неожиданности, а его лошадь в ужасе заржала, когда на охотника набросился огромный дикий кот. Зверь цапнул когтями по боку лошади, вонзил зубы в бедро загонщика и исчез прежде, чем ошеломленные аршаумы успели что-либо сделать. Ругаясь на чем свет стоит, кочевник обмотал рану чистой тряпицей и продолжил путь. Он делал вид, что не обращает внимания на насмешки окружающих. Горгид напомнил себе о том, что надо будет взглянуть на рану, когда охота закончится. Укусы животных почти всегда воспаляются.

Охотники с плеском перешли маленькую холодную речку и подняли в воздух сотни уток и гусей. Стрелы полетели в добычу. Виридовикс жадно схватил подстреленного одним из аршаумов жирного гуся — тот шлепнулся неподалеку от кельта.

— Я его никому не отдам! — грозно заявил Виридовикс, словно бросая вызов всей Вселенной. — Хорошее темное мясо. Свежее, мягкое. Ну, — добавил кельт, посмотрев Горгиду в глаза, — я с удовольствием поделюсь им с кем-нибудь… если кто-нибудь прекратит насмехаться надо мной.

— Похоже, я обречен умереть с голоду, — фыркнул грек.

Гуделин торжественно произнес:

— Если ты, о чужеземец, ищешь похвал, то я с удовольствием составлю достойный панегирик твоим достоинствам в обмен на ножку этой сочной птицы. — Гуделин принял соответствующую позу, что стоило ему, неопытному наезднику, немалых усилий, и принялся декламировать: — О взлелеянный Фосом чужеземец, храбрейший воин, прославленный подвигами и не ведающий колебаний…

— Заткнись, Пикридий, — оборвал его Скилицез. — Ты толще этой чертовой птицы и жирнее гусиного жира.

Не позволив себе смутиться и даже не запнувшись, бюрократ продолжал импровизировать. Он слишком хорошо знал, что «панегирик» злит Скилицеза.

— Хотел бы я, чтобы их поймали побольше, — проговорил Горгид. — Столько упустили!

— Поймаем! — обещал Ариг и махнул рукой. — Видишь? Толаи уже приготовился. Как только мы поднимем достаточно большую стаю…

В обычные дни Толаи носил меховую шапку, тунику из мягкой замши, тяжелую куртку из овчины, кожаные штаны и сапоги из выделанной кожи — и ничем не отличался от остальных кочевников клана. Однако сегодня Толаи красовался в облачении шамана. Длинная разноцветная бахрома покрывала его одежду. Некоторые полоски бахромы были завязаны в узелки, чтобы поймать злых духов, другие болтались свободно. Страшная деревянная маска, обтянутая кожей и раскрашенная, закрывала лицо. Когда шаман мчался на коне, он представлял собой жутковатое зрелище. Только сабля, висевшая у него на поясе, выдавала в нем человека, а не демона.

Завидев Толаи, Скилицез очертил на груди большой круг и пробормотал молитву. Горгид уловил: «… и избави меня от волхвования языческого». Неустрашимый перед лицом любой другой опасности, Скилицез — глубоко верующий видессианин — весьма подозрительно относился к религии других народов.

Горгида это рассмешило. Но потешался он вовсе не над Скилицезом. Ведь и сам Горгид питал недоверие к магии любого сорта. Магия вопиюще противоречила тому рационализму, с которым Горгид привык смотреть на мир еще с той поры, когда был безусым юнцом. То обстоятельство, что грек сумел воспользоваться магией при исцелении больных, отнюдь не помогало ему чувствовать себя легко и свободно в присутствии колдунов.

Должно быть, последнюю мысль грек высказал вслух. Виридовикс тотчас же отозвался:

— Естественно. Ведь этот мир для нас совсем новый. Или ты ничего не изволил заметить, слишком увлеченный своим царапанием по пергаменту? Знаешь что? Лично я принимаю вещи такими, как они есть. Так оно лучше, чем ломать себе голову да гадать: откуда все взялось, да почему это так, а не иначе…

— Хочешь быть кочаном капусты — пожалуйста, путь свободен, — резко ответил Горгид. — Что до меня, то я хочу прежде всего понять причину вещей.

— Кочан капусты? Ну ладно, по крайней мере ты признал, что у меня есть голова. Стало быть, ты относишься ко мне лучше, чем притворяешься. — Виридовикс проказливо усмехнулся. Гуделин дразнил Скилицеза помпезными выходками, а Виридовикс Горгида — легкомыслием и беспечностью.

Мимо всадников пронеслось стадо диких ослов. Эти животные напоминали бы небольших лошадей, если бы не хвосты, почти не покрытые шерстью, и короткие жесткие гривы. Рядом со стадом бежали три волка — сейчас хищники были не охотниками, а скорее добычей. Завидев аршаумов, волки метнулись прочь с такой скоростью, словно повстречали степной пожар.

Лошади перевалили через маленький холм и поспешили к другому ручью. Барабанное цоканье копыт снова подняло в воздух целую тучу куликов, уток, гусей и лебедей. Воздух наполнился хлопаньем крыльев. С десяток птиц упало, пронзенных стрелами, — кочевники стреляли с большого расстояния. Но снова Горгиду показалось, будто вся стая счастливо избежала стрел.

Горгид увидел, как дьявольская маска Толаи повернулась к Аргуну. Каган резко взмахнул рукой. Шаман начал нараспев читать заклинание, плавно поводя обеими руками; свою лошадь Толаи направлял обоими коленями. В том мире, где родился грек, всаднику при этом нелегко было бы оставаться в седле. Но аршауму такую задачу облегчали стремена.

Как только заклинание набрало силу, над ручьем забурлили темные облака. Они возникали из полной пустоты, поскольку небо оставалось чистым, без единого облачка. На птиц внезапно обрушился сильный ливень. Прошло всего несколько секунд с тех пор, как стая поднялась в воздух, — и вот потоки воды бросили птиц на землю. Горгид слышал отчаянное кряканье перепуганных уток. Птичий гвалт перекрыл даже шум колдовского дождя.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Птицы лежали по берегам ручья. У некоторых были сломаны крылья, другие захлебнулись в потоках воды. Многие находились еще в состоянии парализующего ужаса.

Радостно крича и славя Толаи, кочевники бросились на добычу. Они оглушали птиц древками копий, рубили саблями, пронзали стрелами.

— Ах, жареная уточка! — восторженно возопил Гуделин, хватая здоровенного селезня с зелеными крыльями. Гордо вскинув голову, бюрократ добавил: — Не слыхать тебе теперь от меня панегирика, о чужеземец!

— Вот уж о чем горевать не стану! — парировал кельт.

Скилицез коротко фыркнул.

Всадники мчались вперед, разбрызгивая лужи жидкой грязи — все, что осталось от колдовского ливня.

Бросив взгляд на солнце, склонявшееся к западу, Аргун передал приказ:

— Охоту нужно закончить при дневном свете.

Слова кагана разнеслись по цепи охотников. Затем Горгид услышал радостные крики — вторая половина армии под командованием Ирнэка показалась на горизонте. Передвигаясь с безошибочной точностью, какую дает только многолетний опыт, всадники на флангах помчались галопом, закрывая бреши в цепи охотников.

Кольцо все теснее сжималось вокруг загнанной добычи. Волки, лисицы, дикие кошки, зайцы, олени, дикие ослы, овцы, несколько коров и коз — всех объединила паника, все были едины в общем страхе перед людьми.

Кочевники без устали осыпали зверей стрелами, срывая один колчан, притороченный к седлу, за другим. Шум, производимый загонщиками, смешался с криком раненых животных. Кругом кричали, пищали, ржали, выли, мычали — какофонию невозможно было передать словами.

Обезумевшие животные делали то, чего при обычных обстоятельствах не сделали бы никогда. Одни метались из стороны в сторону в поисках спасения. Некоторые в отчаянии бросались на дико кричащих охотников.

Крупный олень прыгнул между Горгидом и Виридовиксом и исчез, покрывая расстояние огромными скачками. Ариг быстро повернулся в седле и пустил ему вдогонку стрелу, но промахнулся.

Сквозь кольцо загонщиков пробилось стадо онагров — на волю вырвалась примерно сотня диких ослов. Другие животные бросились в образовавшуюся брешь.

Дикий осел с размаха налетел на лошадь Агафия Псоя и опрокинул ее. Видессианский офицер успел соскочить с падающей лошади и сумел увернуться от скачущего на него во весь опор онагра. Агафия спасли только его многолетний опыт и знание степной жизни. Он метался, уклоняясь от мчащихся на него животных, и орал во все горло, пытаясь испугать их, чтобы они принимали его за препятствие, которое нужно обойти. В противном случае они в паническом бегстве затоптали бы его.

Один аршаум подобрался ближе к Псою. Агафий вскочил на коня позади кочевника.

Грек сумел избежать столкновения с онаграми. Честно говоря, Горгид не ожидал от себя такой прыти в управлении конем.

Он уже поздравлял себя с удачей, когда услышал предостерегающий крик Батбайяна. Повернув голову, грек заметил огромного волка — косматого вожака стаи. Оскалив страшную пасть, зверь прыгнул прямо на человека. Месяцы тренировок с оружием доказали свою необходимость — не успев еще толком ни о чем подумать, Горгид выбросил вперед руку с мечом, направив острие прямо в рычащую морду. Однако лошадь Горгида в ужасе попятилась, и выпад пропал впустую. Гладий прочертил по морде зверя кровавую полосу и едва не задел горящий злобой левый глаз.

Волк яростно взвыл и прыгнул снова. Мимо щеки Горгида свистнула стрела. Она прошла так близко, что он ощутил дуновение ветерка. Стрела впилась между ребер волка. Рухнув, зверь стал яростно грызть выступавшее из тела древко стрелы. Кровавая пена показалась в уголках его рта и ноздрей. Еще две стрелы пронзили скорчившегося на земле зверя, он дернулся и замер.

— Хороший выстрел! — крикнул Горгид, оглядываясь по сторонам, чтобы увидеть, кто выпустил первую стрелу.

В ответ ему махнул Дизабул. Грек попытался прочитать выражение лица красавчика принца, но так и не сумел. Затем Дизабул заметил серую лисицу и пришпорил коня, хватая на скаку стрелу.

— Ну и что ты об этом думаешь? — осведомился Гуделин. И заговорщически подмигнул Горгиду. Чиновник был весел и болтлив, хотя лицо его посерело от пыли, по которой бежали ручейки пота.

— Ты о чем — спросил грек. Его мысли все еще были поглощены охотой.

— А, не строй из себя невинного младенца, — ответил Гуделин. Он обладал чисто видессианским даром видеть неискренность. — Скажи мне, думал ли ты о том, что стрела предназначалась вовсе не волку, а тебе?

Горгид покачал головой. Конечно, у Дизабула не было причин относиться к нему с большой теплотой. Юный принц поддерживал Боргаза, а Горгид сорвал коварный план йезда и помешал тому отравить Аргуна. Гордость Дизабула была ранена. Кроме того, Дизабул вполне мог бы стать каганом, если бы Аргун умер…

Поразмыслив надо всем этим, Горгид признал:

— Не думаю, чтобы ты ошибся.

Бюрократ послюнил палец и нарисовал в воздухе «галочку», как бы поставив себе балл за сообразительность.

Едва стало темнеть, кочевники разошлись и выпустили из ловушки тех животных, что уцелели. Охотники покидали седла, чтобы собрать и разделать подстреленных птиц.

Виридовикс демонстративно зажал нос. Запах бойни угнетал и Горгида. Однако кровавая вонь была не хуже той, что обычно стояла над полями сражений. А этого Горгид на своем веку повидал немало.

Аршаумы запалили костры. К небу поднялись высокие огненные языки. Кочевники коптили мясо, стараясь заготовить его впрок как можно больше.

Аргун ковылял от одного костра к другому. Его сопровождал Ирнэк.

— Жаль, что здесь нет женщин, — услышал Горгид слова кагана.

— Жаль, — согласился Ирнэк. — Так много шкур, костей и сухожилий пропало зря только потому, что у нас нет времени употребить их в дело.

Степная жизнь была суровой. Не пустить в дело все, что имеется под рукой, вопиюще противоречило обычаям, которым при иных обстоятельствах кочевники следовали неукоснительно.

Привыкшие к полуголодной жизни, кочевники умели, когда предоставлялась возможность, наедаться до отвала. Непостижимым образом они заглатывали огромные куски полупрожаренного мяса. Если бы можно было затеять состязание обжор, степняк переел бы любого.

— Наши ребята не клюют по мелочи! — весело сказал Виридовикс, жадно откусывая от жирного гуся, которого подобрал у ручья.

— Ты и сам недурно работаешь зубами, — отозвался Горгид, обгладывая ножку того же гуся. Перед кельтом уже лежала хорошая горка дочиста обглоданных костей.

Батбайян сидел один, повернувшись к костру спиной. Едва Горгид утолил первый голод и начал думать о чем-либо еще, кроме еды, он поднялся, желая пригласить молодого хамора к своему костру. Увидев, куда собрался Горгид, Виридовикс приподнялся и остановил его.

— Оставь парня в покое, — тихо сказал кельт.

Горгид раздраженно фыркнул:

— Тебе-то что? Ему будет лучше с нами, чем в мрачном одиночестве.

— Не думаю. Может быть, конечно, я ошибаюсь… но костры напоминают ему то дьявольское пламя, которым Авшар поймал Таргитая в ловушку. Я тоже мог оказаться в числе несчастных, но мне повезло. Если Батбайян захочет поговорить с нами, он подойдет сам. И можешь не злиться из-за этого.

Грек опустился на траву у костра.

— Пожалуй, ты прав. Об этом ты и говорил Аригу несколько дней назад, не так ли? — Горгид с любопытством взглянул на Виридовикса. — Я даже не ожидал от тебя такой деликатности.

Виридовикс задумчиво потянул себя за правый ус. Наконец он ответил:

— Мучить других без особой нужды — это развлечение для Авшара. Я видел, как он это делает. Теперь у меня нет никакого желания подражать нашим врагам.

— Ты наконец начал взрослеть, — сказал грек.

Виридовикс презрительно хмыкнул.

Горгид вдруг проговорил:

— Если Авшар до сих пор не знал, что такая большая армия вошла в Пардрайю, то наши огни выдадут нас.

— Он знает, — отозвался Виридовикс с мрачной уверенностью. — Он знает.

* * *

Спустя два дня в лагерь аршаумов прибыл хамор, держа на копье щит, выкрашенный белой краской, — знак мирных намерений. Когда его привели к Аргуну и старейшинам, он смотрел странным взглядом, в котором смешались страх и самоуверенность.

Хамор выглядел не слишком молодым — лет сорока; его некрасивое лицо было отмечено печатью хитрости и лукавства, глаза бегали, половина левого уха была отрублена. С точки зрения степняков, одет он был очень богато: шапка из меха куницы, волчья куртка, отороченная соболями, мягкие замшевые штаны. На указательном пальце правой руки сверкало золотое кольцо с громадным рубином; уздечка и седло украшены бирюзой и нефритом.

Его пренебрежительный поклон кагану оказался достаточно дерзким, чтобы вызвать у аршаумов мрачные взгляды. Хамор знал, что представляет здесь мощную силу. Не обратив внимания на общее негодование, он заговорил:

— Говорит ли здесь кто-нибудь на моем языке?

— Я. — Скилицез сделал шаг вперед.

При виде видессианина хамор на мгновение растерялся, а затем проговорил:

— Что ж, крестьянин, — это презрительное обращение должно было поставить Скилицеза на место, — скажи аршауму: я — Родак, сын Папака! Я пришел от Варатеша, Великого Кагана Королевского Клана, повелителя всех кланов Пардрайи!

Нахмурившись, Скилицез начал было переводить. Но Батбайян прервал его криком:

— Ты, вшивый бандит! Ты уронил изо рта кусок дерьма, когда назвал Варатеша каганом, а свору бандитов — кланом!

Молодой хамор собрался уже наброситься на Родака, но два аршаума схватили сына Таргитая за плечи и оттащили назад.

Родак держался достоинством. Он глянул на Батбайяна искоса, словно только что заметил его незначительную персону. Затем обратился к Аргуну:

— У вас один из разбойников? Вот как! Я не стану отвечать ему! Он отмечен печатью, как того и заслуживает!

— Я — разбойник? — кричал Батбайян, пытаясь вырваться из цепких рук аршаумов. — А за что твой клан, твой настоящий клан, вышвырнул тебя, Родак? За что ты объявлен вне закона? Почему от тебя отвернулись твои родичи, Родак? Ты убил своего брата? Ты украл у своего друга? Может, ты сношал соседских коз?

— Кем я был, не имеет значения, — холодно молвил Родак. Скилицез бесстрастно переводил речи обоих противников. — Имеет значение, кто я сейчас.

— И кто ты сейчас? — надрывался Батбайян. — Надутый кусок овечьего дерьма! Ты портишь воздух всякий раз, как разеваешь пасть! Кем бы ты был без черного колдовства Авшара? Вечно голодным, полудохлым изгоем! Да ты и сейчас — пес, тощий стервятник, ящерица… ты, лягушка!

Кочевники Пардрайи иррационально боялись и ненавидели лягушек. Один хамор не мог нанести другому более страшного оскорбления.

Рука Родака метнулась к рукояти сабли. Но посланник Варатеша тотчас же замер: две дюжины стрел одновременно нацелились ему в грудь.

Медленным, осторожным движением он убрал руку от оружия.

— Так лучше, — сухо заметил Аргун. — Послов-предателей здесь уже видели. Таким лучше не подходить к нам с оружием в руках.

— А с оскорблениями? — отозвался Родак. Губы у него побелели от гнева.

— Какое слово сделает тебя гнуснее, чем ты уже есть? — сказал Батбайян.

— Довольно! — проговорил Аргун. — Я без тебя разберусь, кто он такой.

Батбайян замолчал. Аргун отдавал приказания мягким тоном; однако кагану аршаумов повиновались беспрекословно.

Каган повернулся к Родаку:

— Итак, чего же хочет от нас твой Варатеш?

— Он предупреждает тебя: поворачивай назад. Иди на свою сторону Шаума! Иначе ты встретишься с гневом всех кланов Пардрайи!

— Если твой каган не собирается нападать на меня, то и я его не трону, — сказал Аргун. — Моя война — с Йездом. Пардрайя — самая короткая дорога на Машиз. Пусть Варатеш меня пропустит, и я не стану искать ссоры с хаморами. Если же только он нападет… — Аргун оставил фразу незаконченной.

Родак облизал пересохшие губы. Войны с Аршаумом страшным огнем горели в памяти его народа.

— Авшар пришел, как говорят, из Йезда. Он принят в Королевский Клан! После Варатеша Авшар — второй человек клана.

— Какое мне дело до этого? — осведомился Аргун.

Батбайян раздвинул губы в жутковатой улыбке; Виридовикс в это мгновение напоминал волка, почуявшего кровь. Аргун заключил:

— Вот мой ответ. Я не поверну назад. Я иду войной на Йезд. Я пройду мимо Варатеша и не трону его, если он не решится напасть на меня. Передай это твоему господину.

Скилицез заколебался, прежде чем перевести хамору последнюю фразу.

— Как я должен это переводить?

— Дословно, — ответил Аргун.

Слово «господин», которое употребил Аргун, буквально означало «хозяин собаки».

Родак гневно смотрел на Аргуна из-под густых бровей.

— Когда мой… вождь… услышит об этом, — посмотрим, насколько смешной он найдет твою шутку. Рядом с тобой стоит одноглазый. Скоро ты позавидуешь его участи!

Он повернул коня и поскакал прочь.

За спиной хамора Ариг затявкал, как щенок. Хор смеющихся голосов подхватил насмешку. Аршаумы тявкали и завывали на все лады, провожая Родака этим издевательским концертом, пока тот не скрылся.

Батбайян подошел к Аригу и хлопнул его по спине, безмолвно выражая благодарность.

Пока не стемнело, кочевники продолжали смеяться и гавкать друг на друга.

Однако Горгид не разделял общего веселья. Он записал в свою летопись все, что случилось с посольством Родака, и добавил: «Хаморы живут ныне, стиснутые меж двух страхов: старым — перед западными соседями, и новым — кошмаром по имени Авшар. Один — только память о былом кровопролитии, но второй — ужасная реальность. Я думаю, что Авшар перевесит все остальное».

Виридовикс спросил грека о том, что тот записал.

— Так ты думаешь, стычка с Варатешем неизбежна?

— Похоже на то. Зачем Авшару пропускать нас к Йезду, если он может сдержать нас этими кочевниками? Хаморы для него — всего лишь слепое орудие. Никакого сомнения — Авшар сумеет натравить их на нас.

Виридовикс вытащил из ножен меч и оглядел его — нет ли ржавчины. На самом краю лезвия кельт заметил два крошечных пятнышка. Доведя оружие до удовлетворительного состояния, Виридовикс снова вложил его в ножны и мрачно уставился на огонь. Наконец сказал:

— Думаю, мы побьем хаморов.

— Если ты так думаешь, то не говори таким похоронным голосом, — откликнулся Горгид, даже не пытаясь скрыть тревогу.

Плечи кельта, казалось, поникли под грузом печали.

— В глубине души я в это не верю, — признался Виридовикс. — Пусть аршаумы — отличные бойцы; что толку? Ты сам несколько дней назад говорил: победу приносит колдовство Авшара, а не мужество воинов.

Горгид поджал губы, словно ощутив неприятный привкус во рту. От солдат Авшара требовалось одно: продержаться до того момента, пока в сражение не вступит вся армия противника. Тогда магия князя-колдуна отыщет у врага слабое место… или создаст его.

— Понял! — закричал вдруг Горгид. От волнения он заговорил по-гречески.

Виридовикс подскочил от неожиданности и сердито проворчал:

— Говори на языке, который можно понять.

— Прости. — Слова бурным потоком полились с губ Горгида. Ему пришлось повторить свои бессвязные речи несколько раз, чтобы кельт наконец понял.

Слушая грека, Виридовикс раскрывал глаза все шире.

— Нет, ты, должно быть, самый большой хитрец в мире, — выдохнул кельт. От восторга он испустил громкий боевой клич, а после рухнул на волчью шкуру, служившую ему одеялом, и захлебнулся от хохота. — Лягушки! — просипел он. — Лягушки!..

Горгид высунул голову из палатки.

— Толаи!.. — заорал он.

Глава третья

— Вон он. — Марк показал на чиновника пальцем. — Его имя Итзалин.

— Третий слева? — спросил Гай Филипп.

Трибун кивнул и тут же пожалел о своей неосмотрительности: голова раскалывалась от тупой боли. От любого резкого движения в висках принимались стучать молотки. Вчера Марк слишком много пил и слишком мало спал.

Старший центурион двинулся вперед со словами:

— Его имя значит для меня не больше, чем собачье дерьмо, в которое он превратится, когда я закончу разбираться с ним.

Высокий римский шлем едва не задевал потолок жестким гребнем, от быстрых шагов красный шлем развевался на плечах, кольчуга звенела. Скавр прислонился к косяку, наблюдая за происходящим. Чиновники в ужасе глядели из-за гор пергаментных свитков на это воплощение войны, внезапно возникшее в их маленьком уютном мирке.

Итзалин, погруженный в счета, даже не заметил приближения римлянина. Он продолжал переводить цифры из одной колонки в другую, тщательно проверяя каждый столбец. Итзалину едва перевалило за тридцать, однако это был уже опытный бюрократ. Лицо его было бледным, кожа дряблой, а почерк — уверенным.

Гай Филипп с громким лязгом вырвал меч из медных ножен. Марк бросился вперед — он привел сюда старшего центуриона вовсе не для того, чтобы тот совершил убийство. Однако Гай Филипп с силой опустил меч на письменный стол Итзалина. Чернильница подпрыгнула и перевернулась, костяшки счетов разлетелись в разные стороны.

Чиновник как ужаленный выскочил из-за стола и дико уставился на Гая Филиппа. С криком ужаса он подхватил толстую бухгалтерскую книгу, спасая ее из лужи расплывающихся чернил.

— Что это значит? — вскричал он дрожащим голосом.

— Заткни свою паршивую глотку, ты, мешок гнилых яблок! — басом заревел Гай Филипп. Старший центурион мог перекрыть голосом даже шум битвы; в закрытом помещении его рев звучал просто устрашающе. — Не двигаться! — Он ткнул несчастного бюрократа в грудь, видя, что тот пытается улизнуть. — Ты будешь слушать все, что я сочту нужным тебе сказать!

И Гай Филипп ловко плюнул в чернильницу.

Под пронзительным взором старшего центуриона Итзалин съежился. Что ж, никакого позора в том, что бюрократ перепугался до потери сознания, не было. Огненный взор Гая Филиппа превращал в пыль даже испытанных в боях легионеров.

— Так это ты тот самый гребаный дурень с кочаном капусты на плечах! Это ты валял дурака с жалованьем для моих солдат! — рявкнул старший центурион, кривя губы.

Краска смущения залила сероватое лицо Итзалина.

— Вполне вероятно, что в связи с некоторыми непредвиденными обстоятельствами и задержкой, обусловленной… м-м… досадными недоразумениями и некоторыми промахами в работе, а также… м-м… несколько временных затруднений, усугубленных обилием…

— Хватит молоть чушь! — приказал Гай Филипп. Он не понял и половины из того, что нес бюрократ. Заметив, что все еще держит меч в руке, Гай Филипп вложил гладий в ножны. Теперь он мрачно тыкал в лицо бюрократу пальцем.

Перепуганные глаза Итзалина были прикованы к этому пальцу.

— А теперь слушай меня! Слушай хорошенько, понял? — заговорил ветеран. Итзалин послушно кивнул, не смея поднять глаз. — Это вы, проклятые богами, чернильные души, придумали нанимать солдат! Это вы перестали доверять видессианам, потому что те любили своих господ больше, чем вас. Так? — Гай Филипп встряхнул несчастного чиновника. — Так или нет?

— Я… э-э… Полагаю, что нечто в этом роде действительно имело место, хотя подобная политика… м-м… была внедрена в обычную практику до того, как я имел честь быть переведенным в данный отдел.

— Клянусь членом Марса! Ты что, всегда так разговариваешь? — Римлянин хлопнул себя рукой по лбу, пытаясь осознать услышанное. — Если бы спросили меня, я бы ответил вам так: да вы, ребята, задницей думали!.. Ладно, хрен с этим делом. Слушай, ты, ублюдочный сын козы! Если ты хочешь, чтобы солдаты сражались за деньги, то почему ты вздумал задержать им жалованье? Отвечай, голозадый бюрократ! — Голос Гая Филиппа зазвучал еще громче, хотя Марк не думал, что такое возможно. — А если бы сюда пришли мои солдаты?.. Уж они-то вовсе не такие мягкосердечные добряки, как я, не думай! Знаешь, что бы они с тобой сделали? Они оторвали бы твою ослиную башку и помочились на нее! Будешь знать, как задерживать их деньги!

Казалось, Итзалин с минуты на минуту потеряет сознание. Решив, что с несчастного чиновника, пожалуй, хватит, Марк вмешался:

— Ну, раз уж ты у нас такой мягкосердечный добряк, Гай, то скажи: что же ты с ним сделаешь? Ну коли не станешь отрывать ему голову и мочиться на нее?

— Э? Я? Хм… — Старший центурион на мгновение смешался, но почти сразу же великолепно пришел в себя. Придвинувшись к бедняге Итзалину вплотную, он прошипел тому прямо в глаза: — Даю тебе четыре дня! Ты отправишь нам всё до последнего золотого! И в старых монетах, а не в том мусоре, который чеканил Ортайяс! Иначе я забуду дорожку в уборную и все свои струйки солью на тебя. Ты меня понял?

После третьей попытки Итзалин выдавил:

— Да.

— Вот так-то оно лучше. — Гай Филипп сурово огляделся по сторонам. — А вы, паршивые бездельники, почему не работаете? — зарычал он на ошеломленных бюрократов и скорым шагом покинул комнату.

— Всего вам доброго, господа! — любезно сказал Марк чиновникам, следуя за Гаем Филиппом. Уже в коридоре трибуна посетила удачная мысль. Он снова заглянул в комнату и добавил: — Наемники — ужасные люди. Иметь дело с видессианскими аристократами было куда приятнее, не так ли?

* * *

Алипия Гавра весело смеялась, когда трибун рассказывал ей эту историю.

— И он получил жалованье?

— До последнего медяка. Оплата была выслана в Гарсавру специальным курьером дней десять назад. Гай Филипп решил остаться в Видессе и дождаться известия от Муниция о том, что деньги получены. Если произойдет задержка или Муниций недосчитается хотя бы одной монетки… ох, не хотел бы я в таком случае оказаться на месте Итзалина.

— Совсем неплохо время от времени устраивать бюрократам хорошую взбучку, — серьезно отозвалась Алипия. — Чиновники необходимы, чтобы Империя оставалась могущественной. Но иногда они начинают думать, будто жизнь сводится к бухгалтерским книгам. Столкнуться с реальностью лицом к лицу… Полезный урок.

Марк усмехнулся:

— Да уж. Думаю, Гай Филипп — воплощенная реальность. Во всяком случае, он куда реальнее, чем хотелось бы Итзалину.

Алипия поднялась с постели. Прошла несколько шагов до столика, где стоял кувшин вина. Налила себе и Марку. Это было лучшее вино, какое нашлось в таверне. Правда, и оно оказалось не слишком хорошим.

По сравнению с постоялым двором Аэция этот был маленьким и грязным. В узкое окно врывался непрестанный звон молотков — в этом квартале жили медники.

Отставив кружку — безобразный на вид предмет желтого цвета, кое-как приспособленный для питья, — трибун поймал взгляд Алипии. Принцесса смотрела на него с любопытством.

Марк свел брови в дугу. «Что?» Помедлив, Алипия нерешительно спросила:

— Ты говорил Гаю Филиппу… о нас?

— Нет, — тут же ответил Скавр. — Чем меньше людей знает, тем лучше.

— Это так, — кивнула принцесса. — И все же, если даже половина того, что говорит о Гае мой дядя, — правда, то он никогда тебя не предаст. Он верный соратник и добрый твой друг. Об этом можно судить хотя бы по тому, как слаженно вы работаете в паре.

— Ты права. Гай никогда не предаст меня, — согласился Марк. — Но если я ему откроюсь, моя жизнь легче не станет. Зато его — существенно осложнится. Он увидит только риск. Он никогда не поймет, что ты стоишь любого риска.

— Никогда не говори, что не рожден быть придворным, милый Марк, — прошептала Алипия. Ее глаза засияли.

Марк крепко обнял ее. Кожа Алипии, как теплый шелк, коснулась его щеки.

С улицы донесся грубый голос:

— Прочь с дороги!

По каменной мостовой процокали подкованные копыта. Алипия еще оставалась в объятиях трибуна; все, что происходило за окном, ее не интересовало. Однако трибун почему-то отметил этот шум. Квартал медников был небогатым. Всадники нечасто появлялись здесь.

Спустя короткое время весь второй этаж таверны задрожал от грохота. Несколько человек в тяжелых сапогах затопали по деревянным ступеням.

Марк нахмурился.

— Что за чушь? — пробормотал он, скорее раздраженный, нежели испуганный. Лучше заранее подготовиться — вдруг это бандиты или…

Марк вскочил на ноги, вырвал меч из ножен и обмотал тунику вокруг левой руки.

Дверь с треском рухнула. Алипия вскрикнула. Скавр бросился было вперед… и вдруг замер. В коридоре стояли четыре лучника. Стрелы были нацелены Скавру в живот. Позади ждали копейщики — их оказалось не меньше полудюжины.

С широкой улыбкой вперед выступил Провк Марзофл:

— Ну, еще шаг, чужеземец! Давай!

Трибун оцепенел. Он перестал что-либо чувствовать, пораженный страшным несчастьем. Медленно Марк опустил меч.

— Не хочешь? — спросил Марзофл, видя, что Марк не двигается. — Тем хуже для тебя. Тогда — прочь с дороги!

Римлянин повиновался.

— Всемогущий Юпитер, — проговорил он, — Юпитер, Юпитер, Юпитер…

Это не было ни молитвой, ни проклятием. Просто первым словом, которое он смог произнести.

Лучники вошли в комнату. Трое наставили луки на Марка, четвертый — на Алипию. Принцесса замерла на постели, как изваяние. Скрывая наготу, она натянула на себя одеяло. Ее расширенные глаза стали дикими, как у пойманного в ловушку зверька.

— Нет необходимости целиться в нее, — мягко сказал Марк.

Лучник — судя по горбатому носу и влажным карим глазам, это был васпураканин, — кивнул и опустил лук.

— Заткнись! — бросил Марку Марзофл, стоявший у двери. Внезапно он заметил, что трибун все еще держит в руке меч. — Брось! — приказал он и зло рявкнул на васпураканского лучника: — А ты, Артаваст, подбери этот меч, если уж тебе больше нечем заняться.

Глаза Марзофла скользили по лицу Марка.

— Что, продолжаешь каждый день скрести физиономию бритвой? — Видессианин почесал бородку и неприятно усмехнулся. — Ничего! Когда Туризин закончит с тобой разбираться, тебе уже не придется срезать щетину со щек. Будешь гла-аденьким и пу-ухленьким…

Голос Марзофла тоненько задребезжал, как у евнуха. Он размашисто хлопнул себя между ног в очень понятном жесте. У Марка кровь застыла в жилах. Инстинктивно он прикрылся рукой. Один из копейщиков позади Марзофла засмеялся.

Парализующий страх вдруг отпустил Алипию.

— Нет! — крикнула она в ужасе. — Это я виновата, не он!

— А тебя никто не спрашивает, шлюха! — холодно произнес Марзофл. — Давай, щебечи. Сперва валялась в постельке у обоих Сфранцезов, теперь стала подстилкой варвара.

Алипия побелела как полотно.

— Закрой свой грязный рот, Марзофл, — проговорил Скавр. — Ты заплатишь за все, обещаю.

— Чего стоят твои обещания? — Кавалерист подошел к трибуну и сильно ударил его по лицу.

Марк тряхнул головой, отгоняя слабость. В ушах у него звенело.

— Со мной можешь делать что угодно, но относись с уважением к ее высочеству. Туризин тебя не похвалит, если она пожалуется.

— Да? Не похвалит? — Но в голосе Марзофла послышалось легкое сомнение. Лучники, которым напомнили о титуле Алипии, быстро переглянулись.

Однако Марзофл очень скоро пришел в себя:

— Жаль, у меня нет времени поступать с тобой так, как мне бы хотелось. Давай, натягивай штаны.

Скавр подавил нервный смешок. Он знал, что, начав смеяться, уже не остановится.

Марзофл повернулся к Алипии.

— А ты, моя госпожа, — молвил он, превращая вежливое обращение в оскорбительное, — вылезай из тепленького гнездышка. Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя здесь дожидаться следующего клиента?

— Будь ты проклят, Провк, — сказал Скавр.

Алипия стояла неподвижно, кутаясь в одеяло. На ее лице застыл ужас. Марк знал, что новое унижение может сломать Алипию навсегда. Когда Марзофл протянул руку, желая сорвать с нее одеяло, трибун крикнул:

— Стой!

— С какой стати?

— Она все еще племянница Императора! Что бы Туризин ни сделал со мной, он не отблагодарит тебя за громкий скандал с его родственницей.

Выпад попал в цель. Римлянин видел, как в голове негодяя вихрем проносятся различные доводы. Получив крошечное преимущество, Марк тут же принялся развивать его:

— Пусть она оденется без свидетелей. Куда она отсюда выйдет, подумай?

Марзофл поскреб подбородок, размышляя над услышанным. Наконец он резко ткнул в Скавра пальцем.

— Выведите его в коридор. — Когда лучники повиновались приказу, добавил, обращаясь к Алипии: — Поторопись.

— Благодарю, — сказала Алипия — Марзофлу и Марку одновременно.

Марзофл захлопнул дверь и закричал на своих солдат:

— Что вы тут торчите, как болваны? Свяжите этого ублюдка!

Прежде чем последний узел был затянут на руках Марка, Алипия вышла из комнаты. На ней было длинное льняное платье золотистого цвета. На лице принцессы застыла маска спокойствия. Но Марк видел, как дрожала ее рука, когда Алипия закрывала за собой дверь.

— Делай, что собирался, — обратилась она к Марзофлу. Ее голос прозвучал невозмутимо.

Скавр споткнулся на ступеньках и чуть не упал, но лучник, который нес его меч, поддержал трибуна за плечо.

Посетители, потягивавшие в пивной эль, уставились на солдат и пленников. Марзофл, веселый и оживленный, сунул в руку хозяина несколько серебряных монет.

— Пусть это окупит причиненное мною беспокойство.

Хозяин таверны жадно схватил монеты.

Лошади стояли во дворе. За ними присматривало еще двое копейщиков.

— В седло! — распорядился Марзофл и издевательски поклонился Скавру. — На этот раз поскачешь на жеребце, а не на своей шлюхе. Как тебе такая идея?

— Ты давно знал!.. — вырвалось у Марка.

— Вот именно, — ответил Марзофл самодовольно. — У Сабория отменный слух. Я потратил некоторое время, чтобы убедиться в его правоте, но дело того стоило.

— Саборий! — одновременно воскликнули Скавр и Алипия, обменявшись взглядом.

— Фос! Что же теперь мой дядя сделает с Бальзамоном?

— К сожалению, черт возьми, ничего! — сказал Марзофл. — Увы. Ссора с Патриархом может стоить его величеству бунта. — С гнусной улыбкой Марзофл повернулся к Скавру: — К тебе это, разумеется, не относится. Хотел бы я, чтобы всех жадных наемников в Видессе можно было скрутить так же легко. Поехали.

Один из солдат помог Скавру сесть в седло. Неопытный наездник, римлянин не мог править лошадью без узды.

По злой насмешке судьбы, Марк, в принципе, понимал имперца и даже соглашался с ним. Видессу лучше бы опираться не на наемников, а на местных солдат.

Но Алипия возразила:

— Значит, ты хотел бы избавить Империю от наемников, Марзофл? Тогда скажи мне, что никогда не превращал крестьян из своих владений в воинов личной гвардии. Скажи, что ни разу не скрывал доходов от налогового департамента!

В ее голосе звучало ледяное презрение. Грациозная, как кошка, принцесса вскочила в седло позади Скавра.

Аристократ покраснел, однако тут же нашелся:

— И зачем это я стану отдавать проклятым чинушам мое золото? Они ведь потратят его на новых наемников!

Марзофл ударил шпорами свою лошадь. Она двинулась вперед и потащила за собой коня, на котором сидел Марк. Трибун чуть не свалился; только быстрое движение коленями помогло ему не упасть. Марзофл, разумеется, ничего не имел бы против, если бы Марк рухнул на землю.

— С дороги! Именем Императора, с дороги! — снова и снова кричал видессианский офицер, пробиваясь к дворцу по забитым людьми улицам. Некоторые горожане отходили в сторону, пропуская процессию. Многие останавливались и глазели. Марзофл мог бы продвигаться гораздо быстрее, если бы не поднимал шума, но видессианин не мог не кукарекать во всю глотку о своей победе.

Марк по возможности мужественно переносил этот печальный путь. От невеселых дум его отвлекала попытка удержаться в седле. По правде говоря, у него не хватало сил даже смотреть на Алипию.

Принцесса держалась прямо, не мигая глядя перед собой. Казалось, ни толпа, ни стражи не имеют к ней ни малейшего отношения. Только один раз она быстро и испуганно улыбнулась Марку. Лошадь оступилась, и Марк подпрыгнул в седле, так и не успев ответить Алипии.

После суматохи площади Паламы тихие просторные кварталы дворцового комплекса всегда казались трибуну облегчением. Так случилось бы и сегодня, если бы Марзофл не погнал свой отряд почти галопом.

Толстый евнух, спешивший куда-то с серебряным блюдом в руках, отошел в сторону, на край газона, когда всадники с шумом проносились мимо. Поднос, звеня, упал на дорожку сада — евнух узнал пленников Марзофла…

Они проскакали мимо вишневых деревьев, уже покрывшихся душистыми розовыми цветами, и остановились перед большим одноэтажным зданием, облицованным мрамором. Это были личные покои императорской семьи.

Часовые замерли, увидев Марзофла… а может быть, — при виде Алипии?

Еще один евнух, слуга в красном шелковом халате, расшитом золотыми птицами, показался у двери.

Марзофл сказал:

— Его величество нас ожидает.

— Подождите немного.

Евнух исчез. Марзофл и его солдаты спешились. Трибун ухитрился покинуть седло, не упав на землю и даже не споткнувшись. Некоторые из часовых узнали Марка и были весьма удивлены, увидев его связанным. Но прежде чем Скавр успел заговорить с ними, слуга вернулся и разрешил Марзофлу со спутниками войти.

— Возьми двоих лучников, — велел евнух видессианскому кавалеристу. — Остальных оставь здесь. Его императорское величество не считает, что тебе понадобится столько солдат.

Марка тащили по коридорам мимо собрания великолепных старинных вещей изумительной красоты — то были реликвии полуторатысячелетней истории Видесса. Солдаты подталкивали пленника, чтобы тот шел быстрее. Однако ни один не осмеливался дотронуться до Алипии.

Слуга вошел в раскрытые двери и поклонился. Он начал было докладывать, но Туризин Гавр раздраженно оборвал:

— Я без тебя знаю, кто они такие! Убирайся.

Слуга с безразличным видом удалился. Марзофл подвел к Автократору Видессиан Скавра и Алипию.

Гавр резко повернулся. Император двигался быстро и гибко, хотя плечи его слегка осели, а глаза покрылись красной сеточкой. Он выглядел уставшим. Марк подумал, что Туризин стал похож на Маврикия. Тяжесть правления ускоряла бег времени, Автократоры старели рано.

— Убери своих головорезов, Провк, — нетерпеливо сказал он. — Если мы не сумеем справиться с девушкой и связанным мужчиной, то пусть смилостивится над нами Фос! — Он хлопнул ладонью по сабле — боевому оружию в потертых кожаных ножнах. — Эй, стой! Артаваст! — окликнул он одного из стражей. Ничего удивительного в том, что Император знал солдата по имени, не было. Любой владыка, который хочет просидеть на троне долго, должен знать как можно больше своих людей — по имени и в лицо. — Это что за меч у тебя в руках? — Артаваст показал на Марка. Император кивнул. — Почему бы тебе не отнести эту проклятую штуку к Нейпу, жрецу из Академии? Святой отец давненько пыхтит от желания добраться до этого клинка.

Артаваст отдал честь и вышел.

Марк вздрогнул. Когда у него отобрали меч, он почувствовал себя еще более нагим и беспомощным, чем в тот миг, когда Марзофл внезапно ворвался в комнату.

Разлука с мечом оказалась для Марка настолько тяжелой, что трибун даже пропустил реплику Туризина. Марзофл больно ударил своего пленника кулаком по ребрам.

Император повторил:

— Все еще не считаешь нужным вставать передо мной на колени? Даже ради того, чтобы спасти свою глупую башку? Ах ты, упрямый ублюдок!

— Что толку вставать на колени? — спросил трибун. — Из-за этого ты не станешь щадить меня.

Марку даже в голову не пришло простереться перед Императором на полу, как это делали видессиане. Республиканцы не преклоняли колен перед людьми — даже перед самыми могущественными.

— Упрямый и гордый ублюдок, — повторил Туризин. — Однако недостаточно гордый, чтобы не спать тайком с дочерью моего брата.

— Хорошо сказано! — воскликнул Марзофл.

Скавр почувствовал, как лицо у него запылало. На все эти обвинения он не находил ответа.

Алипия проговорила:

— Все это не вполне так, как ты думаешь, дядя. К этим встречам я стремилась больше, чем он.

— А ты шлюха, подстилка грязного варвара! — усмехнулся Марзофл. — Твои признания не делают чище ни его, ни тебя, гулящая девка.

— Провк, — резко оборвал Император, — с ее высочеством я разберусь без твоей помощи.

Кавалерист захлопнул рот, громко лязгнув зубами. Он не осмеливался преграждать путь гневу Туризина Гавра.

— Я люблю Марка, — сказала Алипия.

— А я — Алипию, — эхом повторил Марк.

Марзофл готов был лопнуть от злости.

Туризин заорал:

— Навозные черви Скотоса! Любовь! Какое это имеет значение? — Он повернулся к своей племяннице: — Я-то думал, у тебя хватит здравого смысла не валять в грязи имя нашей семьи и не делать его предметом сплетен в пивных!

— Ах вот оно что… — протянула Алипия. Ее голос зазвучал опасно. — Так это я валяю в грязи имя нашей семьи? А как насчет сладенькой потаскушки Комитты Рангеве, которая кидалась на все, что двигалось? Эта вечно текущая сучка не пропускала только трупы, и то сомнительно! Интересно, кому это перемывали кости на глазах у всего города прошлой зимой в Амфитеатре?

У Императора был такой вид, словно его оглушили дубиной. Сперва он побагровел. Потом побелел как мел.

Провк Марзофл, судя по всему, сейчас истово мечтал провалиться сквозь землю. Оказаться в эпицентре ссоры в императорской семье! Проклятие, это дурно сказывается на здоровье, не говоря уж о карьере.

Алипия продолжала еще громче:

— А если тебя так беспокоят мои встречи с мужчинами, дорогой дядя, то почему ты не оставил свою драгоценную любовницу, когда взошел на трон? Почему не женился, не получил наследника?

Отважная Алипия напоминала сейчас Марку воина, окруженного превосходящими силами врагов, который бросается в последнюю атаку, собираясь победить или пасть со славой.

Туризин наконец пришел в себя:

— Все, что делаешь ты, касается меня! Эй, Бизолин! Доменциол! Коркон!

Несколько слуг вбежало в зал. Гавр распорядился:

— Проводите ее высочество в ее апартаменты. Проследите за тем, чтобы она оставалась там, пока я не позволю ей выйти. За это отвечаете жизнью.

— Я все вижу! — закричала Алипия. — Когда ты не находишь ответа, ты прячешься от вопроса, чтобы только не думать!

Слуги вывели ее из зала. Она бросила на Скавра последний взгляд — однако промолчала, боясь ухудшить его положение.

— Уф-ф! — выдохнул Император, вытирая ладонью вспотевший лоб. — Ты, должно быть, большой колдун, римлянин. Никогда еще я не видел ее в таком гневе. — Туризин невесело рассмеялся: — Да уж, вот истинная дочь Гавров. Она скрывает темперамент за этой маской спокойствия, которую таскает, не снимая. — Взгляд Туризина вновь сделался суровым. — Так. Теперь — к делу. Что мне с тобой делать?

— Я предан вашему величеству, — отозвался Марк.

Марзофл испустил громкий смешок, но затих, точно мальчишка, под взглядом Туризина.

— Так ты предан мне? Проклятие! У тебя своеобразная манера это доказывать! — Туризин поскреб подбородок. Борода младшего Гавра заметно поседела за те немногие годы, что Марк знал его. — Будь ты видессианином, я нашел бы тебя смертельно опасным. Ты хороший солдат и совсем недурной чиновник, а это значит, что обе партии тебя бы поддержали. Но даже несмотря на то, что ты — варвар, ты очень опасен. Ну-ка скажи мне прямо в лицо, что ты не честолюбив.

Честолюбие. Скавр знал, что Император станет обвинять его именно в этом.

— Разве честолюбие — грех? — спросил Марк.

— Для офицера-наемника — да. Грех, и непростительный. Вспомни хотя бы Дракса.

Скавр возразил:

— Честолюбие не имеет никакого отношения к моим чувствам к Алипии. Уж ты-то достаточно хорошо ее знаешь. Она сразу распознала бы фальшь, вздумай какой-нибудь тщеславный или корыстолюбивый человек поволочиться за ней ради укрепления своей карьеры.

— Что может распознать глупая девка, изнемогающая от похоти? — ядовито фыркнул Марзофл.

Туризин на мгновение задумался. Кавалерист мог считать слова Марка ложью. Однако Император действительно хорошо знал свою умную, рассудительную племянницу.

— Будь я предателем, — продолжал настаивать Марк, — разве я остался бы с тобой во время гражданской войны со Сфранцезами? Разве я стал бы предупреждать о замыслах Дракса, когда ты послал его против Баана Ономагула? Разве стал бы я воевать с намдалени, когда они захватили западные провинции?

— Волочиться за принцессой из императорской семьи — для видессианина тяжкое преступление. А ты еще и чужеземец, — сурово ответил Туризин. Сердце трибуна сжалось. — Значит, ты у нас чист душой и сердцем? А почему ты собирался бросить меня? Я знаю, что ты встречался с вожаками намдалени, когда после неудачного штурма вам показалось, будто я не смогу отнять Город у Сфранцезов. Что доказывает твоя болтовня о Драксе? Любой отомстил бы сопернику, если уж подвернулась возможность. Значит, ты подозревал Дракса в измене? Почему же тогда ты позволил ему удрать и строить против меня новые заговоры?

— Ты хорошо знаешь, как все случилось, — отозвался Скавр, но уже вяло. Было очевидно, что Туризин не желает слушать никаких оправданий.

Несправедливость обвинений Гавра тем больнее уязвила трибуна, что он искренне поддерживал правление Туризина и предпочитал его любому другому. В тревожное для Видесса время Марк не мог представить себе лучшего правителя, нежели Туризин. А Империя постепенно стала для Марка второй родиной.

— Я знаю только одно, — сказал Гавр. — Доверять тебе я не могу. Для меня этого достаточно.

Трибун почувствовал, что это — окончательное решение Туризина. Враги вторглись в Видесс с запада, рвались с востока. В такой ситуации Император не мог рисковать, коль скоро речь заходила о его безопасности. Будь Скавр на месте Туризина, он поступил бы точно так же.

— Кстати, голова этого распутного ублюдка — или иная часть тела — была бы подходящим украшением для Вехового Камня, — предложил Марзофл.

Веховой Камень — красная гранитная колонна на площади Паламы — была точкой отсчета, от которой измерялось расстояние по всей Империи. Там же выставляли на кольях головы мятежников и преступников.

— Не сомневаюсь, — сказал Туризин. — Но боюсь, что если я его казню, то его проклятый отряд восстанет. А эти легионеры — опасные люди. К тому же они сидят в Гарсавре, а Гарсавра — ключ к западным провинциям. Полагаю, ничего с ним не случится, если я брошу его на недельку в тюрьму, как ты считаешь?

Марзофл казался разочарованным.

* * *

— Скавр и принцесса? Просто поверить не могу! — сказал Сенпат Свиодо, театрально взмахнув руками. Этот широкий жест чуть было не сбросил на пол кружку вина, стоявшую перед женой молодого васпураканина. Быстрым движением Неврат успела схватить ее.

— Расскажи подробнее, братец, — попросила Неврат, откидывая прядь густых, волнистых черных волос, упавшую ей на лицо.

— Да тут не слишком много остается добавить, — ответил Артаваст, оглядевшись.

Трое васпуракан сидели у маленького столика в полупустой таверне и переговаривались на своем родном языке, и все же Артаваст казался встревоженным. Неврат не могла винить его за это. Новости, которые принес ее двоюродный брат, были неплохим топливом для бунта — а вспыльчивым видессианам только дай повод, чтобы начать громить все подряд.

— Как вышло, что ты арестовал Скавра? — спросил Сенпат, погладив бородку, обрамлявшую его красивое смуглое лицо.

— Очень просто, — ответил Артаваст. — Марзофл пришел в нашу казарму и забрал мой взвод. Звание у него высокое, должность солидная, никто не стал возражать. Он до самого постоялого двора не говорил нам, куда мы идем.

— Но принцесса… М-да… — протянул Сенпат, все еще качая головой.

— Марзофл утверждал, будто они встречались не меньше двух месяцев. В этом он был уверен. Возможно, и дольше. Судя по тому, что мы увидели, он прав. Когда мы ворвались в комнату, эти двое больше беспокоились друг о друге… если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Похоже на Марка, — кивнула Неврат.

— Я знаю, что ты и твой муж — близкие друзья этого человека, сестра. Вот я и подумал, что вам лучше бы узнать обо всем. — Артаваст немного помедлил. — Быть может, сейчас небезопасно оставаться его друзьями. Не исчезнуть ли вам из города на некоторое время?

— Неужели все так плохо? — встревоженно спросила Неврат.

Артаваст задумался.

— Возможно, и нет. Туризин слишком умен. Он не станет убивать людей лишь за то, что они знали кого-то, кто впал в немилость.

— Надеюсь, — сказала Неврат. — Иначе у Туризина — при его-то вспыльчивом нраве — останется не слишком много подданных.

Молодая васпураканка не слишком беспокоилась за себя или Сенпата. Скорее всего, ее брат правильно судил о здравомыслии Туризина. Но это вряд ли могло помочь Скавру. Он-то был виновен!

— Я до сих пор не могу поверить, — повторил Сенпат.

Неврат тоже с трудом верила услышанному, но по другой причине. Сенпат не знал, что Марк, погруженный в одиночество и горькое отчаяние, начал осторожно ухаживать за Неврат. Это было прошлой осенью. Неврат не видела необходимости рассказывать мужу об этом кратком эпизоде. Трибун понял, что отказ васпураканки был искренним, и ни на чем не настаивал.

Но это! Как же долго росло чувство между Марком и Алипией? Конечно, Неврат никто не был нужен, кроме ее любимого мужа… И все же она ощутила легкий укол самолюбия, когда узнала, что Марк, получив от Неврат отказ, так быстро нашел ей замену.

— Над чем ты смеешься, дорогая? — спросил Сенпат.

Краска смущения залила лицо Неврат. К счастью, в таверне было почти темно.

— Над собой, — ответила Неврат, но больше ничего объяснять не стала.

* * *

Забранная решеткой дверь в дальнем конце коридора со скрежетом раскрылась. Ржавые петли завизжали. Двое стражников втолкнули в коридор скрипучую тележку. Еще двое встали по обе стороны со стрелами наготове. Все четверо откровенно скучали.

— Поднимайтесь, лежебоки! — гаркнул один из лучников.

В окрике не было необходимости: заключенные уже сгрудились перед решетками в ожидании кормежки. Еда была единственным, что приятно разнообразило унылую тюремную жизнь. Марк поспешил вместе с остальными. При одной только мысли о похлебке в животе заворчало.

Неподалеку затрещал и почти погас факел. Марк закашлялся от едкого дыма. Эти факелы и без того давали совсем немного света. Тюрьма располагалась глубоко под землей, в подвальных помещениях здания архива на Срединной улице. Над головами заключенных, в верхних этажах, кипела оживленная административная деятельность. Скрытая система вентиляции уносила часть дыма, так что можно было дышать, но воздух все равно оставался спертым. Темницу насквозь пропитала нестерпимая вонь гнилой соломы, немытых тел и испражнений.

Эти ядовитые миазмы едва не свели Скавра с ума, когда солдаты Марзофла бросили трибуна в темницу. Но прошло четыре или пять дней, и Марк почти привык к вони.

Скрипя, тележка медленно катилась по длинному узкому коридору. Перед каждой камерой она останавливалась. Один из стражников передавал глиняный кувшин с водой в камеру слева; второй совал в камеру справа хлеб и жидкую похлебку в миске. Затем стражники менялись местами и проталкивали тележку на несколько шагов вперед.

Трибун вернул пустой кувшин и миску. Ему налили воды и положили дневную порцию похлебки. Вода была тухловатой, а хлеб — выпеченным из проса с соломой. С тех пор как куски рыбы, плававшие в похлебке, были свежими, утекло немало воды. Но Марк доел похлебку и обтер миску хлебом дочиста.

Он все время хотел есть, однако старался не обращать внимания на постоянное голодное бурчание в животе. Марк не был истинным стоиком — во всяком случае, не настолько, чтобы держать в узде эмоции. Однако физические неудобства не причиняли ему слишком большого беспокойства.

Стражники обошли все камеры и удалились. Теперь оставалось лишь коротать время в беседе. Марк почти не участвовал в разговорах заключенных. На вопрос, за что он попал в тюрьму, Скавр ответил: «За государственную измену». Раздались свистки и ядовитый смех. Воры, составлявшие основную массу населения тюрьмы, презрительно относились к «политическим». Кроме того, Марк не мог научить их ничему новому.

Один из воров без конца рассказывал, как открывать замки и запоры на дверях.

— Если у тебя достаточно времени, можешь бросать в замочную скважину горстки песка, пока стержень не поднимется и ты не сможешь его вытащить. Это очень медленная, кропотливая и тихая работа. Если замок находится в темном помещении, сделай сеточку и привяжи ее к тонкой веревочке, а потом протолкни ключ. Когда ключ упадет на пол — протащи его под дверью. Дело сделано! Еще неплохая штука — тонкие щипчики… Эх, дурни, ведь здесь такие же замки, как везде! Да только до них не дотянуться. Клянусь Скотосом, я вырвался бы отсюда через минуту, если бы мог коснуться хоть одного замка.

Скавр вполне верил этому. В голосе взломщика звучала деловая, спокойная уверенность человека, отлично знающего свое ремесло.

Едва в камере Скавра настала тишина, как издалека донесся чей-то важный голос, рассказывающий, как надлежит окрашивать стекло, дабы придать ему видимость драгоценного камня и потом с выгодой продать.

— Ха! — выкрикнул кто-то. — Если ты такой умный, то почему ты здесь сидишь?

Ответом было оскорбленное молчание.

Разговор перешел на женщин — еще одна тема, которую заключенные могли обсасывать целыми днями. У трибуна имелась своя история, которая потрясла бы его собратьев по несчастью, однако Марк не имел ни малейшего желания рассказывать ее.

Несколько часов Марк проспал. Раза три его будили укусы насекомых. Тюремные камеры — настоящий рай для вшей и блох, гнездившихся в соломенных матрасах. Марк потерял счет тараканам, которых прибил на кирпичном полу. Некоторые заключенные ловили их и ели. Однако Марк был не настолько голоден, чтобы питаться тараканами.

Незадолго до очередной кормежки по коридору загрохотали солдатские сапоги. Командир взвода видессиан показал пропуск. Начальник стражи прошел вместе с офицером по ряду камер, пока не остановился возле той, где находился трибун.

— Этот, что ли?

— Дай взглянуть. Да, он самый.

— Забирай.

Стражник вытащил ключ, открыл засов и распахнул решетчатую дверь.

— Выходи, ты! — рявкнул он римлянину.

Марк кое-как вылез наружу. Увидев командира взвода, трибун постарался взять себя в руки. Лучше уж идти на смерть с высоко поднятым знаменем, чем сдаться и погибнуть ни за что. Так говорили римские офицеры.

— Куда ты меня ведешь? — спросил Скавр резко. — К Императору?

Если мужество трибуна и удивило видессианина, то тот довольно удачно скрыл свои чувства. Его лицо осталось невозмутимым.

— Нет, — ответил он кисло. — В баню. От тебя разит, как от выгребной ямы.

Солдаты схватили Скавра за локти и потащили вон из тюрьмы.

* * *

В свежей одежде (правда, она не вполне подходила по размеру), с чистыми, еще влажными волосами, Марк почувствовал себя заново родившимся. В конце концов солдаты почти силой вытащили его из теплого бассейна. Марк намыливался дважды и тер себя пемзой, пока кожа не покраснела. На его подбородке еще росла колючая золотистая щетина; побриться в Видессе было делом замысловатым — бритвы здесь на каждом углу не валялись. Щетина невыносимо чесалась и делала лицо неопрятным, словно постоянно напоминая о времени, проведенном в тюрьме.

Марк почувствовал некоторое облегчение, когда стражники провели его не в Большую Тронную Палату, а в личную резиденцию Туризина. Что бы ни ожидало его впереди, это, во всяком случае, не будет публичным проклятием. Видессиане обставляли подобные церемонии с большой помпой.

Марк, конечно, знал, что Алипии он у Туризина не встретит. И все же отсутствие принцессы лишний раз напомнило трибуну о том серьезном положении, в котором он очутился.

Туризин Гавр облачился во все императорские регалии. Обычно он ограничивался красными сапогами. Сегодня на нем красовался пурпурный плащ, осыпанный драгоценностями, и порфира.

Кроме стражников, самого Императора и Скавра, единственной живой душой в помещении был один из императорских слуг-евнухов — Коркон. Он держал восковую табличку и стило.

Гавр оглядел римлянина с головы до ног:

— Ты готов выслушать приговор?

— А у меня что, есть выбор?

Дворецкий в ужасе уставился на Скавра. Император невольно усмехнулся.

— Нет, — сказал он и стал суровым. — Знай. Ты осужден за измену императорскому дому.

Марк стоял безмолвно. Он только надеялся, что холодок, пробежавший у него по спине, никак не отразился на выражении его лица.

Слова Императора катились снежной лавиной:

— Как изменник ты лишаешься своего поста в финансовом департаменте и должности эпаптэса.

Конечно, мысли Скавра не ограничивались только армией, но потеря должности эпаптэса не ввергла его в отчаяние.

Туризин продолжал греметь:

— Обманув наше доверие, ты лишаешься права командовать своим отрядом. Тебе запрещены любые контакты с римлянами, дабы предотвратить предательство и мятеж. Твой заместитель, Гай Филипп, с этого мгновения получает твое звание и твою должность.

Окончательно порвать со всем, что осталось от его народа… от его мира… Трибун низко опустил голову, ногти больно впились в кожу ладоней.

Очень тихим голосом Марк проговорил:

— Гай Филипп — хороший солдат. Ты уже сказал ему, что отныне он — командир римского легиона?

— Скажу. Мы еще не закончили разговор, — ответил Император. — За измену существует лишь одно наказание. Ты об этом знаешь. В добавление к таким мелочам, как потеря званий и титулов, ты должен положить голову под топор палача.

По сравнению с вечной разлукой с римлянами топор палача не так уж страшил Марка. По крайней мере, смерть наступит быстро и без мучений.

Марк неожиданно выпалил:

— Если ты с самого начала собирался приговорить меня к казни, то зачем вся эта словесная шелуха?

Гавр не стал отвечать прямо.

— На сегодня достаточно. Коркон, ты можешь быть свободен, — распорядился Император.

Толстяк евнух низко поклонился и вышел. Тогда Император с кислой улыбкой повернулся римлянину:

— Возможно, тебе польстит то забавное обстоятельство, что в этом городе нашлись люди, которые не желают, чтобы приговор был приведен в исполнение. Более того, они требуют, чтобы ты остался в живых.

— Нашлись такие люди? — откликнулся Скавр.

— Целая стая. И довольно крикливая, кстати. Во-первых, Алипия. Будь ты таким невинным, как она утверждает, ты все еще оставался бы грудным младенцем и уж всяк не лазил бы по чужим постелям. Алипия почти убедила меня в этом. Но не до конца, Скавр, не до конца. Наличествует также Тарон Леймокер, друнгарий флота. Отличный, честный человек. Честнее я в жизни не видел! — Гавр скосил бровь при мысли о знаменитой несгибаемой честности адмирала. — С другой стороны, Леймокер обязан тебе жизнью. Если бы не твое упрямство, он до сих пор гнил бы в тюрьме. Так чего стоит его заступничество?

— Ты единственный, кто может судить об этом, — ответил Марк. У него потеплело на душе при мысли о том, что Леймокер не оставил его в беде.

— Ну вот. И еще несколько персон, чьи мольбы я могу понять. — Туризин еще раз смерил трибуна взглядом. — Но во имя Фоса — объясни: каким это образом в толпе просящих за тебя оказался Итзалин?

— Итзалин? — переспросил трибун, пораженный. Затем он выдавил нервный смешок: одной встречи с Гаем Филиппом, вероятно, оказалось достаточно, чтобы несчастный чинуша возмечтал о том, чтобы Скавр жил вечно.

Туризин скривил рот:

— Не думай, будто я переменил свое мнение, чужеземец. Твоя вина не подлежит сомнению. Должен признать, однако, что все же на волосок усомнился в неблаговидных мотивах твоего поведения. Поэтому я дам тебе такой же волосок возможности искупить вину.

Марк рванулся вперед, но стражи удержали его за руки.

— Так что ты со мной сделаешь, Туризин?

— Положи конец мятежу Земарка в Аморионе! Его проклятия приносят мне одни неприятности! Этот фанатик заводит по всей Империи узколобых жрецов и их тупорылых последователей. Погаси мятеж — и я скажу, что ты заслужил мое прощение. И… благодарность. Я пожалую тебе титул, земли. В этом я могу поклясться в Соборе перед любым жрецом, которого ты назовешь, за исключением Бальзамона… Хотя нет! И перед Патриархом тоже — если ты сомневаешься в моих словах.

— В этом нет необходимости. Я согласен, — тут же сказал Марк.

Туризин был вспыльчив и подозрителен, но слово держал крепко. Мысли Марка быстро завертелись: прямая атака на Аморион, подкуп…

— Какой отряд я могу взять?

— Я могу пожертвовать тебе от щедрот хорошую кавалерийскую лошадь, — ответил Император.

Скавр начал было улыбаться, но тут же одернул себя. Лицо Туризина было жестким, глаза — смертельно-серьезными.

— Я не шучу, римлянин. Заслужи свое спасение, если можешь. Но от меня ты помощи не получишь.

Один человек против толпы мятежников? Фанатик-жрец сумел отбиться даже от йездов!

— Итак, твои руки останутся незапятнанными, а совесть — свободной от укоров, не так ли? Ты посылаешь меня на смерть вместо того, чтобы убить своими руками? — уже не сдерживаясь, горько спросил трибун. Ему всё стало безразлично. Теперь он не считал необходимым обдумывать каждое слово.

— Ты успел доказать, что ты — предатель. Я могу сделать с тобой все, что захочу, — напомнил Гавр, скрестив на груди руки. — Называй мое поведение, как тебе вздумается, Скавр. Я не собираюсь с тобой спорить.

— Отдай мне хотя бы мой меч. Если уж я должен спасти себя сам, — Марк произнес эти слова с издевкой, — то дай мне хотя бы возможность сделать это.

Туризин подумал немного.

— Справедливая просьба. — Он нашел листок пергамента, окунул перо в красные чернила и что-то яростно нацарапал. — Держи, Спект. — Туризин передал записку одному из солдат. — Отдашь Нейпу из Академии. Когда жрец вернет тебе меч, принесешь сюда. Римлянин может взять оружие на корабль.

— На какой корабль? — спросил трибун.

— Неужели ты думаешь, будто я отправлю тебя по суше? Чтоб ты побежал к своим римлянам и поднял их один Фос знает на что? Нет уж, спасибо. Кроме того, — Император слегка наклонился к Марку, — морем быстрее, чем по суше. Если ты высадишься в порту Наколея к северу от Амориона, тебе останется пройти совсем небольшое расстояние. Правда, эту территорию удерживают йезды, зато дорога совсем короткая. Постарайся попасть в город к началу панегириса — торговой ярмарки, посвященной святому Моисею. В эти дни в Аморион стекаются торговцы и ремесленники со всего Запада. Может быть, ты сумеешь в их толпе проскользнуть незамеченным.

Скавр кивнул, благодарный за совет.

— Еще одно, — сказал римлянин.

— Что? — зарычал Туризин. — Ты не в том положении, чтобы торговаться, негодяй.

Но Скавр, и без того приговоренный к смерти, пребывал по другую сторону страха.

— Можешь отрубить мне голову. Хуже уже не будет.

Император криво усмехнулся:

— Ладно, что там у тебя?

— Если я одолею Земарка, ты пожалуешь мне земли и титул, не так ли?

— Я же сказал тебе!

Скавр глубоко вздохнул, словно собираясь в следующее мгновение распрощаться с жизнью.

— Хорошо. Если я каким-то чудом вернусь из Амориона, то думаю, доказательств моей преданности будет достаточно даже для тебя. В таком случае… если я вернусь… позволь мне ухаживать за твоей племянницей открыто.

— Ах ты, наглый сукин сын! Ты посмел просить меня об этом прямо сейчас?

Гавр, казалось, вырос прямо на глазах у Марка.

Один из охранников, не сдержавшись, выругался. Марк почувствовал, что руки стражников сжимают его еще крепче. Один из солдат обнажил меч.

Однако в ответ на вопрос Императора Марк кивнул. Холодный пот выступил у него на лбу.

— Чтоб тебе провалиться под лед! — заорал Туризин. — Чтоб Скотос оледенил твою душу, Скавр! Теперь я должен Алипии пятьдесят золотых. Она говорила, что ты попросишь меня об этом. Никогда не думал, что в тебе сыщется столько наглости.

— Итак? — спросил Марк. От облегчения у него слабели колени.

— Если ты вернешься, то за подобную просьбу я не убью тебя на месте, — произнес Император через силу. Он повернулся к стражникам и повелительно махнул рукой: — Уберите его отсюда!

— Мой меч, — напомнил Марк.

— Ты что, хочешь увидеть, близко ли край пропасти, римлянин? — Гавр яростно ударил кулаком по столу. — Теперь я начинаю понимать, почему у твоего народа нет царей. Кому захочется взваливать на себя такое бремя? Избави нас Фос от подобных подданных! — Он снова обратился к стражам: — Дайте ему любое оружие, любые доспехи, какие он выберет, но только уведите его с глаз моих! Пусть… Пусть ждет свой проклятый меч во дворе! — И наконец Гавр снова повернулся к Марку, словно пользуясь правом владыки оставить за собой последнее слово: — Ну так что, Скавр, пожелать тебе успеха?

* * *

«Пенитель моря» был грузовым судном с острым носом и кормой. По каждому борту имелось десять длинных весел, а широкий квадратный парус неподвижно висел на мачте, пока корабль покачивался на волнах у причала.

Слегка сгибаясь под тяжестью мешка с вещами, Марк остановился у доски, переброшенной с корабля на берег. Взвод императорских гвардейцев наблюдал за ним с причала.

— Разрешите подняться на борт! — крикнул Марк, опознав капитана по короткой, до колен, тунике и небольшому мечу на поясе. Большинство моряков носили только набедренные повязки и кожаные пояса с ножом в ножнах.

Матросы перекатывали в трюм большие кувшины с вином, амфоры с маринованной рыбой и тюки необработанной шерсти.

Капитан поглядел на трибуна.

— Так это ты — наш особый груз? Валяй, лезь! Эй, Озакий! Помоги сухопутному господину!

Матрос протянул Скавру руку. Марк довольно неуклюже прыгнул на палубу — спасибо, не мешком свалился. Истинный римлянин, он не был привычен к морю.

Капитан пожал ему руку:

— Меня зовут Стилиан Зота. Я капитан этой посудины.

Видессианину, худому седобородому человеку, было около пятидесяти лет. Его густые брови сходились на переносице, а кожа потемнела от многолетнего морского загара. Когда капитан снял шапку, чтобы почесать голову, трибун увидел, что тот почти лыс.

Позади Марка на палубу ступил Тарон Леймокер. Моряки замерли, прижав правые кулаки к сердцу.

— Здорово, ребята! — произнес адмирал своим громким хриплым басом, а затем положил руку на плечо трибуна: — Береги его, Стил. Он хороший парень. А что попал в опалу к его величеству… Насколько мне известно, добиться этого очень просто.

Друнгарий флота тряхнул головой, отбрасывая с глаз светлую прядь. После того как Туризин выпустил его из тюрьмы, он так и не подстриг волос.

— Я в любом случае стал бы беречь своего пассажира, — отозвался Зота. — Если с ним что-нибудь случится, это запятнает всех нас… Но где его лошадь? Что-то ее до сих пор не доставили!

— Сухопутные швабры! — презрительно бросил Леймокер. На борту корабля не было места для ошибок, забывчивости и неточности. — Хотел бы я задержаться подольше, но времени нет. Нужно снарядить корабли для береговой патрульной службы. Да пребудет с тобой Фос, чужеземец.

Леймокер крепко сжал плечо Скавра, хлопнул Зоту по спине и прыгнул на причальную доску.

Погрузка на «Пенитель моря» продолжалась. Марк наблюдал, как несут в трюм тюки соломы — для лошади. Той самой, что до сих пор не было видно.

Взвод видессианских солдат все еще стоял на причале. Марк громко окликнул их, пытаясь выяснить, что же случилось с лошадью. Командир видессиан недоуменно развел руками.

Зота сказал:

— Прости, Скавр, но если твоя лошадь не появится к полудню, придется отплыть без нее. У меня важные донесения. Они не могут ждать. Возможно, в Наколее ты найдешь коня или мула.

— Возможно, — с сомнением отозвался трибун.

Время тянулось медленно. Марк поглядывал то на пирс, то на палубу, пытаясь понять, скоро ли закончится погрузка.

Двое матросов уронили на палубу кувшин с вином. Липкую лужицу они затерли шваброй, а осколки кувшина выбросили за борт. Зота выругался. В довершение беспорядка один из них порезал босую ступню об острый осколок и ушел, прихрамывая, перевязать рану.

— Лучше бы тебе ходить за плугом, Алор, — бросил ему капитан.

Товарищи незадачливого матроса тут же окрестили его «Алор — пахарь».

Наблюдая за этим происшествием, Марк отвлекся от пирса и подскочил от неожиданности, когда со сходней донесся громкий голос:

— Эй там! На борту! Ахой! Или как у вас принято орать, вы, ублюдки? Можно мне залезть в вашу чертову лоханку?

Трибун резко повернулся:

— Гай! А ты что здесь делаешь?

— Ты что, знаешь этого увальня? — осведомился Зота, красный от гнева. Капитану вовсе не понравилось, что его любимого «Пенителя» обозвали «чертовой лоханкой».

Марк объяснил капитану, кто такой Гай Филипп. Зота нехотя сказал тому:

— Если хочешь — поднимайся.

Старший центурион, крякнув, приземлился на палубу и покачнулся, что неудивительно — Гай Филипп явился в полном боевом облачении; в шлеме с высоким поперечным гребнем, кольчуге, кожаном поясе с металлическими бляшками, в медных поножах, с тяжелым мешком за плечами. Все это снаряжение, начищенное до блеска, ослепительно сверкало.

Марк поддержал Гая Филиппа за плечо и с любопытством уставился на своего старшего офицера:

— Никак ты пришел проводить меня? Мне кажется, для этого ты слишком принарядился.

— Иди ты в задницу с этими проводами. — Гай Филипп хотел презрительно харкнуть, но под суровым, предупреждающим взглядом капитана сплюнул за борт, а не на палубу. — Я еду с тобой.

— Что? — Скавр схватился за рукоять меча. Неужели Туризин решил отдать легион кому-то из своих офицеров? — Гавр обещал, что передаст тебе мою должность и мое звание, как только я окажусь за пределами столицы.

— Вот именно! Он мне это и предложил. Что было, то было. Я посоветовал Гавру засунуть эту должность себе в задницу.

У Зота отвисла челюсть. Никто еще не разговаривал с Автократором Видессиан подобным образом.

Гай Филипп бросил взгляд на видессианского капитана и предусмотрительно перешел на латынь.

— Ну, можешь меня распять! — сказал он трибуну. — Я не приму легион из рук человека, который лишил тебя звания.

— У него были на то причины, — ответил Скавр и торопливо, путаясь в словах, поведал старшему центуриону, в чем эти причины заключались. — Так что, если ты захочешь изменить свое решение, Гавр, скорее всего, отдаст тебе легион. Он очень хорошего мнения о тебе. Я не раз слышал об этом от него самого.

Узнав о любви между трибуном и Алипией, Гай Филипп воскликнул:

— Ты, должно быть, рехнулся! Так играть с огнем!.. — И старший центурион вынес приговор вполне в его духе: — Нет, женщины приносят куда больше неприятностей, чем радости. Я тебе и раньше об этом говорил.

Марк промолчал.

— Но почему он заподозрил тебя в измене? Вот что удивительно, — продолжал Гай Филипп. — Что дало бы тебе низвержение Гавра? Кто бы ни пришел ему на смену, он будет хуже.

— Именно так я и считаю.

— Разумеется. Ведь ты не полный дурак. И я назад не вернусь. Лучше мне бедствовать под твоей командой, чем процветать под началом Его Подозрительного Величества. — Гай Филипп усмехнулся: — Ну вот я и стал настоящим наемником! Для меня мой командир важнее целого государства.

— Я этому рад, — просто сказал Марк. И добавил: — Но имей в виду: веселого нас ждет мало.

— А, ты о Земарке? Так ведь нас теперь будет двое, а это увеличивает наши шансы ровно в два раза. А то и больше. Да, — добавил ветеран в ответ на невысказанный вопрос Скавра. — Туризин сказал мне, куда тебя посылает. Насколько я понимаю, тебе повезло. Гавр в такой ярости! Я просто удивлен, что он не прикончил тебя на месте.

— Да я и сам, по правде сказать, до сих пор этому удивляюсь, — сознался Марк. — Впрочем, пока я собирал вещи и оружие, у меня было время поразмыслить над решением Туризина. Если Земарк меня убьет — результат будет равен обычной смертной казни. Фью! Нет Скавра! А если я уничтожу Земарка — что ж, правда, Скавр останется коптить небо, зато Туризин избавится от сумасшедшего фанатика, который во сто крат опаснее меня. Ну а если мы с милейшим Земарком каким-либо удачным образом угробим друг друга… В таком случае Гавр убьет сразу двух зайцев.

Гай Филипп плотно сжал губы.

— Ты прав, — признал он. — Эти видессиане еще более верткие, чем греки, клянусь! Чума на них! Три комбинации! И во всех трех Гавр выходит победителем. — Старший центурион взглянул на трибуна из-под поднятой брови. — Единственная неприятность заключается в том, что в двух из трех ты — вернее сказать, мы — проигрываем.

* * *

Путь под парусами из Видесса до Наколеи — при условии, что удержится попутный ветер, — занимает дней семь. Зота давал команде возможность отдохнуть и не прикасаться к веслам. Голубой парус нес «Пенителя» на восток.

Конь Скавра, в конце концов доставленный на корабль, был привязан к мачте в носовой части корабля. Поначалу великолепное животное испуганно стригло ушами, прислушиваясь к незнакомым звукам. Но затем решило, что они не представляют угрозы, и перестало обращать на них внимание.

Трибун делал все, что мог, чтобы конь привык к новому хозяину. Марк, разумеется, знал, что не совладает с крупным серым жеребцом, если между ними не возникнет взаимопонимания; одного опыта, весьма небольшого, римлянину не хватит.

Поэтому Марк расчесывал коню шелковистую серую гриву, гладил за ухом, кормил сушеными абрикосами и яблоками, выпрошенными у кока.

Конь принимал ласку горделиво. Казалось, он считал, что такое отношение полагается ему по праву.

Скавр легко приспособился к судовым порядкам. Он носил только легкую тунику, а из оружия оставил себе меч. Так делали на корабле многие. Гай Филипп упорно таскал штаны и не снимал подбитых гвоздями сапог. На босые ноги трибуна старший центурион поглядывал с явным неодобрением.

— Я решил, что лучше будет последовать примеру матросов, — пояснил Марк. — Они знают о море больше, чем я.

— Будь они еще умнее — остались бы на суше. — Гай Филипп вынул из ножен гладий и попробовал ногтем острие. — Не хочешь размяться? После долгой зимы, которую ты провел, зарывшись по уши в пергамент, тебе это не повредит.

Трибун вытащил из ножен свой меч и вдруг замер от неожиданности. Вокруг клинка был обмотан длинный свиток. На краях он был залеплен древесной смолой, чтобы не разворачивался.

— Что там у тебя? — спросил Гай Филипп, увидев, что трибун замешкался.

— Сам еще не знаю.

Скавр развернул пергамент и очистил ногтем клинок от прилипшего кусочка смолы.

— От кого это? Что там написано? — Гай Филипп подошел ближе, вглядываясь в замысловатую вязь видессианских букв. В отличие от трибуна. Гай Филипп так и не научился читать на языке Империи. Ему хватало проблем и с родной латынью.

— От Нейпа, — ответил Марк.

Он не стал читать вслух, а быстро пробежал глазами свиток и пересказал записку по-латыни.

«Да хранит тебя Фос! — писал маг из Академии. — Я рад, что у меня наконец появилась возможность хорошенько исследовать твое необычное оружие. Я сожалею лишь о том, что обстоятельства, позволившие мне сделать это, столь печальны. Моя записка содержит краткое изложение результатов моих исследований. Закованный в железо дурень уже топочет у меня под дверью…»

Марк улыбнулся. Он словно въяве увидел Нейпа, лихорадочно строчащего письмо под злющим взглядом солдата. Впрочем, Скавр не сомневался: солдату не слишком удалось погонять Нейпа.

«Заклинания, наложенные на твой меч, чрезвычайно сильны. Должен признаться, подобного я еще не встречал. Я предполагаю, что это явление обусловлено весьма слабой природой чародейства в твоем мире. Ты и твои товарищи нередко говорили мне об этом. Только необыкновенно сильные чары в состоянии действовать в вашем мире хоть каким-то образом. Следствие: чары, наложенные на твой меч, сотворены для более суровых обстоятельств. В нашем мире они сделались необыкновенно могучими. У меня возникли затруднения даже на начальном этапе исследований.

Я не мог понять природу их происхождения. Грубая сила твоего меча затрудняла мою работу — все равно что измерять море, черпая его чайной ложкой. Прости, я отвлекся.

Итак, что же я все-таки выяснил. На меч наложены два различных вида заклинаний. Первое охраняет меч и его владельца от чар врага. Ты был свидетелем этому, и не один раз. Я весьма сожалею о том, что не могу сказать, как именно эти чары были наложены на оружие.

Поскольку защитные чары меча столь велики, второе заклинание удалось выявить лишь косвенными методами. Боюсь, в данном случае результаты не вполне удовлетворительны. Это заклинание способно защитить не только того, кто носит на себе меч, но и весь его народ. Ни один видессианский маг не смог бы создать ничего подобного. Будь у меня сейчас меч твоего рыжеволосого друга, я мог бы предложить тебе более исчерпывающую информацию. Впрочем, думаю, возьми я в руки оба меча, я погиб бы на месте.

Прими мои извинения за то, что не могу рассказать больше. Не думаю, чтобы ты оказался в Видессе случайно. Но это лишь догадка. Я не могу подтвердить ее никакими доказательствами.

Добавлю, что один историк, которого мы оба хорошо знаем, разделяет мое мнение. Мы оба желаем тебе успеха! Благостью Повелителя Доброго Разума мы надеемся увидеть тебя снова.

Нейп».

Трибун не стал переводить для Гая Филиппа последние несколько фраз. Но на душе у него потеплело. У Алипии Гавры не было никакой возможности встретиться с ним открыто. Однако она предположила, что галльский меч вернется к трибуну и Марк получит письмо Нейпа.

Скомкав пергамент, Марк бросил его в море.

Гай Филипп осведомился:

— Ну и что толку знать, что меч заколдован? Ты ведь не колдун, чтобы возиться с заклинаниями.

— К сожалению. Будь я магом, я опалил бы бороду Земарка чарами.

— Поменьше болтай. Ты ведь не сможешь это сделать, — сказал Гай Филипп. — Вот тебе мой совет: пользуйся оружием как надо! Иначе ты не доживешь даже до встречи с Земарком. Берегись!

Он прыгнул к трибуну, направив острие гладия в грудь Марка. Скавр пружинисто отскочил. Моряки столпились вокруг, наблюдая за поединком.

Глава четвертая

Простое, черное как сажа знамя, некогда бывшее флагом бандитской шайки, ныне заставляло трепетать всю Пардрайю. Гордые каганы признали Варатеша главой только что поднявшегося Королевского Клана и прислали ему отряды, чтобы воевать с аршаумами. Несдобровать бы этим гордецам, вздумай они отказаться! И они об этом хорошо знали.

Варатеш ударил шпорами свою лохматую степную лошадку. Рядом широкой рысью несся громадный черный жеребец. Глядя на всадника в белых одеждах, возвышающегося на черном коне, Варатеш хмурился.

«Королевский Каган»! «Повелитель Степи»! Так называли теперь Варатеша. Авшар, как и остальные, громогласно именовал этими титулами бывшего вожака бандитов. Но и князь-колдун, и сам Варатеш слишком хорошо знали, что это ложь. Игрушка, которую дергают за веревочки! Орудие в руках колдуна!

Не будь Авшара, Варатеш до сих пор оставался бы жалким вожаком голодной стаи бандитов. Блохой, которая куснет и поскачет дальше, если не прихлопнут.

Иногда Варатешу хотелось, чтобы смерть настигла его поскорей. До встречи с Авшаром ему не раз приходилось убивать. Но даже тогда Варатеш еще не знал, что такое настоящее зло.

Он стал плохо спать. В кошмарах ему виделись раскаленное докрасна железо, обгоревшая плоть, крики ослепленных людей. И это он сделал сам, своими руками. Он отдал приказ, он участвовал в пытке. Но, пройдя через ужас, он стал Королевским Каганом, и теперь одно его имя наводило страх.

Авшар хмыкнул. Его смех был ледяным, как воды зимней реки. Под порывами ветра за спиной князя-колдуна развевался белый, как саван, плащ. Черный конь нес всадника на юго-запад.

— Мы разобьем их, — проговорил колдун, усмехаясь. Он говорил на языке хаморов без малейшего акцента, хотя и не был кочевником. Варатеш знал, что скрывается под просторными белыми одеждами. Лучше бы ему никогда не видеть этого!

— Да, мы разобьем их, — повторил Авшар. — Они заплатят за оскорбление, нанесенное Родаку, а значит, и тебе, о мой повелитель.

Колдун легко и естественно назвал Варатеша «повелителем», но это не могло обмануть бандита. Игрушка! Орудие! Эти слова жгли мозг Варатеша.

Авшар добавил:

— Твои отважные воины и мои хитроумные чары навсегда развеют сказку о неуязвимости «непобедимых аршаумов».

При звуке этого голоса, в котором слышалась неутолимая жестокость, Варатеш содрогнулся. Но логика колдуна была безупречна. Аршаумы шли через Пардрайю, несмотря на запрет, исходивший от Великого Кагана. Что же, он, Варатеш, — глупая овца или несмышленый мальчишка, чтобы эти аршаумы не обращали на него никакого внимания?

— Предвещает ли гадание удачу? — спросил Варатеш.

Авшар обратил на кочевника свой страшный взор. Варатеш отшатнулся.

С леденящим душу смешком князь-колдун ответил:

— Какое мне дело до суеверий? Я не энари, Варатеш! Я не жалкий трясущийся в экстазе шаман, что испуганно всматривается в будущее. Будущее я создаю сам!

* * *

— Что предвещают приметы? — Сам того не зная, Горгид повторил вопрос Варатеша. Большой скептик, грек слабо верил в предсказания, но чудеса нового мира заставили даже упрямого Горгида усомниться в некогда непоколебимом рационализме.

— Скоро узнаем, — отозвался шаман. Голос звучал приглушенно из-под страшной оскаленной демонской маски.

Протянув руку, энари взял тоненькую палочку из ивовой древесины. При этом движении множество полосок бахромы, нашитых на шаманскую одежду, пришло в движение. Сняв с пояса кинжал, Толаи разрезал палочку на две части.

Вожди аршаумов окружали верховного шамана.

— Дай руку, — молвил Толаи, обращаясь к Аргуну. Каган безмолвно повиновался. Он даже не дрогнул, когда шаман сделал надрез на его пальце.

Размазав кровь Аргуна по одной из половинок, Толаи пояснил:

— Это будет обозначать нас.

Он вонзил вторую палочку в землю Пардрайи, испачкав ее почвой.

— А это — хаморы.

— Я могу дать свою кровь, если нужно, — предложил Батбайян.

Из-под неподвижных губ маски прозвучало:

— Мне следовало бы добавить: хаморы, являющиеся нашими врагами.

Батбайян слегка покраснел.

Толаи заключил:

— Довольно разговоров! Посмотрим, что скажут нам духи — если они смогут ответить мне.

Шаман взял барабанчик, края которого были покрыты такой же затейливой бахромой, как и его одежда. Встав, Толаи принялся тихо постукивать по натянутой коже. Глухие удары словно исходили из недр земли. Они звучали в унисон протяжному монотонному пению Толаи. Шаман тянул без слов, выплясывая вокруг двух палочек — сначала медленно и осторожно, затем все быстрее.

Пляска стала стремительной. Шаман подпрыгивал все выше, метался вправо-влево все резче. Теперь он не замечал собравшихся вокруг вождей.

Вот хриплый голос выкрикнул что-то на непонятном языке. Звук послышался на высоте примерно трех метров над головой шамана. Ему ответил другой голос, высокий, похожий на женский.

От неожиданности Горгид подскочил. Скилицез прошептал побелевшими губами молитву и очертил круг у сердца. Сперва Горгид подумал, что это сам шаман разговаривает под маской на два голоса, но тут оба голоса зазвучали одновременно. Ни один шутник не смог бы этого сделать.

Толаи исступленно вертелся по кругу.

— Покажи мне! — закричал он.

Удары барабана гремели, как раскаты грома.

— Покажи мне! Покажи мне! Покажи мне!

Первый голос ответил грубо и резко. Демон явно отказывал в просьбе.

— Покажи мне! Покажи мне! Покажи мне!

Теперь целый хор голосов присоединился к шаману:

— Будущее! Покажи мне будущее!

Гневный вопль чуть не оглушил Горгида. Внезапно настало мертвое молчание.

— Вы только поглядите! — воскликнул Виридовикс. А Ирнэк удовлетворенно произнес:

— А!

Обе палочки, одна красная от крови Аргуна, вторая темная от земли, поднимались, как живые существа. Они медленно двигались по воздуху, пока не повисли на высоте половины человеческого роста. Затем замерли.

Аршаумы напряженно смотрели на них. От изумления Виридовикс разинул рот.

Как атакующая змея, черная палочка устремилась к красной. Палочка, вымазанная кровью, в ответ атаковала противника. Вдруг обе замерли, словно заколебавшись, и медленно опустились вниз, время от времени пытаясь наброситься друг на друга. Окровавленная поднялась над своей противницей и так зависла.

Аршаумы радостно закричали, но тут же прикусили язык: внезапно красная палочка откатилась в сторону.

И снова у вождей вырвался громкий крик, на этот раз — испуганный и недоуменный. Кровь внезапно исчезла с поверхности древесины, а палочка разломилась на три части.

Наблюдая за вождями аршаумов, Горгид пришел к выводу, что во время прошлых гаданий шамана ничего подобного они не видели.

В этот миг «хаморская» палочка также разломилась, но на двенадцать кусков. Некоторые вспыхнули ярким пламенем. Самый большой обломок исчез.

Потеряв сознание, Толаи рухнул ничком. Горгид успел подхватить шамана прежде, чем тот коснулся земли. Сорвав маску с лица шамана, грек мягко похлопал его по щекам. Толаи застонал и медленно пошевелился. Склонившись над Толаи, Ариг прижал к его губам бурдюк с кумысом. Толаи закашлялся и открыл глаза.

— Еще, — просипел он.

— Ну? — сказал Ирнэк. — Такого предсказания мы еще не видывали. Что оно означает?

Толаи смахнул со лба холодный пот. Шаман был настолько бледен, что даже темный цвет кожи не мог этого скрыть. С большим трудом Толаи сел.

— Эту головоломку вы должны разрешить сами, — проговорил он, вздрогнув от ужаса. — Я не могу разъяснить вам, что именно вы видели. Эта магия намного сильнее моей. Она окутала мои чувства туманом, она едва не вышибла из меня дух. Я был точно хорек, гнавшийся за мышью и не заметивший медведя, пока тот не поддал ему лапой.

— Авшар! — тут же сказал Горгид.

С этой догадкой Батбайян и Виридовикс едва не опередили его.

— Не могу сказать наверняка. Не думаю, чтобы проклятый колдун вообще чувствовал мое присутствие. Будь это так, от меня остался бы лишь хладный труп. Я никогда еще не соприкасался с такой страшной магией. Черный ледяной туман… Холодный, влажный, смертоносный… — Толаи провел рукой по липу, пытаясь стереть память об этом жутком прикосновении.

Внезапно Скилицеза охватил ужас. Офицер выкрикнул имя Скотоса и снова обвел круг вокруг сердца. Пикридий Гуделин, не имевший обыкновения призывать Божество всякую минуту, последовал примеру Скилицеза.

Горгид не разделял веры видессиан, но описание Толаи действительно в точности совпадало с атрибутами дьявольского противника Фоса. Грек нахмурился.

— Ну и что? — сказал Аргун. Для него и Фос, и Скотос были лишь пустыми словами. — Скотос? Какой-то дух, которому поклоняетесь вы, видессиане? Какое отношение он имеет к нашей степи? Здесь не его дом. Лучше бы ему поберечься!

— Мы не поклоняемся Скотосу! — сурово произнес Скилицез и начал развивать идею единого универсального божества.

Горгид оборвал его:

— Авшар — не бог и не дух. Когда Скавр в Видессе сразился с ним на мечах, из ран Авшара текла кровь. И в конце концов Скавр побил его.

— Это правда, — подхватил Ариг. — Я был при этом. В тот день мы с тобой и встретились, Вридриш, — помнишь? О! Два высоких воина, и каждый мастерски владеет мечом!

— Увы! Я слишком рано ушел с пирушки и не видел поединка, — сказал кельт. — Тем хуже для меня. Я удрал с глупой девкой. Вместо того чтобы полюбоваться отличной схваткой, я убил время с какой-то неуклюжей шлюхой.

Ирнэк задумчиво проговорил:

— Не люблю я идти вперед совершенно вслепую.

— Когда дело касается битвы, узнать смысл предсказания всегда непросто, — возразил Толаи. — Сильные чувства сражающихся затемняют даже глаза духов. Черные дьявольские чары окружают будущую битву, закрывают ее густыми тенями. Скоро мы без всяких предсказаний узнаем всю правду, так что нам больше не придется ломать себе голову над этой загадкой.

* * *

Разведчики Аргуна заметили приближающуюся армию врага, когда она находилась на расстоянии целого дня пути к северо-востоку от аршаумов. В любом другом случае такое заблаговременное предупреждение принесло бы большое преимущество, но когда речь шла об Авшаре и его колдовстве, все это не имело большого значения.

Готовясь встретить передовые отряды Варатеша, аршаумы развернули боевые порядки. Они были, как заметил Виридовикс, куда более организованны, чем хаморы. Хаморы воевали кланами, семьями или просто каждый сам по себе. Каждая небольшая группа имела своего вождя.

Аршаумы делили кланы на небольшие подразделения по десять человек; десятки объединялись в сотни, сотни — в тысячи. Каждое подразделение имело командира, так что приказы передавались быстро и исполнялись с точностью, поразившей кельта.

— Да им самое место в римском легионе! — сказал Виридовикс Горгиду почти жалобным тоном, когда отряд кочевников Аргуна разбился по команде на взводы и снова перестроился в один отряд. Построение происходило в полной тишине. Приказы отдавались черно-белыми сигнальными флагами.

В ответ грек только хмыкнул. За свою жизнь он повидал сражений больше, чем мог или хотел припомнить. Но при этом он всегда оставался только врачом, надежно укрытым от опасности за стальными рядами легионеров.

Оказавшись в армии аршаумов, Горгид был обречен взять в руки оружие. Среди кочевников не мог находиться человек, который не принимал бы участия в сражении. Даже Толаи брал в руки лук и саблю и сражался наравне с остальными.

Горгид педантично осмотрел свои доспехи и оружие. Он убедился в том, что гладий хорошо заточен, панцирь из твердой, как камень, кожи и маленький круглый щит не имеют уязвимых мест, а подпруга хорошо затянута.

— Из тебя еще получится хороший воин, — одобрительно заметил кельт. Виридовикс мог легкомысленно относиться почти ко всему, но только не к оружию. Здесь он мог дать фору даже дотошному греку.

— Не приведи бог! — отозвался Горгид. — Но если что-нибудь случится, винить в этом мне придется только самого себя.

Он ощущал холодок, бегущий по спине, и одновременно с тем — теплоту в груди. Отчасти это было вызвано возбуждением, отчасти — желанием так или иначе покончить с предстоящей опасностью. И это было совсем не похоже на то чувство, которое он обычно испытывал перед боем, оставаясь просто врачом легиона. Прежде Горгид переживал лишь отвращение к предстоящей бойне.

Это возбуждение, такое новое и незнакомое, отчасти устыдило грека. Когда он попытался рассказать об этом Виридовиксу, тот понимающе кивнул.

— У меня тоже так было, и не раз. Жажда крови — это жарче сжигающей горячки, крепче вина, слаще поцелуя красавицы… — Виридовикс оборвал фразу и помрачнел, вспомнив Сейрем. — И если бы твое искусство исцеления могло излечить человека от этого жестокого чувства, то лучшего и желать нельзя!

— Так ли? — Горгид покачал головой. — Но если мы все исцелимся от жажды убийства, то как нам защищаться от убийц и захватчиков?

Кельт потянул себя за длинный ус.

— Убирайся к воронам, трепло! Мы с тобой уже десять раз обежали вокруг дерева. Теперь ты будешь доказывать мне, что в войне есть своя необходимость! А я хочу лишь одного: чтобы войнам настал конец. Гай Филипп, этот угрюмый вояка, ржал бы до рези в животе, если бы мог услышать нас.

— Думаю, Гай Филипп сказал бы, что наш спор не стоит и выеденного яйца. Не слишком-то он любит долгие разговоры о том, что «правильно», а что «неправильно». Он принимает жизнь такой, какова она есть. Гай Филипп умеет приспособиться к обстоятельствам и при этом не умничать. Римляне всегда таковы. Раньше я частенько думал: что это — величайшая мудрость римлян или же их проклятие?

Несколько отрядов аршаумов выступило вперед, оторвавшись от основной армии. Они желали схлестнуться с хаморами и проверить их на прочность в первой стычке. Некоторые аршаумы держали пари, что одного их вида будет достаточно, чтобы рассеять хаморов Варатеша.

Батбайян молчал. Его раздирали противоречивые чувства. Он хотел надеяться на то, что аршаумы окажутся правы и хаморы побегут… И в то же время не мог не гневаться, слыша, как потешаются над его соплеменниками.

Передовой отряд вернулся задолго до того, как сгустилась темнота. Несколько человек вели коней без седоков. Пятеро были ранены. Пока разбивали лагерь, аршаумы забросали своих товарищей вопросами.

— Было странно. Непонятно, — сказал один из разведчиков. Он стоял неподалеку от Горгида, так что грек слышал каждое слово. — Мы столкнулись с несколькими отрядами «косматых». Такие же передовые части, как наша. Первый отряд пустил в нас несколько стрел и удрал. Но второй сражался, как одержимый. — Аршаум почесал в затылке. — Так чего же нам ожидать?

— М-да, не густо, — проворчал Виридовикс. — Ну да ладно. Скоро мы и без того всё будем знать. Вот уж точно!

* * *

Багровый свет ночных костров освещал лежавших на земле обнаженных кочевников. Их было с десяток. Они не были связаны, однако не могли пошевелиться. Одни хаморы наблюдали за ними со страхом, другие ухмылялись.

— Смотрите, какова награда за трусость! — сказал Авшар. Голос князя-колдуна звучно гремел, разносясь по всему лагерю.

Авшар сделал два быстрых и в то же время плавных движения руками. Рукава его просторного белого одеяния развевались, как крылья.

Раздался душераздирающий крик. Один из беспомощно распластавшихся на земле хаморов застонал от боли, когда его руки — сперва одна, а потом и другая — выскочили из суставов.

Затем послышался еще один дикий крик. Нога второго кочевника вывернулась из сустава и отлетела в сторону, как сорванная ветром ветка.

Варатеш до крови прикусил губу, едва заслышав крики несчастных. Вождь бандитов и сам не был новичком в таких делах. Для достижения своих целей он нередко прибегал к жестокости, однако никогда не наслаждался ею, как Авшар.

Крики перешли в протяжные слабеющие стоны. Хлынула кровь. Голоса умирающих стали затихать — на этот раз навсегда.

Наконец настала мертвая тишина.

Авшар сказал:

— Похороните эту падаль. Урок окончен. Вы получили хорошее предостережение на будущее.

Собравшись с духом, Варатеш обратился к князю-колдуну:

— Это было чересчур жестоко. Так ты только вызовешь ненависть к нам обоим.

Насытившийся кровавым зрелищем, Авшар усмехнулся. Варатеш с трудом удержался, чтобы не бежать от него прочь.

— Это только взбодрит их, — беспечно сказал колдун, жадно поглядывая на искалеченные трупы. — Пусть ненавидят, лишь бы боялись. Завтра аршаумы позавидуют этим негодяям. Я проделал сложную работу, зато заклинания мои надежны.

* * *

Кровь из раны над бровью стекала по лицу конного разведчика, но он, казалось, не замечал этого.

— Если они будут двигаться с той же скоростью, — устало сказал он Аргуну, — то будут здесь через час.

Каган кивнул:

— Спасибо, друг.

Разведчик развернул коня и поспешил к своему отряду.

— Мне тоже пора к моим, — сказал Ирнэк. — Удачной охоты!

— Ну, Толаи, — обратился к шаману Аргун, — ты готов?

— Уже давно. — Шаман улыбнулся. Маску демона он держал под мышкой. День выдался теплым и солнечным, а Толаи не хотел взмокнуть от пота, нацепив маску слишком рано. — Я начну, когда захочешь. Будем надеяться, что заклинания сработают. Если же нет… — Он пожал плечами.

— Надеюсь, что они не сработают! — вмешался Дизабул. — Я хотел бы одолеть врага в честном рукопашном бою! Резня будет страшнее, если мы порубим их саблями!

Дизабул взмахнул рукой, как мечом. Его глаза загорелись волчьим огнем.

— Страшная резня будет и среди наших людей, болван! — ответил Ариг. — О них и следует думать в первую очередь!

Дизабул вспыхнул, но, прежде чем ссора между братьями разгорелась не на шутку, Аргун быстро заговорил с видессианами:

— Ну, мои союзники, примете ли вы участие в битве?

Скилицез кивнул, быстро и уверенно. Гуделин наклонил голову с неохотой. Толстый чиновник никогда не скрывал своего отвращения к военному делу. Агафий Псой потянулся через плечо, взял из колчана стрелу и положил ее на тетиву лука. Что касается Батбайяна…

— Сегодня я полностью на стороне Дизабула, — сказал молодой хамор. Его единственный глаз горел огнем, как у хищника, поджидающего добычу.

— И я. Прости уж, милый Ариг, — подхватил Виридовикс. Прикрыв глаза рукой от яркого солнца, кельт оглядел степь, ожидая появления передового отряда хаморов. — Сегодня я хочу отомстить!

— Нам вполне хватит просто победы. Неважно, какими средствами она будет достигнута, — сказал Горгид. — Наша основная цель — Йезд. Мне хотелось бы, чтобы эта битва была выиграна малой кровью. Чем меньше потерь мы понесем сейчас, тем сильнее будет наша армия, когда мы подойдем к Машизу.

Греку пришлось приложить некоторые усилия, чтобы голос его не дрожал. Сердце билось учащенно, в горле застрял ком. От многих солдат Горгид слыхал, что эти неприятные ощущения исчезают, когда дело действительно доходит до битвы. Он ждал начала сражения, надеясь, что ветераны не лгут.

На левом фланге громко загудели трубы. Качнулись вверх-вниз сигнальные флаги.

— Они увидели неприятеля! — воскликнул Ариг, пристально вглядываясь в сигналы флажков. — Ирнэк отходит. Они, должно быть, обошли его с флангов.

— В таком случае крыло хаморов оголится, и мы сможем атаковать их, — отозвался Аргун. Каган махнул знаменосцу, и тот еще выше поднял на длинном копье черный кафтан Боргаза.

Сигнальщик взмахнул флагами, и армия двинулась на запад. Большой барабан отбивал глухие удары. Барабанщик, неподвижно сидящий на телеге, подвергался большой опасности. Он был едва ли не единственным аршаумом, защищенным кольчугой.

— Вперед! — крикнул Аргун. Начало боя пьянило старого кагана.

Горгид дернул поводья своей лошади, и она понеслась вперед за остальными. Только Толаи и другие шаманы остались на месте. Они занимались последними приготовлениями.

Виридовикс придвинулся поближе к греку.

— Довольно долго ты будешь для них бесполезен, — предупредил он. — Сперва в дело вступают лучники. А потом начнется рукопашная. Тогда гляди — не оплошай!

Горгид нетерпеливо наклонил голову в знак согласия. Ему уже доводилось видеть нечеловеческую меткость лучников.

Впереди показались движущиеся точки. Кто это скачет — друзья или враги?

У аршаумов, в отличие от грека, сомнений не возникло. Одним слаженным движением они натянули тетиву до уха и пустили первые стрелы. Иным пришлось откинуться в седле назад, такой тугой была тетива.

Кони и всадники валились наземь, убитые врагами, которых они даже не успели увидеть.

Глаза Горгида расширились. Стрелять по неподвижной мишени — это одно, но поражать на таком расстоянии движущуюся цель, да еще на скаку, с седла… Да, это было нечто совсем иное!

Однако хаморов было слишком много, чтобы стрелы могли истребить их всех. У самого уха Горгида свистнула вражеская стрела. Затем пролетело мимо еще несколько. Один из солдат Псоя вскрикнул и схватился за ногу. Неподалеку с седла рухнул аршаум. В горле у него застряла стрела.

Горгид внезапно понял, что имел в виду Виридовикс. Он выхватил меч и выкрикнул проклятие Варатешу. К несчастью, греку пришлось бессильно ждать, пока противник подойдет ближе.

Враждующие стороны стремительно опустошали колчаны. То и дело отряды из нескольких лучников молниеносно приближались к врагу, выпускали град тяжелых длинных стрел и тут же неслись прочь. С более дальнего расстояния кочевники посылали более легкие стрелы с тонкими и острыми, как иглы, наконечниками. Эти стрелы были не столь смертоносны. Тяжелые же пробивали даже металлический доспех.

Степная война развивалась в постоянном движении. Римлянам с их точными маневрами и правильными передвижениями пехотных частей здесь просто не нашлось бы места. В отступлении степняки не усматривали никакого позора. Наоборот, зачастую это был лишь маневр, цель которого — завлечь врага в ловушку.

Аршаумы с их более крепкой дисциплиной и умелой системой командования владели этой хитрой игрой лучше, чем хаморы. То и дело они пускались в притворное бегство, а затем обходили врага с флангов полумесяцем и отсекали вырвавшихся вперед хаморов от основных сил.

Битва стала еще более жестокой. Попавшие в окружение хаморы отчаянно пытались пробиться к своим товарищам.

Пришпорив лошадь, Виридовикс помчался туда, где схватка кипела наиболее яростно, и тут же столкнулся с хамором, истекающим кровью. Хотя щека и плечо кочевника были рассечены, он продолжал сражаться. Его лицо казалось сплошной маской боли и ярости. С криком хамор замахнулся на кельта, пытаясь поразить его ударом сверху, а потом сделал выпад, который едва удалось отбить. Враги обменялись несколькими ударами.

Длинный меч Виридовикса давал кельту некоторые преимущества, но превосходство кочевника в мастерстве управления конем сводило это преимущество фактически на нет. Хамор без всяких усилий направлял коня одним движением коленей и легко удержался в седле, когда один из выпадов Виридовикса заставил его покачнуться.

Кельта спасла лишь сила его рук. Иначе он не удержал бы яростного удара кочевника. Сабля разрезала штанину, и кельт почувствовал, как холодное лезвие коснулось кожи.

В этот момент в бок лошади хамора впилась стрела. Животное взвилось на дыбы. Всадник отвлекся от противника — его силы были направлены на то, чтобы удержаться в седле. Прежде чем он обрел равновесие, меч Виридовикса перерубил ему горло. Хамор рухнул на траву. На его лице навсегда застыло выражение недоумения и ужаса.

Кельт не почувствовал того свирепого возбуждения, которого так ожидал, когда ввязывался в битву. Он ощутил лишь удовлетворение от того, что по-прежнему хорошо делает свою работу. Но радость так и не пришла.

— Что ж, мне пришлось это сделать, ничего не поделаешь, — сказал он самому себе. Затем он на мгновение замер, недовольный таким ходом мыслей. — Чтоб меня разорвали боги! Похоже, я превращаюсь в римлянина!

Гуделин вступил в поединок с хамором, который был еще толще, чем чиновник. Однако тучный кочевник оказался умелым бойцом. Бюрократу приходилось туго. Хамор легко отбивал неуклюжие выпады Гуделина и уже успел несколько раз несильно кольнуть имперца. Пока что удача сопутствовала видессианину и уберегала его от гибели.

— Да не целуйся ты с ним, Пикридий, во имя Фоса! — взревел Панкин Скилицез. — Руби, руби!..

Но суровый видессианский офицер был поглощен схваткой с врагом. У него не было никакой возможности прийти Гуделину на помощь.

Бюрократ плотнее сжал зубы, когда еще один скользящий удар зацепил его ногу.

Горгид пришпорил лошадь и галопом помчался к Гуделину. Хамор бросил беглый взгляд в сторону нового врага. Завидев бородатое лицо, он принял грека за одного из людей Варатеша и решил, что тот скачет на подмогу, желая добить врага. Хамор осознал свою ошибку как раз вовремя, чтобы успеть отбить выпад Горгида.

— Да кто ты такой, кусок овечьего дерьма? — заорал он в гневе, нанося врачу удар по голове.

Хамор был сильным человеком. Но Горгид привык иметь противником Виридовикса и потому удержал удар. Затем он снова сделал резкий выпад, вложив в этот колющий удар всю силу своего тела. Глаза хамора расширились, когда гладий проткнул жесткую кожу панциря и вошел между ребер. Раненый успел нанести греку рубящий удар саблей, но в этой атаке уже не было мощи. Алая кровь запузырилась у ноздрей хамора. Он вдохнул, и изо рта у него хлынула кровь. Кривая сабля выпала из ослабевшей руки. Глаза хамора побелели, и он рухнул с коня.

— О, ты очень храбро бился! — крикнул Гуделин, размахивая саблей и чуть не отрубив Горгиду ухо.

Врач уставился на свой окровавленный меч. Легионеры, похоже, оказались правы. Ни для страха, ни для размышлений времени попросту не остается. Тело реагирует автоматически — и вот уже враг лежит на земле мертвым.

Горгида наконец вырвало.

Кислый привкус еще держался у него во рту, когда другой кочевник, пытаясь вырваться из окружения, вдруг с мрачной решимостью стал наступать на грека. Глаза Горгида были полны слез, его мутило, но тем не менее он успел поднять щит, отражая натиск хамора. Щит треснул, и его пришлось отбросить в сторону.

Второй противник Горгида умел защищаться от колющего удара не больше, чем первый, однако на этот раз Горгид бил не так точно. Кочевник покачнулся, схватившись за кровавую рану на плече. Грека охватил гнев, когда он понял, что противник его остался жив.

Уличив себя в кровожадности, Горгид ужаснулся.

Рукопашный бой шел уже по всей линии фронта. Колчаны опустели. Если у аршаумов и имелось какое-то преимущество, то оно оказалось незначительным. Бандиты Варатеша — повелители степи — бились с яростью обреченных, которым было нечего терять. Кланы, которых силой вынудили примкнуть к банде Варатеша, держались менее мужественно. Однако вид громадной фигуры в белых развевающихся одеждах, восседающей на крупном черном жеребце, оставался для них немой угрозой. Хаморы знали: бегство равнозначно страшной гибели от рук Авшара, и потому предпочитали биться насмерть.

Виридовикс зарубил еще одного противника. Наблюдая за тем, как тот валится с седла, кельт чуть было не пропустил второго врага — тот был вооружен легким копьем.

У хамора было преимущество над кельтом: копье оказалось длиннее галльского меча. К счастью для Виридовикса, всадник находился слишком близко и не мог набрать скорости для атаки. Поэтому он просто ткнул копьем, целясь в лицо кельта. Виридовикс пригнулся и, подхватив копье за древко, сильно дернул. Первый удар меча перерубил древко пополам. Кочевник едва не перелетел через голову лошади. Удерживая равновесие, хамор широко взмахнул руками. Виридовикс нанес ему удар. Хамор дико вскрикнул и рухнул на землю. Половина его лица была снесена мечом.

Батбайян прикрыл изуродованный глаз меховой шапкой, сдвинув ее влево. Теперь он не отличался от любого другого хамора. Гибкий и стремительный, как змея, Батбайян наносил удары саблей и исчезал прежде, чем жертва успевала понять, от чьей руки гибнет. Когда трое аршаумов напали на Батбайяна, не узнав его, он на мгновение приподнял шапку. Они тотчас же отступили, узнав страшный шрам.

Ариг был весь забрызган чужой кровью.

— Мы тесним их! — прокричал сын кагана на полном скаку.

Левый фланг Варатеша стал подаваться назад. Это отступление не было обманным маневром. То здесь, то там хаморы выскакивали из боя и уносились к северу, спасая свою жизнь. Другие продолжали упрямо сражаться. Но хаморы больше не могли сдерживать более крепкую и дисциплинированную армию аршаумов.

Вдруг один из аршаумов рухнул навзничь — длинная стрела с черным оперением пронзила его насквозь. Почти сразу же упал еще один. Затем — еще. Две лошади наскочили на павшую. Поднялась суматоха.

За линией отступающих хаморов натягивал свой лук Авшар — смертоносный стрелок, не знающий промаха. Его колчан всегда был полон. Дальность полета его стрел превосходила даже ту, что показывали кочевники, а точность вызывала ужас.

Командиры аршаумов гибли от черных стрел один за другим. Наступление захлебнулось. Аршаумы стали медленно откатываться, словно убегающая от берега волна.

— Это и есть тот самый колдун? — спросил Аргун. Ноги кагана были еще слабы, но руки повиновались ему, как и прежде. Сидя в седле, Аргун сразил мечом не меньше десятка хаморов.

Вот еще один аршаум рухнул с седла. Черная стрела впилась ему в живот. Он забился в агонии и спустя несколько секунд затих.

— Да, это Авшар, — проговорил Горгид. Со странным чувством, в котором смешались ужас, ненависть и трепет, почти благоговение, грек смотрел на князя-колдуна, самозваную Немезиду Видесса. Высокая, облаченная в белое фигура, похоже, даже не замечала его. Одна за другой срывались с тетивы смертоносные стрелы.

— Кем бы он ни был, этот колдун, из лука он стреляет отлично, — сказал Аргун. Его непроницаемое лицо окаменело. Еще один аршаум захлебнулся кровавым кашлем. — Он перебьет нас по одному, если будет продолжать пускать свои стрелы. Против такого нам не продержаться.

Что касается Виридовикса и Батбайяна, то никакого трепета в их ненависти к Авшару не чувствовалось. Жажда мести пылала в их душах чистым, ярким огнем. Одним слаженным движением они пришпорили коней, готовые изрубить всех хаморов, что встанут между ними и колдуном. Однако аршаумы не поддержали их атаки. Галл и кочевник убили несколько врагов, но пробиться к Авшару сквозь ряды хаморов так и не смогли. Силы оказались слишком неравны.

Авшар узнал их и презрительно поклонился в седле, а потом еще и махнул им рукой. Затем он взял еще стрелу и двинулся в их сторону.

* * *

Варатеш тряхнул головой. Кровь стекала из раны на лбу и заливала глаза. Он страшно устал. Дыхание тяжело вырывалось из его груди. Варатеш опирался на седло. Лошадь его также была ранена. Руки вождя дрожали; сабля, которую он сжимал, казалось, налилась свинцом.

А этот Ирнэк был сущим дьяволом. Изрядно потрепанный отряд аршаумов, окруженный Варатешем на флангах, сумел перестроиться, выровнять боевую линию и ударить в ответ — с такой силой, что похолодела кровь даже бывалого бандита.

Один урок Варатеш извлек из этого: отступлению аршаумов никогда нельзя доверять, каким бы паническим оно ни казалось. Ошибка стоила ему раны над бровью; могла стоить и жизни.

Это случилось около полудня. С того времени Ирнэк больше не отступал. Его конники продолжали давить на Варатеша, выискивая слабые места и увеличивая бреши в строю хаморов. Хаморы не обладали той дисциплиной, которая отличала их врагов, и поэтому при отступлении были уязвимы. Еще несколько атак — и их строй легко будет сломан.

Варатеш подозвал к себе гонца, ненавидя себя за это. Он полагал, что сможет выиграть битву без помощи Авшара; он мечтал освободиться от власти колдуна. Но сейчас он находился на грани поражения. А Варатеш уже вкусил от сладкого пирога власти Великого Кагана. Он не собирался опять становиться изгоем — а это лучшее, на что он может рассчитывать, если битва будет проиграна.

Горькие слова душили Варатеша, однако он сумел выдавить:

— Скачи к Авшару. Скажи, пусть начинает.

* * *

— Убирайся, болван! — зарычал Авшар. — Если бы я всякий раз ждал разрешения от Варатеша, его дело было бы проиграно давным-давно. Пошел вон!

Испуганный хамор резко отвернул коня и ускакал. Князь-колдун забыл о нем еще до того, как тот скрылся из виду. Заклинания, над которыми работал Авшар, требовали полной сосредоточенности. Если бы этот глупый кочевник прервал его работу полчаса назад, даже его жизни не хватило бы для того, чтобы возместить потери.

Авшар вытащил из мешка, притороченного к седлу, большую ядовитую змею. Она бешено извивалась, норовя укусить мучителя, но колдун крепко держал ее позади головы. Его пальцы в железной перчатке стиснули гибкое тело змеи. Раздался сухой треск. Авшар бросил змею со сломанным позвоночником — она была еще жива — в небольшой костер. Пламя вспыхнуло ярче, пожирая добычу.

Авшар начал читать подготовительное заклинание, произнося нараспев слова на старинном диалекте и сопровождая их отточенными главными движениями. Ошибка, даже совершенная в самом начале, могла привести к катастрофе.

Облака закрыли солнце. Краем чувств, сейчас обостренных до предела, Авшар ощущал еще одну магическую силу. Крошечную по сравнению с той, которой обладал он сам. Она действовала где-то рядом. Когда магическая работа будет закончена, Авшар, пожалуй, позволит себе такую роскошь, как смех. Кто-то поблизости вызывает дождь. Надо же! Неужели враги думают, будто он настолько лишен воображения, чтобы повторить тот фокус со стенами огня? Тем хуже для них. Авшар даже в мыслях не имел ничего подобного. На этот раз оружие будет иным.

Как храм, возводимый кирпич за кирпичом, строилось здание заклятий. Колдун хмыкнул, довольный сравнением. Однако он не позволил себе отвлекаться. Спешка могла повредить работе. Можно упустить что-нибудь важное или допустить ошибку. Даже такому могущественному колдуну, как Авшар, нелегко давалось вызывание демонов. Контроль над созданиями ада требовал максимального напряжения воли. Если власть Авшара ослабнет хотя бы на миг, демоны разорвут его в клочья.

Авшар мог перечислить на пальцах обеих рук все случаи, когда он вызывал демонов ада, на протяжении долгих веков с того дня, как впервые признал господство Скотоса над миром. Ему доводилось заключать демона-убийцу в кинжал — демона, который должен был выпить до дна проклятую душу Скавра. Почему-то эта затея провалилась. А ведь несколько десятилетий назад подобные же чары сработали точно, как часы: демон уничтожил Вархана, последнего Царя Царей Макурана, и открыл эту страну для йездов.

Воспоминания растворились, как дым, когда могучая сила вызвала демонов из небытия. Создания ада забурлили в костре, ударяясь о невидимую преграду, созданную Авшаром на их пути. Колдун жестоко укротил их, наслав на них муки за то, что они осмелились бунтовать. Страшные вопли, полные мучительной боли, волной пробежали в мозгу колдуна.

Решив, что демоны наказаны достаточно, Авшар начал медленно и осторожно освобождать их из клетки. И вот демоны появлялись перед ним, один за другим. Каждый из них был слаб и мал. Такими же маленькими и ничтожными были бы осы. Но несколько сотен ос, собравшихся вместе, представляли собой грозную силу. Аршаумы рухнут, как деревья, подрубленные топором.

Авшар удовлетворенно потер бы руки, если бы не держал в ладонях белый порошок, который сейчас бросил в огонь. Костер вспыхнул ярким голубым пламенем. Ужасные голоса завопили из огня, завывая и требуя. Авшар успокоил их.

— Скоро, — сказал он. — Скоро.

В вышине раздался отдаленный рокот грома. Полил дождь. Несколько капель упало с небес здесь, несколько капель — там. Пульсирующее холодное пламя не погасло. Оно даже не зашипело под водой. Огонь в костре поддерживался не топливом, но железной волей колдуна. Авшар чувствовал, как сила выходит из его тела. Но и того, что у него еще оставалось, вполне достаточно.

Он поднял руки над головой и сделал сложный жест, после чего начал ритмично, словно в бреду, читать заклинание. Первый рой демонов сейчас вылетит и будет делать то, что им приказано.

Среди языков голубого пламени стала формироваться неясная тень. Она ворочалась из стороны в сторону, как слепая, пока не увидела колдуна. Тень низко поклонилась, признав в Авшаре своего повелителя. Авшар наклонил в ответ голову, но тут же предупредил ледяным тоном:

— Помни, кто я. Твоим братьям тоже лучше не забывать этого.

Демон сжался от злобы и страха.

* * *

Варатеш едва расслышал отдаленный гром. Он сражался с упорным аршаумом и наконец убил его ударом сабли. Темные облака поползли по небу и внезапно закрыли солнце. Варатеш не обратил на это внимания. Вероятно, какой-то побочный эффект магии Авшара. Бандитский вожак не собирался вдаваться в колдовские дела. Он даже думать об этом не хотел.

На щеку попала дождевая капля. Снова прогремел гром — на этот раз ближе и громче. Что-то упало Варатешу на шею. Машинально он смахнул это рукой. Ладонь стиснула что-то маленькое, мягкое и живое — существо в руке Варатеша задергалось.

Варатеш разжал пальцы. Замирая от страха, на ладони у него сидела зеленовато-коричневая древесная лягушка. Ее горло раздувалось и сокращалось.

Варатеш вскрикнул и отбросил крошечное создание как можно дальше, после чего несколько раз вытер руки о штаны из овчины.

Лягушки с их холодными липкими телами и тонкими голосами считались обиталищами душ умерших. Услышать кваканье считалось плохой приметой, но куда хуже — коснуться лягушки. Для хамора лучше смерть, чем встреча с этим омерзительным созданием.

Дрожа, Варатеш попытался выбросить из головы дурное предзнаменование. Но вот еще один лягушонок свалился с неба и шлепнулся на гриву коня, запутавшись в ней. Другой приземлился на колено Варатеша и скакнул в сторону прежде, чем он успел раздавить его.

Когда четвертая лягушка быстро проползла по его лицу и спрыгнула на землю, Варатеш сплюнул и моргнул несколько раз. Его замутило.

Другой хамор, отмахиваясь, как безумный, от настоящего ливня лягушек, потерял контроль над своей лошадью и налетел на Варатеша.

— Осторожней! — крикнул вождь. Он едва не упал с коня. Но кочевник даже не услышал его. Все еще отбиваясь от лягушек, он мчался, не разбирая дороги и не помышляя о врагах. Ухмыляющийся аршаум быстро зарубил его.

Только теперь — увы, слишком поздно! — Варатеш сообразил, что облака, сгустившиеся над головой, не были частью магии Авшара. Падая из туч настоящими потоками, лягушки сеяли среди хаморов хаос и панику. Некоторые воины бежали, крича от ужаса. Другие, как тот несчастный, что столкнулся с Варатешем, были слишком ошеломлены видом лягушек, чтобы помнить о собственной безопасности. Что ж, примета сбылась: лягушки принесли несчастье. Охваченные ужасом хаморы гибли один за другим — их легко рубили саблями и подстреливали из луков аршаумские воины.

Тех, кто остался крепок и решился воевать, оказалось совсем немного. И уж явно недостаточно для того, чтобы сдержать атаку аршаумов, бросившихся на смятенного врага.

Ярость уничтожила все страхи Варатеша. Он отчаянно ругался, пытаясь остановить испуганных, растерянных воинов.

— Стойте! — надрывался вождь. — Остановитесь, вы, грязные псы, вонючие шакалы, ублюдки!

Но они не останавливались. Ни призывы Варатеша, ни его сабля не смогли сдержать панического бегства. По двое, по трое, группами и целыми отрядами армия хаморов мчалась на север, к своим кланам, увлекая за собой и Варатеша.

* * *

Когда лягушки посыпались с неба дождем, а хаморы стали отступать, Виридовикс радостно завопил.

— Ты только погляди на этих милых ужасных лягушаток! — усмехался он. Несколько упали прямо на кельта. Виридовикс очень тепло отнесся к маленьким созданиям и любезно позволил им оставаться там, где они оказались. Здесь, на коне, лягушечки находились в безопасности, в то время как на земле их могли бы раздавить эти огромные страшные лошади.

Подъехав поближе к Горгиду, кельт хлопнул того по спине так сильно, что грек резко повернулся и схватился за рукоять меча, думая, что его атакуют.

— Да ты просто гений с твоими лягушками! — крикнул Виридовикс. — Ублюдки бегут, как глупые курицы с отрубленными головами, которые не знают, падать им на месте или слепо прыгать по двору! Теперь-то уж им конец!

— Похоже, — отозвался Горгид, наблюдая за тем, как двое хаморов столкнулись на полном скаку. Он снял лягушку со своей меховой шапки. — Толаи и его шаманы проделали неплохую работу, не находишь?

— И это все, что ты можешь сказать? — возмутился Вирндовикс. — Если на этом заканчивается твоя жизнерадостность, дружище, то ты — просто хладный труп! Где веселье? Где хвастовство? Где были бы Толаи и его колдуны, если бы не твоя хитрая выдумка?

— А, убирайся к воронам! — сказал Горгид. Но улыбка сама собой озарила его лицо. Строй хаморов был смыт дождем лягушек, как горсть соли сильным ливнем. — Бреке-ке-кекс! — весело закричал грек. — Коакс! Коакс!

Виридовикс удостоил его странным взглядом:

— Это что? Это так разговаривают лягушки у вас в Греции? Дай мне любую кельтскую жабку, она тебе быстренько квакнет — и дело с концом.

У Горгида не было времени ответить какой-нибудь ядовитой репликой. К ним неслись трое хаморов. Это были три крепких воина, решивших пожертвовать собой ради того, чтобы дать своим товарищам возможность спастись.

Горгид узнал Родака, сына Папака. Бывший посол пришпорил лошадь и помчался вперед, крича:

— Варатеш! Варатеш!

Все, что успел сделать Горгид, — это ускользнуть от вихревой атаки Родака. Сейчас греку было не до колющего римского выпада мечом и иных премудростей фехтования. Он вскрикнул, когда хаморская сабля прочертила кровавую полосу на его руке. Затем голова Родака вдруг соскочила с плеч и покатилась по земле.

Горгид увидел Батбайяна. Пока труп еще содрогался в агонии, сын Таргитая бросился наперерез к следующему бандиту и отсек ему кисть левой руки. С громким воплем хамор зажал рану правой рукой, пытаясь остановить кровь. Он резко повернул коня и погнал назад, спасая свою жизнь.

Батбайян галопом подлетел к Виридовиксу, чтобы помочь тому разделаться с третьим бандитом. Лягушки не страшили Батбайяна. Он пережил гибель своего клана, пытки, смерть семьи.

Виридовикс зарубил своего противника прежде, чем Батбайян оказался рядом. Молодой хамор обернулся и посмотрел на штандарты армии Варатеша. Они колебались. Одни бежали в одном направлении, другие — в противоположном, третьи метались по полю, как будто знаменосцы были одержимы лихорадкой.

— Я знаю эти кланы, — проговорил Батбайян. — Они не могут все быть негодяями. Клан Рыси, клан Четырех Рек, клан Пятнистых Лошадей, Сокола… — Он пришпорил коня и поскакал к хаморам, крича: — Сюда! Ко мне! Поднимайтесь против Варатеша и его грязных бандитов! Мы — Волки! — И он испустил дикий вой, который был когда-то кличем его клана.

Холодок пробежал по спине Виридовикса. Один только Батбайян мог сейчас вспомнить этот клич. Хотя — нет… Остался еще один человек из клана Волка! Разве они с Таргитаем не смешали кровь, как братья? Виридовикс откинул голову назад и завыл, подхватив крик Батбайяна.

— Волки! Вы слышите меня? Волки!

Он помчался вслед за Батбайяном. Даже в момент всеобщего замешательства многие хаморы обернулись на эти голоса. Волна бегущих в панике хаморов показалась с юга. Их преследовали аршаумы.

— Ирнэк! — сказал Ариг. — Он окружил их.

— Да, — согласился его отец. — Если мы нанесем удар сейчас, мы полностью окружим их.

Аргун вырвал из рук знаменосца знамя — воздетый на копье кафтан Боргаза — и указал им на отступающих в беспорядке хаморов. Новая волна беглецов смешалась с отдельными отрядами, все еще пытавшимися сражаться.

Следом за Батбайяном и Виридовиксом аршаумы клана Серой Лошади устремились в атаку.

* * *

Когда с неба упала первая лягушка, Авшар подумал было, что это еще одна шутка природы, и раздавил ее сапогом. Затем упало еще несколько, потом — целая пригоршня. В нескольких сотнях метров от него шум битвы стал меняться. Князь-колдун поднял голову, насторожившись, как старый волк, почуявший перемену ветра. Едва лишь он отвлекся, как демон, брошенный в колдовской огонь, как в клетку, попытался вырваться на свободу. Авшар покачнулся.

— Хочешь испытать меня? — заревел он громовым голосом, обрушив свою ярость на мятежного демона.

Тот противился, но в огне не мог объединить все силы дьявольского роя. Его товарищи были отделены от него волей Авшара. Колдун отбил атаку демона и стал хлестать его с яростью, удивившей даже его самого. Последним движением, в которое он вложил всю свою ненависть, князь-колдун обрубил нити, соединяющие вожака стаи демонов и его подчиненных. Ошеломленный, испуганный и одинокий, демон стонал и выл.

— Ты заслужил худшего, подлый червяк! — прошипел Авшар. Заклинание, которое соединило бы демона с остальным роем и заставило их выполнить приказ Авшара, было готово, но времени читать его уже не осталось.

Пока Авшар сражался с демоном, битва подошла к концу. Хаморы мчались прочь, слишком напуганные лягушками и аршаумами, чтобы устрашиться еще и колдуна. И сами аршаумы находились всего в сотне метров от Авшара. Они были злы, сильны, полны ненависти, они мчались к нему, чтобы отомстить за проклятые черные стрелы, убившие сегодня столько храбрых воинов.

Авшар сжал кулаки. Гнев едва не задушил его. Его, князя-колдуна, побило какое-то грошовое камлание жалкого шамана! Но он пережил за свою бесконечную жизнь слишком многое, чтобы поддаться сейчас соблазнительной страсти гнева.

Авшар вскочил на своего черного скакуна. Длинный меч вышел из ножен. Если нельзя пустить в ход магию, то остается холодная сталь.

Хотя… Колдун поднял меч. Голубые огоньки дьявольского костра погасли. Демон вышел на свободу. Авшар указал мечом на восток.

— Убей вождя этого проклятого сброда, и я позволю тебе соединиться с твоими собратьями.

Когти демона жадно сжались. Его узкие глаза горели ужасом и одиночеством. Он поднялся в воздух на тонких перепончатых, как у летучей мыши, крыльях и закружил в поисках жертвы.

Князь-колдун уже не смотрел на него. Он мчался галопом на юг. Хаморы были теперь всего лишь негодным орудием, о котором следовало забыть. У Авшара в запасе имелись другие.

* * *

Виридовикс не обращал внимания на светящиеся золотым огнем символы друидов на галльском клинке. Золотистые искорки пробегали по зачарованному мечу с того момента, как Толаи и его шаманы начали свое колдовство.

Кельт столь усердно выкрикивал боевой клич Волков, что в конце концов охрип. Горло точно песком присыпало. Несколько раз он слышал ответные крики. Затем увидел двух хаморов, замахнувшихся друг на друга топорами. Армия Варатеша, скрепленная лишь страхом, при первом же поражении рассыпалась.

Как будто одной мысли было достаточно, чтобы притянуть Варатеша, точно магнитом, показался бандитский вожак. Виридовикс заметил его всего в двадцати метрах от себя.

Варатеш встретился с ним глазами. Виридовикс поднял меч, вызывая его на бой. Варатеш кивнул и повернул коня, ударив саблей плашмя по плечу одного из своих воинов:

— Прочь с дороги! Это наш бой!

Они настороженно двигались друг другу навстречу — каждый хорошо знал силу противника. Будь сражение пешим, Виридовикс был бы уверен в исходе. В поединке на мечах кельт был куда более опытным бойцом, нежели кочевник. Но хамор всю жизнь провел в седле, и это сводило на нет почти все преимущества кельта.

Уверенный в своем искусстве наездника, Варатеш первым нанес удар, целя в голову кельта. Виридовикс с легкостью отбил его. Бандит отсалютовал ему саблей.

— Как жаль, что все должно закончиться вот так. Если бы духи сделали мир немного иначе, мы могли бы стать с тобой друзьями.

— Друзьями?! — Виридовикс резко развернул лошадь и ответил ударом на удар. Варатеш гибко пригнулся, уходя от меча.

Воспоминания красным туманом пронеслись перед глазами кельта, едва не ослепив его: вот Варатеш бьет его ногой в плечо; вот мертвый лагерь Таргитая, где бандиты устроили настоящую бойню; вот тело убитой девушки… Память о Сейрем ударила Вирдовикса, как ножом. Вспомнил он и об ослепленных людях с кровавыми глазницами, ковыляющих за одноглазыми поводырями…

— Быть другом тебе, грязный убийца? Да Скотос Видесса плюет на тебя!

Он снова ударил Варатеша мечом; гнев придал Виридовиксу сил. Варатеш отбивал атаку за атакой. Следующий выпад кельта оказался более удачным. Он почувствовал, как сталь задела живую плоть. Боль искривила губы хамора. Но казалось, страдания причиняет ему не столько рана, сколько жестокие слова Виридовикса.

— Я знаю, что ты обо мне думаешь, — сказал он. Кельт не мог не поверить искренности этих слов, такая в них звучала сила и убежденность. — Эти жестокости, которые я совершал… Меня принудили силой! Я ненавидел себя за каждое новое зверство. Но мне приходилось поступать так. Иначе — смерть, ведь меня несправедливо поставили вне закона!

Варатеш говорил отчаянно, едва не умоляюще — словно пытался убедить и Виридовикса, и себя в том, что говорит правду. На миг кельт ощутил нечто вроде сочувствия, но затем глаза его вновь стали суровыми и рука опять крепко сжала рукоять меча.

— Упав в кучу навоза, человек может выбраться и смыть с себя грязь, а может зарыться еще глубже. Подумай, какой выбор ты сделал!

Вспышка гнева, который делал Варатеша опасным и для врагов, и для друзей, превратила его красивое лицо в маску, еще более ужасную, чем деревянный демон Толаи. Он обрушил на кельта град ударов сабли.

Виридовикс крутился в седле, отбиваясь, как мог. Он почувствовал, что сталь куснула его, но сейчас он даже не сумел понять, опасной ли была рана.

Лошадь оказалась менее удачливой — сабля Варатеша разрубила ей плечо. Животное заржало и попятилось. Виридовикс кувырнулся через голову лошади и тяжело плюхнулся на землю. Когда Варатеш повернул коня, чтобы покончить с кельтом, тот уже успел вскочить на ноги и схватить поводья, надеясь вскочить в седло. Но лошадь, обезумев от боли, понеслась прочь, лягаясь и крича. Жуткая ухмылка Варатеша стала еще шире.

Широко расставив ноги и подняв меч, Виридовикс ожидал приближения бандита. Сражение пешего с конным могло иметь только один исход, и кельту это было хорошо известно.

Но когда Варатеш направил свою лошадь на Виридовикса, к нему подлетел всадник. Вожак бандитов повернулся, чтобы встретить неожиданного врага, однако было слишком поздно. Кривая сабля Батбайяна с силой обрушилась на него.

— За моего отца! — крикнул он.

Из раны хлынула кровь.

— За мою мать!

Варатеш покачнулся.

С ужасающей силой Батбайян нанес два перекрестных удара по лбу умирающего врага.

— За Сейрем!

Варатеш застонал от боли.

— За меня!

Варатеш издал последний крик, захлебнувшись кровью. Сабля хлестнула по лицу, зацепив левый глаз. Возмездие свершилось. Бандит рухнул на землю и остался недвижим.

— Забери его лошадь, — сказал Батбайян Виридовиксу и двинулся вперед.

Варатеш застонал и перекатился на спину. Виридовикс поднял меч, чтобы прикончить умирающего, но взгляд единственного уцелевшего глаза Варатеша остановил кельта. Губы бандита дрогнули.

— Несправед…ливо… — с трудом выдохнул он. — Клянусь… Кодоман первый… выхватил нож.

Он издал звук, похожий на кашель, и застыл.

Лошадь заплясала под непривычной тяжестью тела Виридовикса, но тот смирил ее.

— Как ты думаешь, — спросил Виридовикс Батбайяна, — он говорил правду?

Батбайян нахмурился.

— Мне плевать. Он получил по заслугам! — На миг из-под суровой маски искалеченного воина вдруг выглянул юный сын Таргитая, почти мальчик. — Прости! Я вмешался в твой поединок!

— Лично я очень рад, что ты вмешался, — ответил Виридовикс вполне искренне. Раны уже начали болеть. — Хоть он и был негодяем, но воин был отменный, этого у него не отнимешь. Кроме того, — добавил кельт тихо, — у тебя имелась важная причина убить его своей рукой.

Гибель вожака усилила панику хаморов. Они откатывались на север, преследуемые лавиной аршаумов.

Окруженный сыновьями, Аргун догнал Виридовикса и Батбайяна, скачущих в головном отряде преследователей.

— Ты знаешь, кого вы убили? — спросил каган молодого хамора.

— Да, — коротко ответил Батбайян.

Лицо Аргуна озарилось улыбкой. Это была улыбка человека, которому война все еще приносит радость. Улыбка полководца, который видит свою близкую победу.

— Неудивительно, что они дрогнули! Отличная работа. Вы оба доблестно сражались.

Виридовикс хмыкнул; Батбайян не проронил ни слова. Даже Арига покоробило при виде грубости двух друзей. Но кельту было безразлично даже это. Некоторые победы даются слишком дорогой ценой, чтобы радоваться им.

Кто-то дернул Виридовикса за рукав. Оглянувшись, он увидел Горгида. Это было все равно что встретить пришельца из другого мира.

— А… Ты еще жив? — спросил Виридовикс неопределенно.

Улыбка грека была усталой.

— Боюсь, в этом нет моей заслуги. Всякий раз, как у меня появлялась возможность отправиться на тот свет, я принимал благое решение впредь сидеть тихонько над своей рукописью и описывать битвы, а не принимать в них участие. Так оно проще. — Затем, снова став серьезным, врач вынул из мешка, притороченного к седлу, длинную полосу чистой ткани. — Дай-ка перевяжу твою руку. А рана под панцирем подождет, пока у меня появится время снять с тебя доспех и осмотреть ее хорошенько.

Только сейчас Виридовикс сообразил, что тупая боль в груди была вызвана не утомлением. Он почувствовал, как теплая струйка крови стекает по ребрам. В панцире из жесткой кожи обнаружилась дырочка. Неглубокая рана, просто задета кожа, решил Виридовикс. Будь она посерьезнее, он бы уже задыхался.

Кельт протянул Горгиду руку для перевязки и вдруг резко отдернул ее. Символы друидов на мече загорелись тревожным желтым огнем. Но дождь из лягушек уже закончился, значит…

— Авшар! — вскрикнул кельт, озираясь по сторонам в поисках князя-колдуна.

Но опасность неожиданно обрушилась с неба и стремительно ринулась вниз, как атакующий орел.

Внезапно застонал Аргун. Штандарт выпал из его рук. Черное чудовище размером с ворону сидело у кагана на шее. Оно рвало человека когтями, клевало острым как нож клювом. Аргун отчаянно вцепился в мерзкую тварь, пытаясь отодрать ее от себя. Все вокруг услышали, как хрустнула кость. Крылья летучей мыши накрыли тело Аргуна, как тень смерти. Сопротивление человека слабело.

Ариг и Дизабул закричали одновременно. Никто не мог бы сказать, кто из братьев первым опустил меч на спину демона. Но металлическая шкура и сильное колдовство отразили удары стали. В узких глазах, красных, точно заходящее солнце, пылала ненависть. Демон ни на миг не ослабил смертельной хватки.

Тогда Виридовикс обрушил на чудовище удар своего меча. Символы друидов вспыхнули молнией, когда клинок врубился в дьявольскую плоть. Кельт прикрыл глаза рукой, едва не ослепнув от вспышки.

Демон пронзительно вскрикнул. Черная вонючая жидкость полилась из раны. Несколько капель упало на руку кельта, сжимающую рукоять меча. Виридовикс отдернул кисть; кровь демона обжигала, как кислота.

Все еще завывая, демон отпустил Аргуна и упал. Его корчило в агонии. С яростью, порожденной ужасом и отвращением, Виридовикс разрубил чудовище пополам. Вой прекратился, но каждая половина еще долго трепетала и содрогалась, потрясая неправдоподобной живучестью. Наконец плоть демона превратилась в серый пепел, который быстро сдуло ветром.

— С дороги, будьте вы прокляты! — закричал Горгид, пробиваясь к кагану.

Аргун неподвижно сидел в седле, навалившись на шею лошади. Горгид с шумом втянул воздух, увидев широкую рану на горле кагана. Кровь еще текла. Грек схватил Аргуна за руку, но пульса не нащупал.

Охваченный паникой, Горгид начал входить в транс жреца-целителя. Но он не мог ощутить страшных ран Аргуна. Положив на них руки, Горгид послал в тело кагана всю заживляющую энергию, какую только мог собрать. Тщетно. Ответа не последовало. В теле не тлело ни единой искорки жизни, которую можно было бы раздуть. Горгиду была знакома эта страшная внутренняя пустота. Так отвечало ему тело Квинта Глабрио…

Очень медленно Горгид пришел в себя. Он старался не смотреть в лицо Аригу и Дизабулу. Беспомощно развел руками, красными от крови их отца.

— Его больше нет, — сказал им Горгид. Голос его дрогнул; грек не мог продолжать. В последние несколько месяцев Аргун относился к Горгиду как к собственному сыну.

Дизабул и Ариг не плакали — это не в обычаях аршаумов. Вместо этого они рассекли ножами кожу на щеках, чтобы оплакать отца кровью, а не слезами. Затем, все еще держа кинжалы в руках, уставились друг на друга, охваченные внезапным подозрением. Один из двоих должен стать каганом. Но Аргун не назначил себе преемника.

Когда штандарт выпал из рук Аргуна, преследование хаморов остановилось. Аршаумы стали приближаться к кагану, желая узнать, что же произошло. Один за другим они следовали примеру его сыновей в знак своего горя. Ни секунды не колеблясь, Ланкин Скилицез поступил так же, как кочевники. Остальные члены посольства оплакивали кагана по-своему, однако не менее горестно.

— Куда удрал колдун? — спросил Ариг, обращаясь к толпе воинов, растущей вокруг мертвого кагана. Он указал подбородком в ту сторону, где расстилались клубы пыли за бегущими в страхе врагами. — Если он с этой бандой, я буду преследовать его хоть до края земли.

Несколько воинов Ирнэка переговорили со своим вождем. Тот выехал вперед и поклонился братьям с точно рассчитанной беспристрастностью. Ариг и Дизабул снова внимательно посмотрели друг на друга. Ирнэк улыбнулся. Он стравил их, пока они подавлены горем, понял Горгид, чтобы ослабить клан Серой Лошади и усилить свой клан Черных Овец. Этот хладнокровный аршаум маневрировал с расчетливостью истинного видессианина.

Но слова Ирнэка, однако, никак не могли быть частью этой интриги:

— Высокий всадник в белом плаще пробился сквозь строй моих воинов и умчался на юг.

Аршаумы закричали, подтверждая эти слова. Сабля одного из них была сломана, точно игрушечная, — аршаум столкнулся с Авшаром и почитал себя за счастливчика, поскольку не лишился при этом головы.

— Проклятие на косматых! Пусть бегут! — сказал Ариг. — Возьмите свежих лошадей и отправляйтесь за колдуном. Мне плевать, насколько быстр его черный жеребец. У него нет запасных коней. Рано или поздно мы нагоним его. — При этой мысли он оскалился.

Когда несколько всадников поспешили выполнить приказ, Дизабул подскочил к своему брату:

— Кто ты такой, чтобы распоряжаться?

Ирнэк еле заметно шевельнул бровью, но его лицо оставалось таким неподвижным, что трудно было что-либо заметить.

— А ты кто такой, чтобы задавать мне подобные вопросы? — Голос Арига прозвучал опасно мягко.

Аршаумы клана Серой Лошади незаметно передвинулись. Одни выстроились вокруг старшего брата, другие — за спиной младшего.

Горгид не на шутку встревожился, увидев, сколько человек поддерживает Дизабула. Юный принц уже оправился от презрения, которое преследовало его — сторонника Боргаза. Сейчас немалое число соплеменников охотнее поддерживали его, нежели Арига. По мнению аршаумов, старший сын Аргуна слишком много времени провел в Видессе, вдали от родных степей.

Ирнэк спокойно сидел на лошади, прикидывая соотношение сил.

— Одну секундочку! — Пикридий Гуделин прорвался к Аригу и Дизабулу сквозь толпу. Толстый посол был с головы до ног покрыт грязью, потом и кровью. Но голос его оставался по-прежнему звучным, и замашки привыкшего к публичным выступлениям оратора не оставили видессианина. — Приказ был весьма толковым, независимо от того, от кого он исходил.

Гуделин не был изощрен в тонкостях языка аршаумов, но говорил на нем теперь вполне бегло.

— Подумайте — кто больше выиграет, если мы, победив, передеремся между собой! Только Авшар! Победить его — самая главная цель. Остальное отступает на задний план. Не так ли?

— Это правда, — серьезно отозвался Ариг.

Дизабул, все еще пылая от гнева, нехотя кивнул.

Кочевники клана Серой Лошади расслабились. Губы Ирнэка были все еще плотно сжаты, но и он наклонил голову в знак уважения. Дипломатический опыт Гуделина был оценен по достоинству.

Но в этот миг в разговор вступил Батбайян.

— Нет, это не так! — Все удивленно повернулись к молодому хамору. Батбайян повторил: — После смерти Варатеша — пусть злые духи вечно жуют его паршивое тело — после того как мы изгнали отсюда Авшара, самое главное — излечить Пардрайю, уничтожить зло, чтобы в нашей степи никогда больше не взошли эти дьявольские семена. — Он двинулся в ту сторону, куда отступали хаморы. — Вридриш! Ты со мной?

Кельт вздрогнул. Он не ожидал этого вопроса. Открытая просьба, почти мольба в голосе Батбайяна резанули его сердце ножом. Жизнь в клане Таргитая не была похожа на ту, что он вел в Галлии, но она имела свою привлекательность для Виридовикса. Два года назад кельт готов был оставить Видесс ради Намдалена. Но сейчас… Кельт заглянул в свою душу и обнаружил там лишь легкое искушение. Он даже пожалел о том, что оно не оказалось более сильным.

Виридовикс печально покачал головой:

— Не могу, дружище. Авшар — главное зло. Он корень всех бед и мой враг. Не могу я сейчас отвернуться от него.

Батбайян вздрогнул и как-то сразу осунулся, точно получил рану.

— Что ж, тогда я ухожу один. У меня есть свои обязанности. А у тебя — свои… или ты решил, что они у тебя есть.

Услышав эти суровые слова, Виридовикс сжался. Тогда молодой хамор добавил очень тихо:

— В моем шатре всегда найдется место для тебя, друг.

Он повернул лошадь.

— Подожди! — крикнул ему Ирнэк.

Батбайян задержался. Вождь Черных Овец сказал ему:

— Ты не хотел бы пойти туда с нами? Мои воины — за твоей спиной! Когда твои косма… — Он поперхнулся. — Когда твои люди в таком смятении, аршаумы легко сделали бы тебя повелителем Пардрайи.

Горгид подумал о том, что Ирнэк не упускает ни единой возможности усилить свою власть. Батбайян, должно быть, прочитал его мысли, поскольку в ответ лишь коротко рассмеялся:

— Если бы я согласился на такое, аршаум, то твои воины ехали бы на моей спине, а не за ней! Я не поведу мой народ с кольцом в ноздрях и колокольчиком на шее к твоей юрте. Мы хорошо помним, как вы прогнали нас за Шаум! Точишь зубы на Пардрайю? Не выйдет. Я стану победителем или умру, но сам, без твоей помощи.

— Так ли? — проговорил Ирнэк. Он все еще улыбался но только уголками губ. В его глазах появился стальной блеск. Воины Ирнэка зашевелились, словно ожидая приказа броситься на Батбайяна.

Батбайян потянулся за саблей.

Ариг неожиданно вмешался:

— Клянусь духами ветров! Пусть делает что хочет! Он дорого оплатил это право.

На этот раз Дизабул поддержал своего брата. В рядах клана Серой Лошади послышалось одобрительное бормотание: аршаумы успели узнать Батбайяна и научились уважать его. Они словно бросали вызов Ирнэку.

Но Ирнэк не решился ответить на этот вызов. Он знал, что силы неравны, — клан Черных Овец проиграет. Поэтому Ирнэк лишь рассмеялся — коротко и почти искренне:

— Странное настало время! Аршаумы опускаются до споров о судьбе косматого! — Теперь Ирнэк не видел надобности быть вежливым по отношению к Батбайяну. — Уходи, коли тебе так хочется!

Батбайян махнул Аригу, затем простился с Виридовиксом и умчался. Сумерки вскоре поглотили фигуру одинокого всадника.

— Мне кажется, когда-нибудь он станет Королевским Каганом, — прошептал Виридовикс, обращаясь к греку.

— Думаю, ты прав. Если только не погибнет раньше, — отозвался Горгид. Он вспомнил, как Толаи вопрошал духов о будущем. Палочка, символизировавшая хаморов, распалась на несколько кусков; некоторые из них запылали. Варатеш убит, власть его рухнула. В Пардрайе начнется война. И Батбайян — грек был уверен в этом — хорошо знал, какой большой опасности подвергается.

* * *

Когда сгустилась темнота, аршаумы принялись бродить по полю боя, подбирая трофеи и добивая раненых хаморов. Некоторые избавляли от мучений тех аршаумов, которые были ранены смертельно.

Шаманы и Горгид делали все, чтобы помочь тем, кто еще мог выжить. Грек применил видессианское искусство исцеления, чтобы спасти двух тяжело раненных воинов. Результат оказался хорош, но сам целитель едва не потерял сознание. Он и без того утомился после долгого дня сражения; усталость охватила все тело.

Трупы остались непогребенными — добыча для стервятников, гиен и шакалов. Похоронили только Аргуна и еще несколько погибших вождей. Аршаумы клана Серой Лошади при свете костров выкопали большую могилу, чтобы положить тело вождя и его коня.

В соответствии с обычаем Толаи на самом краю ямы перерезал горло коню Аргуна. Обычно жертву приносил сын вождя, но ни Ариг, ни Дизабул не хотел уступить эту честь другому.

Горгид вернулся в лагерь, когда ссора между братьями разгорелась с новой силой. Грек без сил рухнул на землю возле костра, где сидели видессиане, и начал лениво жевать кусок копченого мяса. Было уже далеко за полночь. На небе появился серп полумесяца.

Сыновья Аргуна продолжали осыпать друг друга проклятиями.

— Ты, испорченный, капризный щенок! Неужели ты думаешь, что заслужил власть?

— Как красиво ты говоришь! А кто провел столько лет вдали от Шаумкиила и вернулся, чтобы отобрать у меня…

— Они недолго будут переругиваться, — сказал Виридовикс с мрачной уверенностью. Подобные стычки он наблюдал и в Галлии. — Еще пара горячих слов — и в спор вступят мечи.

Грек опасался, что Виридовикс прав.

— Ты будешь сношать паршивых коз! — шипел Дизабул.

— Не рискну, пока ты валяешься с ними в обнимку! — кричал Ариг.

— Вот и еще одна беда, — заметил Виридознкс при виде Ирнэка, который быстро шел мимо костров. — Что ему нужно?

— Увеличить свою власть, — ответил Горгид.

Под пристальным взором Ирнэка сыновья Аргуна замолчали. Он был старше их и опытнее; одно его присутствие на чьей-либо стороне само по себе являлось оружием.

— Надеюсь, не помешал? — спросил он.

В ответ Дизабул удостоил его гневным взглядом, а Ариг нахмурился.

— Что тебе нужно? — бросил Ариг. Высокомерие старшего сына Аргуна заставило вождя Черных Овец на мгновение замешкаться. Но, как обычно, Ирнэк быстро оправился от замешательства.

— Я хочу кое-что сообщить кагану клана Серой Лошади, — сказал Ирнэк. — Как бы его сейчас ни звали. — Он не нашел нужным сделать паузу и дать соперникам возможность вспыхнуть снова. — Поскольку ваш… э-э… друг Батбайян однозначно дал понять, что мой клан не будет радостно приветствоваться к востоку от Шаума, я решил вернуться к нашим стадам. Мы и без того слишком надолго уходили с наших пастбищ. Завтра мы выступаем.

У обоих братьев вырвалось недовольное восклицание.

— Чего же стоят тогда все твои красивые обещания помочь нам? — взорвался Дизабул. У него были основания тревожиться — Ирнэк командовал доброй четвертью войск аршаумов.

— А чем мы, по-твоему, занимались сегодня? — возразил Ирнэк. В его словах была доля справедливости. — Я потерял убитыми почти сто человек, почти двести ранены. Разве я тебе не помогал? Скажу тебе, это более чем достаточно. В конце концов, это твоя война, не моя.

Он повернулся и зашагал прочь, оставив Дизабула кипеть от негодования.

— Ты, должно быть, крестьянин, если так любишь свою землю! — презрительно усмехнулся юный принц.

Спина Ирнэка напряглась, однако он не замедлил шага.

— Хорошо сказано! — Ариг хлопнул брата по плечу.

Вражда с Ирнэком, по крайней мере на время, пригасила их ссору. Ариг крикнул вслед вождю клана Черных Овец: — Ну что ж, мы пойдем в поход без тебя!

Ирнэк, не оборачиваясь, пожал плечами.

Горгид и Гуделин подняли головы одновременно. Глаза их встретились.

— Они не замечают опасности. Как нам исправить их ошибку? — спросил Горгид.

— Нам? — удивился Гуделин. — Для Империи будет лучше, если мы оставим их в покое.

Виридовикс и Ланкин Скилицез смотрели на них так, словно их товарищи вдруг заговорили на непонятном языке.

— Да, нам! — рассердился Горгид. — Несправедливо взвалить на них весь риск и допустить, чтобы их земли были разорены. Кроме того… они мне просто нравятся.

— Ах, эти зеленые новички в дипломатии! — вздохнул Гуделин. — Какое значение имеет справедливость? Что в том, что кто-то тебе нравится или не нравится?

Несмотря на это заявление, Гуделин высказал несколько дельных советов. Виридовикс и Скилицез неожиданно начали понимать происходящее.

Чиновник заключил:

— Ты сам хочешь втолкнуть мой совет в их упрямые головы? Или лучше это сделать мне?

— Я попробую, — сказал Горгид, поднимаясь. Его колени хрустнули. Он сделал уже несколько шагов к аршаумам и вдруг повернулся к Гуделину: — Скажи, Пикридий, если справедливость для тебя не имеет никакого значения, то чем же ты в таком случае отличаешься от Авшара?

Он не стал дожидаться ответа.

* * *

Сыновья Аргуна устанавливали свои легкие шатры из войлока, когда грек подошел к ним. Ариг кивнул ему дружески, Дизабул — резко. Горгид так и не понял, был ли Дизабул благодарен ему за спасение Аргуна от боргазова яда. Теперь ему уже никогда не узнать этого.

По старой эллинской традиции Горгид облек совет в форму вопроса.

— Как вы думаете, что будет делать Ирнэк в Шаумкииле, пока мы преследуем Авшара?

— Вернется к своим стадам, разумеется, — ответил Дизабул. Он не сразу сообразил, что вопрос отнюдь был не праздным.

Ариг понял это гораздо быстрее. В этот момент он как раз забивал в землю колышки своего шатра тяжелой рукояткой кинжала. Услышав вопрос Горгида, старший сын Аргуна с проклятием швырнул кинжал на землю.

— Ответ один: все, что захочет, — отчеканил Ариг. — Там не будет никого, кто мог бы его остановить.

— Мы не можем позволить ему делать это, — сказал Дизабул. Едва речь заходила об интересах клана Серой Лошади, братья обретали полное согласие. Что толку становиться каганом разоренного клана?

— Неужели ты забыл, зачем мы здесь и какой у нас счет к Йезду? Теперь он еще увеличился. — Ариг с презрением посмотрел на младшего брата. Кочевники все еще забрасывали могилу Аргуна землей. Это происходило совсем рядом.

— Нет… Но что мы можем сделать? — беспокойно отозвался Дизабул.

Ариг в задумчивости пожевал губами.

— Могу я дать вам один совет? — спросил Горгид.

И снова Ариг кивнул первым.

— Вы оба — вожди одного клана. Вам лучше действовать сообща, а не друг против друга. Пусть один отправится в поход на Йезд, а второй возьмет с собой часть армии и вернется в степи Шаумкиила. Этот отряд не обязательно должен быть таким же большим, как армия Ирнэка. Но ему лучше быть достаточно сильным, чтобы заставить Черных Овец подумать дважды, прежде чем начать мутить воду.

Грек видел, как братья взвешивают различные варианты. Кто бы ни отправился в погоню за Авшаром, у него в руках будет большая часть армии. Зато другой получит возможность укрепить свои позиции на родной земле. Гуделин продумал все так, что каждая из ролей имела свои привлекательные стороны.

Братья очнулись от раздумий одновременно.

— Я возвращаюсь, — заявил Дизабул, в то время как Ариг сказал:

— Лично я собираюсь продолжать поход.

Они удивленно воззрились друг на друга. Горгид изо всех сил сдерживал улыбку. Видессианам были известны такие фокусы, какие Ирнэку и не снились.

После этого спор шел лишь о том, сколько всадников пойдет с Аригом и сколько их отправится в Шаумкиил с Дизабулом. Не все кочевники, что поддерживали Дизабула, принадлежали к клану Серой Лошади; некоторые были из небольших кланов. Они тоже беспокоились, подозревая Ирнэка в вынашивании подлых замыслов.

— Мне очень не по душе отдавать Дизабулу столько бойцов, — сказал Ариг Горгиду, когда братья наконец договорились. — Но выбора нет!

Врач чувствовал себя пьяным от усталости.

— Выбора у тебя нет. Но не думаю, что количество бойцов имеет большое значение. Авшар превосходит силой нас всех вместе взятых.

Ариг потер порезанную щеку и мрачно кивнул.

Глава пятая

Под сильным напором противника Неврат отступала. Едва успев отбить удар, она снова шагнула назад. Следующий выпад пришелся выше. И снова она отразила его в последнее мгновение. Едкий пот стекал по ее лицу. Неврат не успевала даже смахнуть его с глаз.

Противник с хитрой усмешкой подскочил к молодой женщине. Быстро вспыхнула сталь… Вот! В обороне соперника появилась брешь! Неврат уклонилась от удара, приблизилась. Все еще улыбаясь, ее противник резко отшатнулся.

Неврат нахмурилась. Ее темные глаза глядели теперь опасно.

— Лед на тебя, Вазкен! Ты нарочно открылся, ведь так? Не вздумай повторить этот фокус! Иначе я пущу тебе кровь по-настоящему.

Вазкен театрально развел руками.

— Мне нелегко рубиться по-настоящему с красивой женщиной.

— Ты полагаешь, йезды будут столь же любезны? — бросила Неврат.

На счету молодой васпураканки было куда больше боев и мелких стычек, чем у ее противника по тренировке. Иной раз разведка оказывалась куда более опасным делом, чем сражение, когда плечом к плечу с тобой стоят товарищи. Но говорить об этом вслух Неврат не стала. Она не хотела обижать Вазкена понапрасну. Однако тренироваться с этим человеком Неврат больше не хотела. Ей нужно фехтовать в полную силу, иначе тренировка теряет всякий смысл.

Заметив своего двоюродного брата Артаваста верхом на лошади. Неврат вздохнула с облегчением. Теперь она могла спокойно уйти от Вазкена и отпадала всякая необходимость посылать этого любезника «под лед».

Неврат приветствовала Артаваста ослепительной улыбкой. Он ответил не сразу. Неврат вдруг с удивлением поняла, что ее брат чем-то испуган.

Она отвела Артаваста в сторону от Вазкена. Одной из тех вещей, которым васпуракане очень быстро научились в Видессе, было удовольствие посплетничать. Артаваст подождал, пока Вазкен отойдет достаточно далеко, а затем наклонился к уху Неврат и тихо сказал:

— Садись-ка на лошадь за мной. Меня прислал один человек. Он хочет, чтобы я кое-куда тебя доставил. Срочно едем в город.

— Ты должен меня куда-то доставить? — переспросила Неврат, не двигаясь с места. — Но к кому?

— К Алипии Гавре, — ответил ее брат. — Если ты не встретишься с ней, у нас могут быть большие неприятности.

Такой ответ заставил Неврат быстро сесть в седло. Артаваст едва дождался, пока она устроится удобно, и пришпорил коня.

— Фос милосердный! — воскликнула Неврат. — Не могу же я в таком виде встречаться с принцессой! Посмотри на меня! Вся эта полевая кожаная одежда… Да я больше похожа на йезда. И воняю, как один из них. Давай остановимся у казармы, я хоть умоюсь и переоденусь.

— Нет, — просто сказал Артаваст. — Сейчас главное — скорость.

— Ох, братец, лучше бы ты не ошибся.

Артаваст поскакал по Срединной улице. Когда он свернул с нее и двинулся в северную часть города. Неврат поинтересовалась:

— Ты хоть знаешь, куда мы едем?

— Туда, куда мне было велено, — ответил он.

Неврат хотелось схватить его за плечо, встряхнуть, вырвать ответ. Но она пересилила себя. Ну, если братец вздумал над ней пошутить! В таком случае, поклялась она себе, во дворце Туризина скоро появится еще один евнух.

Однако спустя недолгое время она взорвалась:

— Во имя Васпура Перворожденного! Неужели ты тащишь меня в Собор?

Громада Собора вырастала прямо на глазах с того мгновения, как Артаваст свернул со Срединной улицы. Однако до сей поры Неврат и в голову не приходило, что они могут направляться именно туда. Васпураканское религиозное учение настолько сильно отклонялось от ортодоксальной доктрины Видесса, что соотечественники Неврат никогда не возносили молитвы вместе с имперцами.

Артаваст повернулся в седле и бросил на Неврат удивленный взгляд:

— Ты близка к истине. Но как ты догадалась?

— Не имеет значения. — Как бы ей хотелось, чтобы ее догадка оказалась ошибочной!

Со вздохом облегчения Неврат соскочила с лошади. Артаваст привязал животное к дереву рядом со зданием, расположенным сбоку от Собора. Они осторожно приблизились к резиденции Патриарха. Неврат взяла дверной молоточек и дважды постучала.

Им открыл сам Патриарх. Неврат едва не потеряла дар речи, завидев его в дверях.

— Входите, друзья мои, входите, — просиял улыбкой Бальзамон.

Эта улыбка была похожа на солнечный свет. «Ничего удивительного, — подумала Неврат, — что видессиане так любят своего Патриарха».

— Но где же твои слуги, господин? — спросила она, пока Бальзамон вел их с Артавастом по коридору.

— У меня только один слуга, — отозвался Бальзамон. — А сейчас бедняга Саборий допустил одну ошибку, отправившись разгуливать с моими сапогами. Ну, это не совсем ошибка… И все же он оплошал куда больше, чем полагает.

Патриарх засмеялся.

Неврат не поняла, в чем соль шутки, однако тоже улыбнулась.

Патриарх привел обоих васпуракан в свой захламленный кабинет. Молодая женщина, ожидавшая там гостей, очистила небольшое пространство, чтобы можно было сесть.

Гостья Бальзамона была одета очень просто. Из украшений на ней было только ожерелье из изумрудов и жемчужин. Но Неврат потребовалось лишь мгновение, чтобы догадаться, кто она такая.

— Ваше высочество… — начала было кланяться Неврат, но Алипия быстро остановила ее.

— На это нет времени, — сказала она. — Да и в любом случае я хочу просить тебя об одолжении — не как принцесса, а как простой друг.

— Не беспокойся, дорогая, — сказал ей Бальзамон. — Саборию еще долго шляться без моих сапог.

— Даже Нейл не знает, как долго продержится заклинание, — возразила Алипия и торопливо пояснила: — Саборий, шавка моего дяди, поставленный шпионить за Бальзамоном, ушел с парой голубых сапог Патриарха. Их надо покрасить заново. Пока действует магия Нейпа, Саборий не заметит, как долго он бродит по городу. Кроме того, надеюсь, никто не обратит внимание на мое отсутствие во дворце. Но мы не можем жонглировать двумя заклинаниями вечно. Поэтому лучше бы нам поторопиться.

— Тогда позволь сразу спросить: чего же ты от меня хочешь? — спросила Неврат. — И почему ты называешь себя моим другом? Ведь мы ни разу не встречались!

Ошеломленный Артаваст разинул рот при виде такой смелости, но Алипия одобрительно кивнула:

— Вопрос честный. Мы с тобой прежде не встречались, это так. Но обе мы принадлежим к числу добрых друзей Марка Амелия Скавра.

На миг эти тихие слова повисли в воздухе.

— Это так, — произнесла Неврат. Она внимательно посмотрела на принцессу и добавила: — Однако мне кажется, что ты — куда более близкий друг Скавра, нежели я.

Несмотря на свою роль простого посредника, Артаваст был готов провалиться сквозь землю. Неврат не обращала на своего вспотевшего от ужаса двоюродного брата никакого внимания. Молодая васпураканка хотела увидеть, как отреагирует на ее смелые слова Алипия.

Однако первым заговорил Бальзамон:

— Мне кажется, Скавр каким-то образом заражает своей ужасной прямотой всех, кто с ним сталкивается.

Если бы голос Патриарха звучал сердито, возможно, Неврат испугалась бы. Но казалось, что Бальзамон лишь забавляется.

— Тихо, тихо, — проговорила Алипия. — Да, мы с ним — куда больше, чем обычные друзья. Именно поэтому мой дядя отправил его на верную гибель.

Принцесса рассказала, какое поручение Туризин дал Марку, чтобы тот искупил вину.

— Земарк! — воскликнула Неврат.

Молодая женщина слишком хорошо знала, какой погром устроил в Аморионе жрец-фанатик, расправляясь с беззащитными васпураканами. Мысль о возможном мщении горячей волной вскипала в душе Неврат.

Но она не могла не согласиться с Алипией: у Скавра, кажется, не было шансов победить.

Неврат почти сразу оставила всякую мысль рассказать принцессе о том, как Скавр пытался ухлестывать за ней. Подобная история могла бы излечить от легкой влюбленности. Но теперь Неврат была убеждена, что чувство Алипии куда глубже и сильнее. О Скавре и говорить не приходится, если он готов в одиночку броситься на Земарка, завоевывая право быть рядом с любимой женщиной.

— В таком случае скажи мне, что я должна делать, — проговорила Неврат просто.

Глаза Алипии загорелись от радости. Однако она не стала терять времени на слова благодарности.

— Чтобы уничтожить Земарка, думаю, требуется целая армия. Римляне стоят в Гарсавре. Если они узнают, что случилось с их командиром… Твое мнение — как они поступят?

Неврат не колебалась ни секунды. Дать возможность Гагику Багратони отомстить подлому, жестокому убийце? Дать возможность Муницию спасти любимого командира?

— Они немедленно выступят на Аморион — и пусть Фос спасет любого, кто вздумает встать у них на пути!

— На это я и надеюсь.

Неврат изумленно смотрела на Алипию:

— И ты поступаешь так, несмотря на приказы Императора?

— Какие еще приказы? — Принцесса была воплощенная невинность. — Бальзамон! Ты как Патриарх и духовный глава Империи лучше меня осведомлен обо всем, что происходит во дворце. Разве его императорское величество когда-либо приказывал мне не передавать в Гарсавру ни слова о разжаловании Марка?

— Что-то не припомню подобного распоряжения, — ответил Бальзамон строго. Однако уголки его губ дрогнули.

«Только потому, что Туризину никогда и в голову бы не пришло, что ты в состоянии сделать это», — подумала Неврат. Но вслух она произнесла совсем другое:

— Полагаю, Марку сильно повезло, если ты так любишь его.

— В таком случае его везение весьма своеобразно, — отозвалась Алипия с горечью. — Ты едешь?

— Разумеется. Правда, Сенпат разозлится…

— Надеюсь, что нет. Я объясню ему…

— … Ведь ему придется остаться в городе, — заключила Неврат.

Принцесса закончила свою фразу одновременно с ней:

— … что у него здесь есть обязанности. К тому же, полагаю, ему нелегко будет выбраться из Видесса незамеченным.

Обе женщины уставились друг на друга и засмеялись. Неврат подняла вверх большой палец — знак одобрения. Этот жест васпуракане переняли у римлян. Впрочем, Неврат ничуть не удивилась, заметив, что Алипия знает этот жест тоже.

Принцесса спросила:

— Как мне отблагодарить тебя за все, что ты делаешь?

— Разве непонятно? — ответила Неврат недоумевающей Алипии. — Пригласив меня на свадьбу, разумеется.

Они снова засмеялись.

— Клянусь Фосом, я это сделаю, — обещала Алипия.

— Все это весьма трогательно, дети мои, — произнес Бальзамон, — но позвольте дряхлому старцу присоветовать вам кое-что. Заканчивайте вашу милую девичью беседу. Иначе этот бедняга рухнет на пол от сердечного приступа.

Патриарх вежливо кивнул в стороку Артаваста. Васпураканин, казалось, действительно был готов вот-вот упасть и скончаться.

— А главное, нам нужно успеть расстаться, прежде чем мой дорогой коллега Саборий вернется, в конце концов, с моими голубыми сапогами.

Обняв на прощание Неврат, Алипия вышла из резиденции Патриарха через черный ход.

Неврат и ее двоюродный брат уселись на лошадь.

— Думаю, если Саборий вас и увидит, — сказал им Бальзамон, — то ничего страшного не случится. Он просто решит, что я все-таки сошел с ума и теперь встречаюсь с еретиками. — Патриарх приподнял густую бровь. — Конечно, я могу дать ему куда более серьезную пищу для размышлений.

Он потрепал Неврат по руке и вернулся в дом.

Васпуракане двинулись в сторону Срединной улицы. Совсем неподалеку от Собора они встретили жреца с парой голубых сапог в руках. Он шагал твердой походкой, но на его суровом лице читалось легкое замешательство.

— Ну, что рот разинул? — прошипела Неврат на ухо Артавасту. Ее брат демонстративно уставился в противоположную сторону. «Да, Артаваст явно не создан для дворцовых интриг», — подумала Неврат.

Теперь ее мысли были полностью поглощены той авантюрой, на которую она согласилась. От Гарсавры до Амориона путь неблизкий. Между этими городами бродит множество банд йездов, наводящих ужас на местных жителей. Сумеют ли легионеры пробиться? Да и успеют ли?

— Что ж, единственное, что мне осталось, — это узнать все самой, — прошептала она и усмехнулась. Какое еще предзнаменование может быть лучше — она начала рассуждать как Скавр.

* * *

Слежку Неврат обнаружила почти сразу. Она ехала верхом по плодородному зеленому побережью. На плоской равнине был хороший обзор. Неврат знала, что всадник, идущий по ее следу, теперь гораздо ближе, чем утром, когда она впервые заметила его.

Неврат потянула за тетиву лука. Если Туризин настолько глуп, что отправил в погоню только одного человека — что ж, шпиону придется пожалеть об этом. Немногие имперцы могут сравняться с Неврат в опасной игре ловушек и засад.

С тревогой думала Неврат о Бальзамоне, Алипии Гавре, о своем брате Артавасте. Что произошло? Что сорвалось в их планах — там, в городе? Возможно, Саборий что-то заподозрил, несмотря на хитрую магию, состряпанную Нейпом. Жрец из Академии пытался усыпить бдительность нескольких человек одновременно. Сложное занятие, сопоставимое с трюками жонглера, подбрасывающего в воздух десяток колец. Или — что куда хуже — раскаленные щипцы вытащили правду из Артаваста? Двоюродный брат Неврат не имел высокого звания, которое спасло бы его от пыток.

Однако сейчас все эти догадки не имели значения. Имело значение только то, что к Неврат приближается какой-то всадник. Она бросила быстрый взгляд через плечо. Да, он уже совсем близко. У него неплохая лошадь, хотя вряд ли это ему поможет.

Неврат спешилась. Дождавшись, чтобы две телеги, запряженные мулами и нагруженные глиняными кувшинами, полными ягод, поравнялись с ней на дороге, присела и, скрываясь за телегами, юркнула в чей-то большой миндальный сад.

Один из крестьян заметил:

— Эй, подружка! Старый Крат не любит, когда по его саду бродят чужие.

— Чтоб ему провалиться под лед! Неужели он откажет мне в укромном месте, где я могла бы справить нужду? — отозвалась Неврат.

Крестьяне засмеялись и прошли мимо. Неврат привязала лошадь к дереву, незаметному с дороги, повесила ей на морду торбу с овсом, чтобы животное не выдало засаду ржанием. Затем взяла свой лук и тихо опустилась рядом, хорошо спрятавшись за густыми кустами.

Какая-то гусеница проползла по ноге. Укусы, оставленные зловредным насекомым, страшно зудели. Неврат ждала. Наконец преследователь показался на дороге. Неврат вглядывалась в него сквозь листву. Как и она, он ехал на крепкой, хотя и не слишком породистой лошадке. Неврат положила стрелу на тетиву и вдруг замерла, нахмурившись.

Ни один видессианин не надел бы такую шапку — треуголку со свисающими сзади разноцветными лентами…

Смеясь, Неврат отбросила лук и поднялась во весь рост.

— Сенпат! Что ты здесь делаешь?

— Радуюсь, что нашел тебя! — ответил муж, придерживая лошадь. — Я боялся, что ты сойдешь с дороги, запутывая следы.

— Именно так я и поступила. — Улыбка исчезла с лица Неврат. — Я думала, тебя подослал Туризин. К тому же ты говорил, будто остаешься в городе.

Сенпат усмехнулся:

— Ворочаться одному в холодной постели Фос знает как долго? Такая тяжесть мне не по силам.

Неврат уперла кулаки в бедра. Ее глаза вспыхнули грозным огнем:

— Из-за такой малости ты решил рисковать своей и моей жизнью? Ты что, совсем рехнулся? Мое исчезновение должно было остаться незамеченным! Ты шел по моим следам. Кто может сказать, сколько имперцев выследили тебя?

— Ни одного. Мой командир страшно огорчился, когда я получил письмо. Меня умоляли приехать, ибо мой старший брат скончался от укуса змеи. Я попросил Артаваста написать это послание. Он написал его на васпураканском языке. Капитан Петес, к сожалению, по-васпуракански не читает.

— У тебя нет старшего брата, — заметила Неврат.

— Теперь уже нет. Бедный парень! Зато у Петеса есть письмо, где об этом написано. — Сенпат изогнул бровь. — Даже если кто-нибудь узнает правду, будет поздно.

— Ладно, — проворчала Неврат. Она не могла долго сердиться на своего мужа, особенно когда он столь упорно очаровывал ее. К тому же Сенпат прав — имперцы вряд ли сумеют разобраться во всех его васпураканских хитростях.

— И все же это было слишком рискованно, — повторила молодая женщина.

Сенпат хлопнул себя ладонью по лбу:

— И это я слышу от дамы, которая в одиночку проделала путь от Клиата до Марагхи? За последние годы мне стало известно, что одна красотка сражалась и с йездами, и с Земарком… Уж не о тебе ли речь?

Неврат надеялась, что Сенпат не заметит ее смущения. Но он все же заметил и ухмыльнулся:

— Я не собираюсь ограждать тебя от опасностей, дорогая. Но, по крайней мере, позволь разделить их с тобой. Кроме того, Скавр и мой друг тоже.

И снова Неврат задумалась над тем, что бы сказал Сенпат, знай он, что римлянин ухаживал за ней. Вероятно, посмеялся бы и сказал, что не смеет спорить со вкусом Марка. Неврат решила даже не затрагивать этой темы.

— Идем, я отвяжу лошадь. Я привязала ее в орешнике, чтобы напасть на тебя из засады.

— О, для меня это большая честь!

Под ногами шуршали сухие листья.

— Как здесь тихо и красиво, — заметил Сенпат.

— Местные жители говорили мне, что старый Крат, хозяин этого сада, не слишком жалует чужаков, когда те разгуливают по его владениям.

— Похоже, ты не слишком обеспокоила его, затевая свою замечательную засаду. — Сенпат положил руку на плечо жены. — Как ты полагаешь, этот настырный дед сможет еще хотя бы некоторое время не совать сюда свой нос?

Неврат прижалась к нему:

— Давай проверим.

* * *

— Все же не стоило тебе убивать собаку старого Крата, — сказала своему мужу Неврат на следующий день. К этому времени они уже почти добрались до Гарсавры, но Сенпат продолжал ворчать:

— Ты права, дорогая. Следовало зарубить этого старого идиота, который вылез так некстати на полянку, где мы с тобой миловались…

— Ничего, скоро мы все поправим.

— Верно. — Сенпат вглядывался в город, раскинувшийся перед ним. — Почему-то мне кажется, что Гарсавра как-то изменилась… Не находишь?

— Римляне, как обычно, занимались своим землеройным делом, — ответила Неврат.

Земляная насыпь высотой в человеческий рост, укрепленная дерном, окружала Гарсавру по всему периметру. В течение нескольких столетий город не имел крепостных стен. Но времена мира и спокойствия для западных провинций Видесса миновали.

Неврат видела двое ворот: одни обращены к северу, другие — к востоку. Видимо, точно такие же ворота располагались к югу и западу.

— Они превратили Гарсавру в один большой легионный лагерь! — воскликнула Неврат.

— А что ты ожидала от Гая Филиппа? Ничто на свете не может быть ему милее, чем старый добрый легионный лагерь, — усмехнулся Сенпат. — Интересно, заставил ли он своих римлян повалить половину городских зданий, чтобы превратить улицы в идеальные прямые дороги?

Неврат отрицательно покачала головой:

— Он не настолько расточителен. Погляди, как удачно они включили в оборонительную систему старый форт намдалени.

Неврат находила старшего центуриона чересчур однообразным в суждениях и достаточно твердолобым. Нельзя сказать, чтобы Гай Филипп ей нравился. Однако она была рада видеть его своим союзником.

Часовые у северных ворот оказались васпураканами из отряда Гагика Багратони. При виде приближающихся соотечественников их лица осветились улыбками. Однако вопросы последовали короткие и деловые. Римская дисциплина сказывалась и здесь. Наконец солдаты расступились, впуская Неврат и Сенпата в Гарсавру.

Секст Муниций обитал там, где раньше жили Скавр и Гай Филипп, — в резиденции городского губернатора. Муниций — красивый рослый парень с черными волосами и отливающими синевой выбритыми щеками — тепло приветствовал васпуракан. В том, как он держался, оставалась доля легкой неловкости. Когда васпуракане впервые оказались в легионе, Муниций был всего лишь простым солдатом; сейчас он оказался намного выше их по званию.

Узнав новости, Муниций тут же стал собранным, деловым и серьезным.

— А Гай Филипп с ним, вот как… — пробормотал он, обращаясь больше к самому себе, а затем добавил что-то по-латыни. Заметив недоумение на лицах своих собеседников, Муниций вернулся к действительности и заговорил по-видессиански: — Простите. Я сказал, что это на него очень похоже. Подождите здесь. Я пошлю за Багратони и Пакимером. Правильнее будет, если они получат новости из первых рук. Так они смогут дать мне хороший совет.

Последняя фраза уничтожила остатки сомнений Неврат касательно того, кто командует легионом в Гарсавре. Без колебаний Муниций принял на свои плечи бремя ответственности. И это делало молодого легионера очень похожим на Скавра.

Первым явился Пакимер. Почему-то это обстоятельство совершенно не удивило Неврат. Казалось, никто и ничто не могло застать Пакимера врасплох. Маленький хатриш чуял любую беду издалека и обладал прекрасным даром останавливать ее загодя.

Муниций нетерпеливо расхаживал взад-вперед в ожидании Багратони.

Накхарар по очереди обнял Сенпата и Неврат. Он знал их еще с той счастливой поры, когда все они владели поместьями у себя на родине, прежде чем вторжение йездов изгнало их из Васпуракана.

— Так, — сказал наконец Гагик, повернувшись к Муницию, — я очень рад видеть этих разбойников, что правда, то правда. Но не думаю, что ради этого ты вытащил меня из палатки. — Глубокий голос Багратони звучал уверенно; он хорошо подходил к внушительной фигуре накхарара и его суровому лицу, обрамленному густой бородой.

— Да, — ровно отозвался Муниций.

Неврат обменялась с мужем взглядом. Немногие выдерживали Багратони, когда тот начинал давить на человека одним своим присутствием.

Муниций добавил:

— Увидеть этих разбойников — одно, выслушать — совсем другое.

Неврат рассказала почти все. Сенпат иногда дополнял историю, а кроме того, поведал о том, как сумел выбраться из города. Последний эпизод вызвал у Пакимера восхищенную усмешку. Неврат заметила, как ее муж расправил плечи: похвала хитрого хатриша была похвалой выдающегося мастера интриги.

Едва рассказчики замолчали, как Багратони хватил кулаком по столу и заревел:

— Мои люди выступают немедленно! Фос, отдай мне Земарка, и я больше ни о чем тебя не попрошу, ни в этой жизни, ни в вечной!

Именно такой реакции и ожидала от Гагика Багратони Неврат. Но Муниций удивил молодую женщину. Дождавшись, пока громовой голос Багратони утихнет, командир легиона сказал васпураканину:

— Твои солдаты без моего разрешения никуда не пойдут, Гагик.

Черная краска гнева залила лицо Багратони.

— Да кто ты такой, чтобы указывать мне? Я — накхарap, повелитель Васпуракана! Я распоряжаюсь моими воинами, как мне угодно!

— Ты сейчас не в Васпуракане, — отозвался Муниций. — Ты поступил на службу к римлянам и стал командиром манипулы. Ты что, успел забыть об этом?

Неврат испугалась, что Багратони сейчас разорвет римлянина голыми руками.

— Я вижу Земарка! Больше я не вижу ничего! — отчеканил накхарар. — Как ты смеешь помешать мне убить его?

— Как? Да с помощью моих солдат, если ты вынудишь меня пойти на такое, — все так же ровно ответил Муниций. — Римлян в Гарсавре больше, чем васпуракан. Посмотри мне в лицо, Гагик. Неужели ты сомневаешься, что я сделаю это? Попробуй только не подчиниться приказам. Я очень высоко ценю твой опыт и знания, и тебе это хорошо известно. Но ты обязан повиноваться старшему по званию. И клянусь богами — я добьюсь повиновения!

Багратони внимательно посмотрел на молодого командира. Молчание растянулось на целую вечность.

— Да, ты умеешь добиваться повиновения, — задумчиво молвил васпураканин. — Хорошо. Ну, и каковы будут, в таком случае, твои приказы? — Он почти выплюнул последнее слово.

— То есть как — каковы? Идти на помощь Скавру, разумеется! — тут же сказал римлянин. Он вовсе не был так спокоен, как притворялся. Пот проступил на его лице.

— Зачем же было тогда валять дурака? Ведь мы с тобой хотим одного и того же! — воскликнул Багратони.

— Я знаю, как ты ненавидишь йездов и Земарка. Не могу винить тебя за это, Гагик. Но я хочу, чтобы ты помнил: твой отряд действует в составе легиона. Ты не имеешь права бежать сломя голову, куда тебе вздумается.

В разговор вступил Лаон Пакимер.

— Только вот любопытно: понравится ли Императору, если ты начнешь бродить там, где тебе вздумается, Муниций? Полагаю, в таком случае ты не слишком будешь отличаться от Гагика?

Неожиданно Муниций ухмыльнулся:

— Вероятно. Но в Гарсавре римских солдат, опять-таки, больше, чем имперских. Уж не знаю, что Туризин сможет тут поделать.

— Не слишком много! Разве что лопнет от злости. — Пакимер усмехнулся, скаля зубы.

— Если ты захватишь Аморион и отдашь его Туризину, возможно, он не станет сердиться, — сказала Неврат Муницию.

— Она права. — Пакимер дерзко посмотрел на Неврат. Молодая женщина подозревала, что одобрение хатриша относится скорее к ее красоте, нежели к ее образу мыслей. Однако Пакимер отнюдь не был таким дураком, чтобы приставать к чужой жене.

— Если йезды разгромят нас по дороге, нам будет безразлично, что поделает об этом Туризин, — сказал Муниций. — Но я рад, что мы хорошенько дали по зубам Явлаку, когда он устроил налет прошлой зимой. Его кланы не посмеют нас трогать.

— Оставь Явлака мне, — сказал Пакимер. — Я заплатил ему за нападение на намдалени, когда нам это потребовалось. Полагаю, немного золота поможет ему не заметить, как мы проходим через его земли.

— Это земли Империи, — поправил Муниций, нахмурившись.

— Сейчас на этих землях находится Явлак, а Империей на них, прости, и не пахнет. Неужели тебе так любо рисковать и с боями пробиваться по кишащей йездами территории? Ты потеряешь на этом Фос знает сколько времени.

Муниций прикусил губу. Неврат поняла, что Пакимер отыскал магическое слово, которое могло соблазнить командира римлян. Муниций, конечно, не желал иметь каких-либо контактов с йездами, кроме военных столкновений. Но время…

Муниций забарабанил пальцами по столу и снова забормотал что-то по-латыни. Неврат уловила знакомое слово, но всей фразы не поняла. В конце концов римлянин сказал:

— Нет. Если мы будем продвигаться достаточно быстро, Явлак не осмелится тревожить нас.

В отличие от Багратони, Пакимер по тону говорившего сразу почувствовал, что решение окончательное.

— Что ж, ты командир, тебе и решать, — сказал он, махнув рукой. Обычно этот небрежный жест изображал у хатриша салют старшему по званию. — В таком случае нет смысла терять время на пустые разговоры, не так ли? Пора в дорогу.

Он поднялся и вышел. Багратони покинул комнату минутой позже.

Муниций встал.

— Хатриш прав. Пора готовиться к выступлению.

— Можно мне спросить у тебя кое-что? — сказала Неврат. — Мне показалось, когда ты говорил по-латыни, что я слышу имя Марка… но я не разобрала всей фразы.

Римлянин слегка смутился:

— Мне следовало бы отучиться от дурной привычки разговаривать с самим собой. Тебе что, интересно? Я просто спрашивал, как поступил бы на моем месте Скавр. Мне пора идти. Неврат. Одной вещи он бы точно делать не стал. Он не стал бы терять времени даром.

* * *

Сенпат Свиодо перебирал струны лютни, управляя лошадью с помощью одних коленей. Его песня и тихий плеск Аранда — вот и вся музыка, сопровождавшая колонну легионеров на марше. Римская армия, в отличие от видессианской, обычно передвигалась молча.

Неврат была рада реке, как доброму другу. Центральное плато западных территорий совсем не походило на цветущие зеленые долины побережья. Вдали от воды палящее солнце выжигало землю, превращало верхний слой в сухую пыль.

Пение оборвалось. Назад возвращались двое хатришей из отряда конного прикрытия, который двигался впереди колонны. Между всадников Пакимера ехал какой-то незнакомый кочевник.

— Йезд, — определил Сенпат.

Йезд был облачен в обычную для кочевников одежду из вываренной кожи. В руках он держал круглый щит, выкрашенный белой краской. По сигналу Муниция буккинаторы протрубили сигнал остановки.

Йезд подъехал ближе и заговорил на ломаном видессианском:

— Что вас делать на земле великий Явлак?

— Мы идем по ней маршем. Кстати, она принадлежит не Явлаку, — ответил Муниций.

Йезд пронзил его гневным взором. В поединке взглядов этот кочевник и в сравнение не шел с Гагиком Багратони, а Муниций устоял даже перед суровым накхараром. Поэтому испепеляющие взгляды пропали втуне.

Муниций добавил:

— А если Явлак забыл об этом, то напомни ему, как он посещал Гарсавру.

— Он бросать ваши трупы в кучу, как поленья, — пригрозил йезд.

— Пусть попробует. Сперва скажи ему вот что. Сейчас я ничего против него не имею. Но если мне придется повернуться к нему лицом, то единственный кусок земли, который он получит, будет его могилой. А теперь убирайся. Мне некогда тратить время на бесполезные разговоры.

Муниций кивнул буккинаторам, и те протрубили сигнал к продолжению марша. Армия двинулась вперед. Йезду пришлось отскочить в сторону, чтобы его не втоптали в грязь. Зарычав от ярости, он поскакал прочь.

— Беда, — сказала Неврат, глядя в спину удаляющегося кочевника.

Сенпат отозвался:

— Возможно, и нет. Явлак отнюдь не глуп. Он достаточно поумнел, во всяком случае с прошлой зимы. Кроме того, ему потребуется время, чтобы собрать людей. А когда эта свора будет готова броситься на нас, мы, возможно, уже покинем пределы его территории.

Тем не менее Сенпат спрятал свою драгоценную лютню в мешок из мягкой кожи и стал осматривать лук и колчаны со стрелами.

Несмотря на дурные предчувствия, никакой беды в тот день не случилось. Возможно, одной из причин была чудовищная скорость, развиваемая легионерами. Поскольку путь пролегал вдоль реки, солдаты несли при себе лишь неприкосновенные запасы; ни тяжелых телег, ни бочек с водой, обременяющих колонну солдат, не было и в помине. Отряд, можно сказать, прыгнул вверх по течению Аранда. В конце первого дня, когда легионеры начали разбивать свой обычный — такой знакомый теперь — укрепленный лагерь. Неврат спросила Муниция:

— Как вам удается идти так быстро? Я видела конные армии, которые передвигались куда медленнее.

— Мы учимся совершать марш-броски с первого же дня, как вступаем в легион, — ответил Муниций. Несомненно, молодой командир устал. Его лицо покраснело, а голос звучал хрипло. Но было очевидно также, что Муниций способен и на большее. — Мы называем себя «мулами», знаешь. Ведь мы берем в поход полный набор инструментов, припасов, кольев для палисада и оружия. А наши васпуракане и видессиане уже достаточно долго прослужили в легионе, чтобы выдерживать такой темп.

— Если бы я держала пари, то сказала бы, что Явлак бросит своих конников туда, где мы были сегодня около полудня.

— Надеюсь, он вообще не станет атаковать. А если да… Будем надеяться, что ты права. — Муниций огляделся по сторонам. — Да нет же, идиот! — заорал он на одного из хатришей. — Купай своих проклятых лошадей вниз по течению от лагеря! Этот гребаный Аранд и без того мутен от глины! Нечего добавлять туда грязи. Ведь нам придется пить из этой треклятой реки.

Неврат была единственной женщиной в лагере. Это обстоятельство ничуть не смущало ее. Она не беспокоилась бы даже и в том случае, если бы оказалась здесь без Сенпата. С римлянами она делила немало невзгод, опасностей, походов и войн. В легионе не нашлось бы человека, который смотрел бы на нее иначе, как на свою сестру.

На следующий день они встретили несколько йездов. При виде легионеров кочевники пустились в бегство. Несколько раз они оглядывались, словно не верили своим глазам. Солдаты Видесса шагают по земле, которую йезды уже считают своей! Но йездов было пока недостаточно, чтобы завязать с римлянами бой.

В тот же день, чуть позже, арьергард хатришей галопом подскакал к основному отряду, чтобы предупредить о большой орде кочевников, приближающихся сзади.

Муниций отдал Неврат римский салют, выбросив прямо перед собой правую руку, сжатую в кулак. Она махнула в ответ шапкой.

Затрубили рога.

— Выставить каре! — крикнул Муниций.

Легионеры выполнили маневр с той четкостью и быстротой, какие достигаются лишь бесконечными часами тренировок.

— Где ты хочешь поставить нас? — спросил Муниция Лаон Пакимер.

— Впереди. Надо подавить их лучников. — Муниций внимательно осматривал местность. — И поставь несколько отрядов вон там, в ложбине. Если нам помогут боги, то йезды будут слишком заняты дракой с нами, чтобы оглядываться по сторонам. Пусть твои люди выскочат из засады в нужный момент.

Пакимер кивнул и закричал на языке хатришей. Когда он закончил отдавать распоряжения, Сенпат спросил его:

— Может, и мне пойти с тобой?

— Лучше бы твоя красавица жена предложила мне пойти с ней куда-нибудь… в засаду, — ответил Пакимер. Неврат фыркнула. После этого хатриш ответил серьезно: — Да, идем. Два хороших лука не помешают.

— Береги себя, госпожа, — обратился к Неврат один из всадников. — Если ты попадешь в беду, нам всем придется выручать тебя. О, врагам не поздоровится — за тебя мы костьми ляжем! — Он говорил полушутливым тоном, каким часто разговаривали хатриши, но Неврат видела, что на самом деле он не шутит.

— Спасибо, — отозвалась она, чувствуя одновременно и радость, и легкое раздражение. — Но с этим я как-нибудь справлюсь и сама.

Хатриш помахал ей рукой.

Йезды находились не слишком далеко от тех разведчиков, которые принесли весть об их приближении. Неврат уже видела лошадей в клубах пыли, слышала громовой стук подков.

— Вы делали это и раньше, ребята, — обратился к своим конникам Лаон Пакимер, спокойный, словно они разговаривали о покупке телеги бобов в базарный день. — Прежде чем начнете стрелять, выберите себе цель. Когда дойдет до сабель, помогайте своим товарищам.

Из пыли вынырнул штандарт клана Явлака — конский череп на длинном колу. Ближе… Ближе… Неврат натянула тетиву до самого уха и пустила стрелу. Она не стала ждать и высматривать, попала ли в цель, и уже тянулась за другой стрелой.

Вот одна лошадь споткнулась, другая дико закричала почти человеческим голосом, когда в нее попала стрела. Солдаты громко вопили, желая напугать врагов или страдая от ран. Холодок страха пробежал по коже Неврат, когда она заметила, как по лицу ее мужа стекает струйка крови.

— По щеке задело, — весело пояснил Сенпат. — Я отращу бороду чуть погуще, чтобы закрыть шрам, если тебя это беспокоит.

Сама по себе маленькая ранка была пустяком, но это напомнило Неврат о том, как легко может случиться и худшее. И как мало может сделать человек, чтобы избежать летящей в воздухе смерти!

Обмен стрелами закончился быстрее, чем это обычно бывает в степных сражениях. Похоже, Явлак хотел поскорее уничтожить врага. Конные йезды давили на хатришей; те отступали.

Причина настойчивости йездов была проста. Неврат услыхала, как Явлак вопит:

— Была грязь и снег — вы побивать нас! Один разок! Мы — мстить за все!

На лице Сенпата показалась мрачная улыбка:

— Он это что, всерьез? Мне кажется, у него кишка тонка.

Неврат не расслышала этих слов. Она яростно отбивалась от здоровенного йезда с длинными, как у обезьяны, руками. Ей удавалось держать оборону, однако достать противника саблей оказалось почти невозможно. Ухмыльнувшись, враг придвинулся ближе. Неврат увидела, что выражение его глаз стало иным. Ярость исчезла; на смену ей пришло вожделение — кочевник понял, что сражается с женщиной, и медленно облизал губы, как бы предвкушая наслаждение.

Однако едва Неврат получила возможность сразиться с ним на близком расстоянии, как ее сабля вонзилась ему в основание шеи. Неврат так и не узнала, убила ли она своего противника или же только опасно ранила его. В битве такое случается сплошь и рядом. Она едва успела отбить атаку еще одного кочевника — и тут же забыла о первом.

Давление на хатришей ослабло. Явлак бросил все свои силы на легионеров. Не веря собственным глазам, Сенпат закричал:

— Да он идиот! Он что, думает, римляне тотчас же сломаются и побегут?

— Вероятно, — отозвалась Неврат, — единственные пехотинцы, с которыми он сталкивался после Марагхи, были пастухи, что топорами и луками пытались защитить от него свои стада.

Радостное возбуждение охватило Неврат при мысли о том ударе, который сейчас обрушится на вождя кочевников. И поделом! Ее рука крепче обхватила рукоять сабли.

Сенпат был совершенно прав. У Явлака не хватало людей для того, чтобы одолеть легионеров. Несмотря на явное преимущество римлян, Явлак упорно пер вперед. Громко завывая и размахивая саблями, йезды мчались к ровной линии римских щитов. Если бы им удалось пробить брешь в несокрушимых манипулах, то численный перевес уже не имел бы значения.

Загудели рога, повторяя команду Муниция. Беспорядочные вопли йездов утонули в дружном крике римлян. Длинные тяжелые римские копья опустились, встречая несущуюся на них дикую толпу. Из задних рядов манипул взлетели дротики.

Первые ряды атакующих пришли в страшное смятение. Смертоносный град дротиков остановил их. Всадники падали на землю, раненые и убитые лошади валились под ноги атакующим. Йезды не могли прибегнуть к обычной тактике кочевников, столкнувшихся с превосходящими силами, — то есть развернуться и побежать, — поскольку их наступающие товарищи продолжали давить на них сзади.

Несколько минут продолжалась беспощадная бойня. Легионеры облепили йездов, как муравьи. Римляне привыкли сражаться с врагом, намного превосходящим их численностью, — и действовали более чем успешно. Когда же у легионеров появлялось хотя бы небольшое преимущество в силах — они были просто ужасны.

Дико закричала лошадь с подрубленными ногами. Прежде чем она упала, двое солдат набросились на всадника — по одному с каждой стороны. Он не продержался и нескольких секунд.

Еще один римлянин отбил сабельный удар краем своего большого тяжелого щита и опрокинул йезда на землю. Второй легионер тотчас пронзил упавшего мечом — доспех из вываренной кожи не слишком хорошо защищал от стали.

Правое крыло римлян прикрывала река Аранд; левое — хатриши Пакимера. А в ближнем бою даже конные не могли сравняться с дисциплинированными, хорошо обученными, превосходно вооруженными ветеранами, которыми командовал Муниций.

Сожженные поля, вырезанное население, угнанный скот, разграбленные поселения Васпуракана — все это вихрем пронеслось в воспоминаниях Неврат. Глядя на резню, учиняемую над йездами, молодая женщина чувствовала жестокую радость.

Однако пехотинцы не могут окончательно уничтожить всадников, если только те не вздумают биться до конца. Йезды начали отступать — сперва по одиночке, по двое, затем большими отрядами.

В этот момент засадный отряд хатришей вылетел из укрытия. Всадники Пакимера опустошали колчан за колчаном. Отступление Явлака превратилось в паническое бегство.

— Скачи к Муницию! — прокричал Пакимер в ухо Неврат. Она вздрогнула — в суматохе боя она не расслышала его приближения. — Узнай: хочет ли он, чтобы мы преследовали этих псов!

Ответ римлянина пришел быстро:

— Отгоните их на такое расстояние, чтобы они не сумели повторить атаку. Я хочу продолжить путь. Из-за этих беспорядков мы и так потеряли половину дня. К счастью, это и всё, что мы потеряли… — Из легионеров не был убит никто, и лишь несколько солдат получили легкие ранения. На мгновение из-под суровой маски командира, которую носил Муниций, выглянул юноша: — А ведь мы неплохо поработали! Явлак получил по заслугам. Нечего переть, не разбирая дороги.

Взгляд Неврат остановился на солдатах Багратони, которые хмуро осматривали йездов и беспощадно добивали раненых врагов.

— Ты хочешь, чтобы я поблагодарила Гагика за то, что он не сломал строй и не бросился сломя голову в атаку? Наверняка он пылал желанием отомстить йездам, и все же удержался от порыва.

— Благодарить его за то, что он выполнил приказ? — Изумление Муниция было вполне искренним. — Клянусь богами, конечно же нет!

Уже ночью, в палатке, когда Неврат пересказала Сенпату свой разговор с Муницием, молодой васпураканин заметил:

— А ведь Муниций прав.

Они лежали рядом, слишком усталые даже для объятий, но чересчур возбужденные недавним боем, чтобы сразу заснуть. Неврат отбросила со щеки прядь мокрых волос. Смыть грязь и пот было единственным удовольствием, на которое у нее еще оставались силы после того, как легионеры разбили на ночь лагерь.

— Но как он сумел добиться от Багратони полного понимания? — продолжала Неврат. — Ведь Гагик понял! И это после всего, что он выстрадал от йездов! Его ссора с Муницием в Гарсавре потеряла всякое значение. Римляне никогда не поднимут руку на солдат Гагика — особенно здесь, посреди территории, контролируемой кочевниками.

— Пожалуй, — согласился Сенпат. — Иной раз я задумываюсь: а что произошло бы, отдай Муниций подобный приказ. Хорошо, что нам не пришлось это узнать. И все же ты права — не страх перед легионерами удержал Багратони.

— Тогда что же?

— Тебе действительно интересно мое мнение? Думаю, за последние два года Багратони, сам того не заметив, превратился из накхарара в… Как они это называют? Да, в центуриона. Римская дисциплина умеет пускать глубокие корни. Я только рад, что нас с тобой она еще не зацепила.

Неврат задумалась над словами мужа. Представила себе Багратони — по-римски гладко выбритым, в шлеме с поперечным гребнем — и улыбнулась в темноте. Однако Сенпат был отчасти прав. Багратони орал на Муниция, но в конце концов повиновался ему. Тот Гагик, которого Неврат знала прежде, заставил бы Муниция выполнить свою угрозу. Он не спустил бы ни резкого тона, ни оскорбления.

Спустя некоторое время Неврат проговорила:

— Хорошо. Если римляне не наложили на нас свой отпечаток, то что мы делаем здесь, на берегу Аранда? Нам с тобой полагалось бы сидеть в столице и смирненько выполнять распоряжения Автократора!

Ответом ей был храп.

Через несколько минут Неврат тоже крепко спала.

* * *

Явлаку приходилось сражаться с римлянами и прежде, но никаких уроков из предыдущих поражений он не извлек. Вожди кочевников, рыскавших по центральному плато, ничего не знали о легионерах. Йезды оказались достаточно глупы, чтобы наброситься на сильное подразделение Муниция маленькими летучими отрядами, которые они наспех наскребли по всему плато. Несколько жестоких поражений научили их считаться с римлянами. Весть быстро пронеслась от клана к клану. Кочевники стали уступать легионерам дорогу. При их приближении йезды бежали и отгоняли свои стада.

— Впереди еще один брошенный лагерь, — доложила, вернувшись из разведки. Неврат Муницию на вечернем совете. — Судя по следам, оставлен дня два назад.

— Какая бессмыслица! — отозвался римлянин. — Если они не станут нас трогать, мы не будем терять время на их преследование. Я думал, они это уже поняли.

— Ты что, скучаешь по йездам? — пошутила Неврат.

— Ни мгновения. — И снова она увидела, как из-за личины сурового командира выглянул забавляющийся юноша. Впрочем, это длилось лишь миг. — Я не доверяю тому, чего не могу понять.

— Это в обычае кочевников, — пояснил Багратони. — Когда подходит сильный клан, слабый отходит. Теперь они станут драться друг с другом за пастбища, переходить с места на место, покрывая такие расстояния, какие нам и за год не пройти.

В голосе накхарара послышалось мрачное удовлетворение.

Лаон Пакимер принял возмущенный вид.

— Ты что же, хочешь сказать, что мои великие предки были изгнаны в Хатриш из степей? Ты что, предполагаешь, что на самом деле они не были теми могучими героями, о которых поют в наших сказаниях?

Багратони понял хатриша буквально:

— Возможно, и так.

— Означает ли это, — медленно проговорил Муниций, — что мы собираемся оттеснить йездов к Амориону?

Неврат и Сенпат обменялись встревоженными взглядами. Они даже не подумали о такой возможности. Багратони сжал свои огромные кулаки.

— Будет лучше, если мы так и поступим. Земарк и йезды стоят друг друга. Чем больше они грызутся между собой, тем легче будет нам.

— В обычных обстоятельствах я согласился бы с тобой и поблагодарил за совет, — откликнулся Муниций. — Но если боги не отступились от нас, то Скавр и Гай Филипп сейчас уже в Аморионе. В конце концов, мы ведь хотим спасти их, а не навлечь на них беду.

После этого краткого диалога повисло напряженное молчание, разрушенное Лаоном Пакимером с его даром указывать на очевидные и в то же время ускользающие от внимания мелочи.

— В любом случае — поворачивать назад уже слишком поздно. Не так ли?

* * *

На следующий день Неврат заметила всадника, следующего за легионерами вдоль Аранда. Сенпат недоуменно хмыкнул, оглянувшись через плечо.

— Этот парень совсем не похож на кочевника. Посмотри, как он сидит в седле.

Пакимеру тоже хватило беглого взгляда, чтобы согласиться с Сенпатом. Йезды — как, впрочем, и хатриши — использовали очень короткие кожаные стремена и ездили, сильно согнув колени. У незнакомого всадника была совершенно иная посадка.

— Похоже, один из этих, — подытожил Сенпат. Если незнакомец — видессианин, то он мог быть только из Амориона. Один из фанатичных последователей Земарка. Сенпат просвистел несколько тактов из васпураканской охотничьей песни и положил стрелу на тетиву лука. — Прикрой-ка меня.

Эта короткая реплика оборвала все попытки Неврат спорить с мужем.

Она двинулась за Сенпатом, держась на расстоянии полета стрелы. Сенпат коротко переговорил с чужаком. Затем васпураканин махнул рукой, показывая жене, что все в порядке. Все еще держа лук наготове. Неврат подъехала ближе. На лице Сенпата застыло удивленное выражение.

— Его зовут Арзакий Акрон. Это имперский курьер.

От Акрона исходило чувство уверенности. Этот человек знал себе цену — себе, своему поручению, своему положению в столице. Впрочем, здесь не имелось людей, на которых это произвело бы надлежащее впечатление.

Если Арзакий Акрон и удивился, заметив в патруле женщину, то никак не показал своего удивления. Он кратко произнес:

— У меня донесение для вашего командира.

— Мы доставим тебя к нему, — сказала Неврат.

Истинный видессианин, Акрон любил поговорить и просто обожал, чтобы его слушали. Он поведал патрульным множество сплетен. Рассказал о том о сем. Однако, в отличие от большинства своих соотечественников, он не стал рассказывать им ничего существенного. При этом ни одна деталь не ускользала от цепкого взора курьера, пока он ехал мимо рядов марширующих римлян.

Муниций шел впереди колонны.

— Императорский курьер! Вишь ты! — сказал он, когда Сенпат доложил ему о прибытии незнакомца.

Муниций отошел в сторону, пропуская мимо себя колонну. Он глядел на курьера с откровенной неприязнью:

— Ладно, пусть выкладывает. Что там у него?

Акрон выглядел раздраженным. Он привык к более теплым встречам. Порывшись в мешке, подвешенном к луке седла, посланник Императора вынул лист пергамента, на котором красовалась восковая печать со знаком солнца. Произнеся краткую, но цветистую речь, Акрон передал письмо Муницию.

Римлянин ошеломил курьера, вернув тому пергамент.

— Перескажи основное на словах. Не слишком-то хорошо я читаю по-видессиански.

— Разумеется, ты можешь догадаться, что… — начал было Акрон.

Муниций резко оборвал его:

— Зачем я буду о чем-то там догадываться? Вот тут передо мной стоишь ты. Ты все знаешь. Говори и убирайся.

— Что?!

На этот раз курьер не стал скрывать изумления. С представителем Императора еще никто не осмеливался разговаривать подобным тоном. Ему стоило больших усилий взять себя в руки и сломать печать на свитке.

«Его Императорское Величество, Туризин Гавр, Автократор Видессиан, — Сексту Муницию, командиру имперских войск в Гарсавре, — привет. К моему величайшему огорчению, я узнал, что ты забыл свой долг и…»

— Основное, — сказал Муниций. — У меня нет времени выслушивать чушь.

Акрону потребовалось еще несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Видессианам нелегко выражаться коротко и ясно. Наконец посланец произнес:

— Возвратись со своим отрядом в Гарсавру, и Император в милосердии своем забудет о твоем кратком дезертирстве.

— А, я так и думал. — Муниций скрестил на груди руки. — Нет.

Акрон ожидал продолжения. Поняв, что продолжения не последует, видессианин закричал:

— Откуда такая неблагодарность? Разве Империя не приняла вас, когда у вас не было даже крыши над головой? Разве Видесс не накормил вас, когда вы были голодны?

Римлянин нахмурился.

Ай да Туризин! Неврат и прежде весьма высоко ценила ум его императорского величества, но сейчас была просто восхищена. Аргумент, которым Гавр вооружил своего курьера, взывал к самому сильному чувству римского легионера — к чувству долга.

Поборов и это чувство, Муниций сказал:

— Для нас так: сперва Скавр, потом Гавр! Дары Империи мы давно уже оплатили собственной кровью. А твой повелитель отправил наших командиров на верную гибель. Ну так где же его хваленое милосердие?

Легионеры, проходившие в этот момент мимо, услышали слова Муниция и тряхнули копьями, сопроводив этот жест гневным взглядом. Следом проходил большой отряд васпуракан.

Акрон крикнул Гагику Багратони:

— Неужели ты оставишь своего господина. Императора, ради какого-то чужака-наемника?

Оказалось, что Багратони внимательно прислушивался к разговору.

— Почему бы и нет? Разве Скавр не дал нам крышу над головой, когда Земарк отнял у нас дом? Разве римляне не накормили нас, когда мы были голодны?

Глубоко посаженные глаза накхарара сияли. Лицо Акрона одеревенело. Багратони сухо кивнул Муницию и вернулся в строй.

Сенпат прошептал по-васпуракански:

— Одного Туризина явно маловато, чтобы удержать Багратони, коль скоро он решился броситься на йездов и Земарка.

— Но он сказал не это, — отозвалась Неврат на том же языке. — Он отвечал так, как это сделал бы любой римский центурион.

— Я передам ваши слова Его Императорскому Величеству, — молвил Акрон Муницию.

— Оставайся лучше с нами, — попытался уговорить его римлянин. — Тебе и так здорово повезло, что ты добрался до нас. Шансов вернуться у тебя маловато.

Курьер пожал плечами:

— Возможно. Но у меня есть обязанности. Император должен выслушать вести.

— В таком случае — прощай. — Муниций отдал салют мужеству Акрона. — Передай: я не враг ни тебе, ни Туризину.

Акрон резко повернул коня и поскакал на восток. Муниций ускорил шаги, догоняя колонну. Назад он не оборачивался.

* * *

Легионеры шли на северо-запад вдоль реки Итоми, притока Аранда. До Амориона оставалось всего три дня пути. Возбуждение и нетерпеливое ожидание охватило всех.

Неврат уже начала надеяться, что Земарк слишком занят теологическими изысками, чтобы беспокоиться о таких мелочах, как патрули и разведка. Однако она ошибалась.

К Муницию подскакал разведчик. В руках у него были шлем, сабля и лук — трофеи короткой стычки.

— Там два каких-то идиота насели на меня, — доложил он Муницию. — Одного я застрелил из лука и забрал этот хлам. Второй ублюдок удрал. Это были имперцы, не йезды.

Римский командир вздохнул.

— Лучше бы ты снял обоих. Но все равно — молодец.

В ответ на похвалу разведчик ухмыльнулся.

— Теперь наше появление уже не будет неожиданностью, — заметил Лаон Пакимер. — На твоем месте, Секст, я ожидал бы атаки уже сегодня.

— Даже Явлаку потребовалось время, чтобы собрать силы, — возразил Муниций.

— Явлаку нужны были только кровь и добыча, — сказал Багратони. — Лично я согласен с Пакимером. Проклятый лживый пес Земарк вбил в головы своих людей, что Фос заберет их прямо в рай, если они умрут по воле этого сумасшедшего фанатика.

Муниций изумленно покачал головой.

И снова молодой командир напомнил Неврат Скавра. Для Марка все религиозные распри были сущей бессмыслицей. Что касается самой Неврат, то она выросла в Васпуракане и вполне разделяла веру своего народа. Ей никогда и в голову не приходило отступиться от своих убеждений. Некоторые васпуракане, находясь в Видессе, сменили веру, желая облегчить себе восхождение по служебной лестнице. Для таких у их соотечественников находилось лишь одно определение: предатели.

— Не могу поверить, чтобы солдаты поддались такой глупости, — повторил Муниций.

Пакимер и Багратони принялись спорить с ним, но переубедить римлянина не смогли. Чем больше они кричали, тем крепче и упрямей он сжимал губы. Но Неврат знала, что правда на стороне Пакимера и Багратони.

Интересно, а какими аргументами можно было бы убедить Марка?

Поймав взгляд Муниция, Неврат сказала:

— Ну хорошо. Ты не разделяешь их веры и не понимаешь, что такое религиозная рознь. Но не позволяй этому обстоятельству ослепить тебя. Если ты чего-то не понимаешь, это еще не повод считать, будто данного явления не существует вовсе. Вспомни, что случилось с Багратони и его людьми в Аморионе!

Пакимер оказался достаточно умен для того, чтобы замолчать и дать римлянину время подумать. Попутно он толкнул Багратони, чтобы тот перестал спорить.

Наконец Муниций сказал:

— Развернем манипулы боевым порядком, однако продолжим продвижение. В таком случае мы сможем быстро занять позиции, если появится необходимость.

Отдавая приказания, Муниций отчаянно ругался — он знал, что все эти маневры неизбежно отнимут время.

Пакимер подмигнул Неврат и неожиданно проговорил на довольно чистом васпураканском языке:

— Ты нашла для него умные слова!

Неврат была ошеломлена. Она не подозревала, что Пакимер говорит на ее родном языке.

— Никому верить нельзя! — усмехнулся Сенпат.

Вскоре произошло еще одно столкновение с всадниками Земарка.

— Сколько их? — крикнул Муниций, когда хатриш подлетел к нему галопом, крича на скаку, что его преследуют.

— У меня не было времени остановиться и пересчитать их, — огрызнулся разведчик. Гневный взор Муниция пропал втуне. У легкомысленных хатришей был особый дар выводить римлян из себя.

— Занять боевые порядки! — приказал Муниций и кивнул Пакимеру. — Похоже, ты был прав. Не могли бы твои ребята немного задержать их, чтобы мы успели развернуться?

— Но поторопись с этим, — сказал Пакимер, махнув в сторону быстро накатывающего с запада облака пыли.

Легионеры произвели маневр четко и слаженно, как на параде. Казалось, эта четкость раздражала Пакимера не меньше, чем беззаботность хатришей выводила из себя Муниция.

— Вперед! Вперед! — кричал Лаон Пакимер. — Вы что, не знаете, какая великая честь — умереть за командира, который только что признался в том, что был не прав?

Затем Пакимер, сидя в седле, отвесил церемонный поклон Сенпату и Неврат. В это мгновение хатриш напоминал великого правителя.

— Не угодно ли присоединиться к балу? Танцы вот-вот начнутся!

Вокруг пели стрелы. Аморионские ополченцы оказались ненамного более организованными, чем йезды. И уж всяк уступали акритай — хорошо обученным видессианским всадникам. По сравнению с легионерами их было ничтожно мало. Однако слова «отступление» эти фанатики не ведали.

— Земарк! — кричали они. — Фос и Земарк!

Этот клич выводил из себя васпуракан. Они кричали в ответ, сопровождая имя своего врага непристойными жестами и самыми грязными ругательствами.

Даже в строю легионеров солдаты Багратони выделялись густыми черными бородами и кряжистым телосложением.

— Васпуры!.. — завыл командир аморионского отряда. Высоко подняв меч, он указал на еретиков.

Лаон Пакимер — холодный, опытный профессионал — направил конников вперед, чтобы они охватили врага полукольцом на флангах. Если люди Земарка не отступят, им грозит полное окружение.

Ни Пакимер, ни любой другой командир, имеющий мышление профессионального военного, не ожидали, что аморионцы бросятся прямо на ощетинившуюся копьями линию легионеров. Эта атака оказалась совершенно неожиданной и принесла атакующим больше удачи, чем могла бы при иных обстоятельствах.

Неврат пустила стрелу в мчащегося на нее видессианина и, к своему ужасу, промахнулась. Она низко пригнулась в седле, коснувшись гривы коня, и услышала, как сабля просвистела над ее головой. Враг промчался мимо, во все горло выкрикивая имя Земарка.

Конный заслон хатришей расступился, пропуская видессиан. Пришпорив коней, атакующие бросились прямо на Багратони. Остальной части армии для них не существовало. Все прочие были для фанатиков лишь преградой, стоящей между ревнителями веры и еретиками.

Полоса длинных римских копий почти не замедлила атаки. Заржала умирающая лошадь, падая на стоящих с копьями наперевес васпуракан. Открылась брешь, и люди Земарка рванулись туда. Они рубили и кололи ненавистных васпуракан, слепые от ярости.

Но солдаты Багратони отбивались от наседавших врагов не менее упорно. Сражение не слишком долго оставалось локальным. Римские манипулы, стоявшие слева и справа от отряда Багратони, обошли фанатиков с флангов. Позади них кольцо замкнула кавалерия хатришей.

— Вот пробка и заткнута! — крикнул Сенпат и вызывающе обратился к мчащемуся во весь опор аморионцу: — Эй ты, ублюдок! Сюда! Я тоже принц Васпуракана!

Фанатизм и отчаяние помогали противнику Сенпата уравновесить силы, поскольку юный «принц» был куда опытнее в схватке на саблях. Однако видессианин не заметил Неврат, которая натягивала лук в нескольких десятках шагов. На этот раз прицел оказался точным. Видессианин замертво свалился с седла.

— Ты что, сомневалась во мне? — спросил Сенпат.

— Я тоже кое-чему научилась от римлян. Например, не рисковать без нужды.

— Ладно, не буду спорить о непролитой крови. Особенно если эта кровь — моя. — Сенпат пришпорил лошадь. Неврат следовала за ним. Во время первой атаки она сохранила свои стрелы и теперь использовала их с убийственной точностью, поражая одну цель за другой.

Наконец фанатики сдались. Оставшиеся в живых люди Земарка попытались пробиться из кольца. Это удалось лишь десятку, прочие погибли. Жестокий кровавый бой длился не более нескольких минут.

Муниций, неуверенно ступая, приблизился к Гагику Багратони. На шлеме римского командира красовалась вмятина, в глазах у него темнело. Но сознание ни на секунду не изменяло Муницию.

— Отлично сделано, Гагик! Я хотел бы поговорить с пленными, чтобы знать, что ждет нас впереди.

Васпураканин широко развел руками.

— Пленные? Какая жалость! Похоже, ни одного не осталось. — Он смотрел на Муннция с откровенным вызовом.

— Ну и не надо. Скоро мы и так все узнаем, — сказал Муниций. Он огляделся, ища взглядом Пакимера. Как и следовало ожидать, хатриш оказался неподалеку. — Ты не мог бы отправить своих разведчиков немного подальше вперед, Лаон? Будет очень плохо, если на нас неожиданно набросится большая банда этих сумасшедших.

— Я прослежу, чтобы такого не случилось. — Голос хатриша прозвучал серьезнее, чем обычно. Жестокая схватка с полурегулярной частью Земарка ему не понравилась.

Трубы затрубили сигнал к выступлению. Армия двинулась вперед.

Сенпат закончил перевязывать небольшую ранку на шее своей лошади.

— А ведь мы даже не знаем, добрался ли Скавр до Амориона, — заметил он.

— Да, я тоже все время думаю об этом, — отозвалась Неврат. — И еще я не перестаю думать о том, что может произойти, если он попадет в руки фанатиков Земарка.

— Он не васпураканин, — напомнил ей муж.

— Да. Он не васпураканин. Об этом я как-то забыла. Но даже если он проберется в город — на что ему надеяться? — Неврат ударила каблуками лошадь. — Впрочем, как сказал Муниций: скоро мы и так всё узнаем.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НА ПУТИ В МАШИЗ

Глава шестая

Глухо ухнула катапульта. Круглый булыжник размером в две человеческие головы просвистел в воздухе и зарылся в мягкую степную почву. Ветер тут же сдул пыль, поднявшуюся при падении камня.

Виридовикс погрозил кулаком крепости, которая заграждала южный проход через Эрзерум. Она была выстроена из темных массивных камней. Нелегко будет одолеть такое укрепление. Как блохи на шкуре льва, на высоких стенах суетились люди.

— Выходите и сражайтесь, трусливые псы! — крикнул кельт.

— Это был предупредительный выстрел, — пояснил Ланкин Скилицез. — На таком близком расстоянии они перестреляли бы нас, как щенков, если бы захотели.

Пикридий Гуделин вздохнул:

— Похоже, мы с макуранцами строили слишком хорошо… в те годы, когда умели найти общий язык.

Несколько дней назад Горгид записал историю, рассказанную Гуделином в лагере. Было время — с той поры минули столетия, — когда две великие державы, Видесс и Макуран, пришли к согласию и решили не пускать степных кочевников за Эрзерум. Северные проходы по горам видессиане контролировать не могли, но Макуран выделил немалые средства на строительство укреплений. Видесс же предоставил строительству опытных архитекторов. Из Империи также поступали регулярные выплаты местным владыкам, чтобы те поддерживали крепости в боеспособном состоянии и держали там свои гарнизоны.

Сейчас Макурана больше не существовало, а денежные поступления из Империи прекратились — Видесс в последние пятьдесят лет пережил немало трудностей. Но гарнизоны Эрзерума еще сохранились. Старинные крепости охраняли горцев не хуже, чем земли, лежащие за хребтом, на юге.

— Отряд на переговоры! — приказал Ариг.

Выкрашенный белой краской щит поднялся на копье. Пробиваться с боями по одному из этих узких ущелий было бы обычным самоубийством. Других же дорог, кроме теснин, здесь, в высоких горах под шапками вечных снегов, не имелось.

Сторожевые ворота открылись. Всадник с таким же знаком мира в руках выехал навстречу армии аршаумов. Он сидел на крупной лошади.

Ариг быстро набрал группу для переговоров: он сам, Гуделин и Скилицез. Первого он взял с собой из уважения к его дипломатическому таланту, второго — за знание хаморского языка, известного всем, кто живет на границе с Пардрайей. Кроме того, с отрядом поехал Толаи и, по просьбе Гуделина, один из солдат Агафия Псоя — парень неплохо говорил по-васпуракански, а «принцы» часто имели дело со своими северо-западными соседями.

— Можно мне пойти с вами? — попросил Горгид.

— Всегда ищешь приключений? — заметил Ариг с полупрезрительной усмешкой.

Виридовикс даже не стал спрашивать разрешения. Просто поехал с остальными, делая вид, будто не замечает нахмуренных бровей Арига.

Эрзерумец махнул им рукой, приказывая остановиться на безопасном расстоянии. Он походил на васпураканина — такой же коренастый, темнокожий, с квадратным лицом и орлиным носом. Его курчавая борода была разделена на два острых клина. Позолоченная кираса, бронзовый шлем, украшенный плюмажем, шаровары из дорогого шелка — все это свидетельствовало о том, что на переговоры вышел один из командиров. Ему было около сорока лет.

Горец резко махнул рукой, как бы заранее отвечая на любую просьбу категорическим отказом.

— Назад! — сказал он на языке степняков. — Возвращайтесь! Если вы пойдете дальше, мы вас разобьем. Это говорю вам я, Вартанг, второй вождь Гуниба! Мы не глупые смерды, чтобы позволить кровожадным варварам пройти через нашу землю. Возвращайтесь в степь и благодарите судьбу за то, что мы не перебили вас всех до единого.

Ариг вспыхнул от гнева. Гуделин быстро сказал:

— Он говорит больше, чем имеет в виду. В его речах заметен отпечаток видессианского ораторского стиля, хотя и довольно слабый.

— Видессианский ораторский стиль? Погоди-ка. У меня есть идея! — Годы, проведенные в Видессе, не пропали для Арига даром, и сейчас аршаум решил воспользоваться этим. Он заговорил по-видессиански, пытаясь выражаться витиевато: — Зачем столь суровы твои речи, друг? Мы не ищем ссор с тобой и твоим народом. Мы преследуем Авшара, будь он проклят.

Вартанг поднял брови:

— Мне знаком язык, на котором ты говоришь. Но я не говорю на нем.

Казалось, только сейчас он дал себе труд рассмотреть стоящих перед ним людей. Горгид, Гуделин, Скилицез и солдат из Присты — его звали Нарба Кайс — могли в своих мехах и коже сойти за хаморов, хотя и несколько своеобразных. Но только не Ариг и Толаи. Что касается Виридовикса, то его длинные густые усы, рыжие волосы, выбивающиеся из-под меховой шапки, и бледная кожа, усыпанная веснушками, оказались для эрзерумца и вовсе в диковину. В какой-то миг суровый военачальник дал волю удивлению.

— Да кто вы такие? — вырвалось у него.

Гуделин тронул за плечо Нарбу Кайса, который выехал вперед на несколько шагов.

— Убедись сперва, что он тебя понимает, — проговорил чиновник.

Услышав из уст Нарбы васпураканскую речь, Вартанг снова удивился, хотя на этот раз сумел скрыть свои чувства и ограничиться величественным кивком.

Горгид видел, как Гуделин на ходу составляет речь по всем правилам пышной видессианской риторики.

— Скажи ему, Кайс, что я и Скилицез — посланники великого Автократора Видессиан! Поведай, откуда явились сюда аршаумы. Скажи, что этот долгий, многотрудный путь они прошли нашими союзниками в великой войне против кровожадного Йезда. Чего мы просим у благородного военачальника? Лишь одного — безопасного прохода через Эрзерум, дабы атаковать там йездов, на их собственной территории. Так. Теперь передай ему наши верительные грамоты, если он их примет.

Чиновник протянул сопроводительное письмо, которое выдал ему Туризин, — немного потертое после долгого путешествия, но все еще сохранившее великолепные росчерки золотых и красных чернил и оттиск печати с изображением солнца на небесно-голубом воске. Скилицез тоже вынул из-за пазухи свое письмо.

Держа по пергаменту в каждой руке, так что исключалось всякое использование оружия, Нарба подал документы Вартангу. Тот сделал вид, что изучает письма. Если горец не говорил по-видессиански, то уж читать на этом языке он всяко не умел. Однако он не мог не узнать печатей Автократора Видессиан. Немного нашлось бы в мире людей, которые не узнали бы их.

С суровым видом эрзерумец вернул верительные грамоты и заговорил снова — на этот раз на гортанном васпураканском языке. Нарба Кайс переводил:

— Даже здесь, далеко на севере, говорит он, знают о Йезде и о том, что оттуда никогда не придет добра. Они еще ни разу не позволяли армиям кочевников проходить через их крепости, однако он передаст ваши слова владыке Гуниба.

— Передай, что мы благодарим его, — сказал Ариг и поклонился, сидя в седле.

Виридовикс наблюдал за своим другом с удивлением и восхищением. В Видессе аршаум был игроком и гулякой; теперь он овладевал искусством быть правителем.

Вартанг ответил Аригу столь же вежливо и отвернул коня, желая вернуться в крепость.

Не успел Вартанг отъехать далеко, как к нему подскакал Толаи. Вартанг стремительно схватился за оружие, но, бросив беглый взгляд на шамана, остановился.

Коснувшись рукой плеча горца, шаман проговорил на ломаном хаморском, которому научился у Батбайяна:

— Нет — воевать. Нет — больно тебе! Только идти ворота — это всё. Клятва!

Его неправильная, но искренняя речь, похоже, произвела на Вартанга куда больший эффект, нежели верительные грамоты Туризина. Горгид увидел, как покраснело толстое лицо самоуверенного чиновника, когда горец отсалютовал Толаи, приложив кулаки ко лбу, а затем крепко сжал руки шамана. Сторожевые ворота распахнулись, впуская Вартанга.

— А теперь что? — спросил Горгид.

— Ждать, — отозвался Ариг.

Горгид и видессиане нетерпеливо переминались с ноги на ногу, но Ариг, невозмутимый, как всякий кочевник, казалось, был готов ждать хоть целый день, если понадобится.

Через некоторое время ворота крепости Гуниб слегка приоткрылись.

— Они доверяют нам. По крайней мере некоторые из них, — сказал Ариг. — Теперь мы можем поговорить о деле.

В окружении солдат в чешуйчатых кольчугах, вооруженных копьями, из крепости вышли Вартанг и второй, более пожилой военачальник, одетый и вооруженный еще богаче. Во всей фигуре этого немолодого человека с суровыми глазами воина на морщинистом лице чувствовалась большая сила.

Оглядев вновь прибывших с придирчивостью, сделавшей бы честь и Гаю Филиппу, он произнес;

— Меня называют Грашвил, повелитель Гуниба. Попробуйте убедить меня в том, что я должен пропустить вас через крепость!

Голос прозвучал сухо; тяжелое лицо с чертами, будто высеченными из камня, казалось непроницаемым. Послы еще раз сообщили ему то, что уже рассказывали Вартангу, однако на этот раз передали куда больше подробностей и деталей.

Несколько раз Грашвил прерывал рассказ вопросами. Его осведомленность о делах Пардрайи была достаточно глубокой, но не всегда точной. Так, он знал о взлете Варатеша на вершины власти и о магической помощи Авшара, однако полагал, что Авшар происходил из народа хаморов.

Когда Ариг описал внешность князя-колдуна и добавил, что тот бежал на юг, Грашвил ударил себя кулаком по колену:

— Позавчера человек, похожий на того, кого ты описывал, проходил через крепость. Он утверждал, что является купцом, что за ним гонятся степные бандиты. Этот человек был без спутников; он явно не принадлежал ни к одному из хаморских племен, поэтому у нас не возникло причин сомневаться в его словах.

Внезапно весь отряд Арига взорвался криками. Авшар все-таки ускользнул от них! Должно быть, у него наготове оказалась какая-то магия, если он сумел гнать жеребца день и ночь без остановки! Выносливость черного коня превосходила всякое воображение. Авшар уходил от аршаумов все дальше и дальше, не ведая устали, чего не скажешь об отряде Арига. А сильная гроза замела следы колдуна.

— Чего ты ждешь? — крикнул Виридовикс Грашвилу. — Прикажи своим людям пойти с нами! Схватим подлого пса! Неужто ты так и будешь сложа руки сидеть в этой дыре посреди пустыни?

Кельт уже хотел спрыгнуть с лошади и вытрясти душу из глупого вождя, который ничего не понимает.

Губы Грашвила дрогнули в улыбке, словно его забавляла несдержанность чужеземца.

— Возможно, я так и поступлю. — Он повернулся к Аригу. — Ты просишь меня взвалить на плечи тяжкий груз ответственности. Какие гарантии ты можешь мне дать? Почему я должен поверить, что твоя армия не станет грабить наши богатые долины, едва ты окажешься за пределами крепости? Может, ты оставишь в Гунибе заложников, чтобы обезопасить нас от твоего предательства?

— Гарантии? — тут же отозвался Ариг. — Я готов дать клятву твоего народа или любую другую, какая тебе подойдет. Поклоняешься ли ты Фосу, как видессиане? Он, похоже, совсем неплохой бог — для крестьян, конечно.

В устах аршаума эта была высшая похвала чужому божеству, хотя глубоко верующего Скилицеза передернуло.

Грашвил отрицательно качнул головой. При этом движении вьющиеся серебристые волосы взметнулись под золотым шлемом.

— Имперские жрецы в голубых плащах болтают много и красиво — чего не отнимешь, того не отнимешь. Но мой народ предпочитает наших старых богов неба, земли, камней и рек. Я и сам — старый упрямый человек. Наши боги забавляют меня. — В его тоне звучала легкая насмешка над собой, но весь горделивый облик вождя свидетельствовал о том, что он знает себе цену, и люди недаром разделяют его мнения.

— В таком случае — отлично! — сказал Ариг. Он заговорил деловито и сурово, от дипломатической любезности и «видессианского ораторского стиля» не осталось и следа. — Оставить тебе заложников, говоришь? Я бы хотел в таком случае ответных гарантий в том, что никто из моих людей не пострадает. Если же хотя бы один из них погибнет из-за предательства, пусть дух эрзерумца последует за ним в загробный мир, и будет ему там рабом.

— Клянусь Тахандом, Повелителем Громов! Так и будет! — Грашвил внезапно принял какое-то трудное решение. — Я оставлю в крепости лишь небольшой гарнизон. Остальные мои воины и я сам — мы отправляемся с вами. Хаморы сейчас в большом смятении, так что дорога в этом году будет безопасной. Кроме того, — добавил Грашвил, бросив на Арига хитрый взгляд, — сторожевые псы помогут вернее сдержать все твои красивые обещания.

— Не сомневаюсь, — ответил Ариг столь прямо, что Горгид удивленно воззрился на него. — Но тебе придется не отставать от нас. Знаешь ли, мы идем довольно скорым шагом.

Грашвил усмехнулся.

— Ты хорошо знаешь степь. Поверь, что в горах я справлюсь получше твоего. Мои люди будут следовать за твоими неотступно, как чертополох, виснущий на хвостах ваших лошадей. — Он тронул лошадь и приблизился к Аригу. — Договорились?

— Договорились. Я хочу принести клятву.

— Будет лучше, если мы принесем ее ночью.

Грашвил повернул голову, чтобы отдать распоряжение Вартангу, но тот уже мчался по направлению к Гунибу, размахивая руками в знак того, что переговоры закончились миром. Грашвил громко рассмеялся, глядя на Вартанга:

— Моя дочь сделала неплохой выбор!

Остаток дня аршаумы и солдаты гарнизона провели у стен крепости, внимательно наблюдая друг за другом. Ни один из кочевников не был приглашен в саму крепость. Ариг был оскорблен этим. Гуделин пытался развеять дурное настроение аршаума:

— Он нарушил вековые обычаи, вообще согласившись иметь с нами дело. Будь справедлив к нему!

Немолодой жрец с длинной густой бородой, спускавшейся ниже пояса, явился, чтобы сообщить Толаи подробности обряда клятвы верности. Переводить всё это пришлось Скилицезу. Религиозный видессианин, вынужденный помогать двум язычникам-шаманам, чувствовал себя явно не в своей тарелке.

Выслушав эрзерумца, Толаи задумчиво кивнул:

— Сильный ритуал.

Когда стемнело, жрец — его звали Тазмак — запалил два ряда костров. Пламя пылало справа и слева, создав узкий коридор длиной приблизительно в десять метров.

— Нам придется пройти сквозь огонь? — заинтересовался Виридовикс. Он уже слышал от Горгида о ритуале в стане аршаумов, но самого обряда не видел.

— Нет, у них другой обычай, — отозвался Гуделин.

Тазмак, облаченный в полосатый халат, подвел к кострам собаку. Толаи в маске демона и бахромчатой одежде присоединился к жрецу. Оба шамана начали произносить заклинания или молитвы — каждый на своем языке. Обращаясь к своим соотечественникам, Толаи сказал так:

— Это животное будет служить символом нашего договора.

Ничто не заставило бы обычную собаку пройти между узких языков пламени, рвущихся к небу, но сейчас, повинуясь магии Тазмака, она покорно шла среди костров.

— Как собака переборола страх перед огнем, так пусть дружба между нами переборет все препоны, — произнес Толаи.

Тазмак вторил Толаи на своем языке — для эрзерумцев.

В конце пылающего коридора стоял рослый мускулистый горец, обнаженный по пояс. Он опирался на большой топор, похожий на халогайский. Когда собака появилась перед ним, горец взмахнул топором и перерубил животное пополам. Сверкнула и погасла сталь. Эрзерумцы разразились громкими криками, радуясь доброму знаку.

— Пусть та же участь постигнет любого, кто предаст наш договор! — выкрикнул Толаи, вызвав у аршаумов одобрительные возгласы.

Перекрывая гул голосов, Грашвил прокричал на хаморском языке:

— Выступаем завтра!

Не все аршаумы знали на этом языке хотя бы слово, но смысл сказанного был им понятен.

— Жутковатый символизм, — заметил Гуделин, указывая на принесенного в жертву пса.

— И это всё, что ты можешь сказать? — осведомился Горгид. — Впрочем, лучше и не пытаться выяснить, какая участь ожидает предателей. Слишком уж хорошо помнится, что случилось с Боргазом.

— О-ох, — в ужасе простонал чиновник и нежно погладил себя по брюшку, как бы желая удостовериться в том, что лезвие магического топора еще не разрубило его.

* * *

Воздух дрожал в жарком мареве. Внизу расстилалась долина — еще одна на пути большой армии. Виридовикс с подозрением вглядывался в открывшийся ему пейзаж.

— Любопытно! Что же ожидает нас здесь?

— Что-то совершенно не похожее на все, что мы видели прежде, — уверенно ответил Горгид.

При первом же появлении разведчиков-аршаумов пастухи стали перегонять стада в горы, а крестьяне бросились к укрепленным замкам, принадлежащим местной знати. Вооруженные всадники собрались в отряды, готовые, если потребуется, дать отпор.

Виридовикс фыркнул, глядя на грека:

— А, ты у нас теперь Великий Друид! Только твои предсказания совсем не похожи на предсказания! Что тебе стоило сказать — «здесь мы увидим то же, что и везде»?

— Я думал, здесь ты чувствуешь себя как дома, — отозвался грек. — Эта земля еще противоречивее твоего вертлявого нрава!

Ариг заметил:

— Я ничего не понимаю. Кочуя, мы покрываем расстояния, в тысячу раз большие, чем те, которые занимает эта дурацкая куча камней. Но все наши кланы составляют один народ — аршаумов.

Ариг выглядел усталым. К армии присоединилось несколько отрядов горцев. Кагану досталась неблагодарная работа — следить, чтобы эти вспыльчивые, разноречивые, непонятные люди не вцепились друг другу в глотку. Горцы разговаривали на пяти различных языках, исповедовали четыре религии, причем каждая решительно отвергала остальные три и подчеркивала собственное превосходство.

— Как ты прав, дорогой Ариг! — поддержал его Виридовикс. — В моей родной Галлии есть такое племя — аллоброги, они обитают на юго-западном направлении от моих лексовиев. Довольно паршивое стадо кельтов. Но все же кельтов! А здесь один горец не понимает другого, если они сидят на разных холмах на расстоянии чуть больше плевка.

— Мы, видессиане, считаем, — вмешался Ланкин Скилицез, — что это Скотос смешал языки Эрзерума, когда местные жители отказались от истинной веры и не узрели величия Фоса.

— Какой смысл топить себя в предрассудках и туманить голову заблуждениями? — разъярился Горгид. — Для всего, и этого в том числе, имеются вполне разумные объяснения! Можно назвать вполне естественные причины… — Увидев, что Скилицез готов взорваться, грек добавил: — Ну хорошо, ты говоришь, в Эрзеруме потрудился Скотос. И как вмешательство Скотоса объясняет, например, то обстоятельство, что жители Меша — такие же ортодоксы, как и ты? Они понимают древний язык литургии Фоса, но ни слова не говорят на современном видессианском. И даже Грашвил не разбирает их диалекта.

Офицер в замешательстве подергал себя за бороду. Он явно не привык спорить с фактами, когда речь заходила об ортодоксальной видессианской вере.

Наконец Скилицез сказал:

— Ну хорошо, хорошо. Так что это за знаменитая «естественная причина», с которой ты так носишься?

— Во-первых, местность. — Грек загнул один палец. — Расстояния ничего не значат. Шаумкиил и Галлия — равнинные страны, там нет гор. Люди и идеи передвигаются свободно, поэтому ничего удивительного, что разные племена так сходны между собой. Эрзерум разрезан на узкие долины, отделенные друг от друга почти непроходимыми горами. Каждая долина — это отдельный мир, это бастион, это крепость! Ни одно племя не может даже мечтать о том, чтобы захватить власть над всей страной. Поэтому ни один язык, ни один обычай не стал общим для всех.

Горгид сделал паузу, чтобы отхлебнуть вина. Вина Эрзерума не были такими тонкими и выдержанными, как в столице, однако все же лучше, чем кумыс.

По дну долины, вдоль журчащего речного потока, двигался кавалерийский отряд, готовясь занять позиции на обоих берегах. Над головами всадников развевались яркие флаги.

Горгид отложил бурдюк с вином — он предпочитал добрый спор хорошей выпивке.

— Вторая причина такой пестроты… Ха! Очень просто. Эрзерум — это мусорная свалка истории. Каждое племя, побежденное Макураном, Видессом, Васпураканом, Пардрайей, искало убежища здесь. И довольно многие осели в горах. Это относится, например, к шоргали, бежавшим от хаморов, когда те — один Фос знает сколько столетий назад — вошли в Пардрайю. Только так им удалось уцелеть.

— Нет, вы только подумайте, какой он у нас умный? — сияя, сказал Виридовикс. — Он сунул свой любопытный нос в грязную лужу и сделал ее чистой, как утреннее небо. Лично я ни за что бы не догадался!

— Чистой? — фыркнул Скилицез. — Мутной, ты хочешь сказать! Ну-ка объясни мне, теоретик, почему меши ортодоксальны в вере? Ты растолковал нам, как они оказались здесь. Но если следовать твоим предположениям, они должны были воспринять веру от еретиков-васпуракан!

— Интересный вопрос, — признал грек. Поразмыслив немного, он медленно произнес: — Я бы сказал, они ортодоксальны именно по той же причине, почему васпуракане не ортодоксальны.

— Ты опять говоришь парадоксами! — вскричал Скилицез.

— А эти греки для того и созданы, чтобы ходить кругами, — заявил Виридовикс.

— Да провалиться вам обоим к воронам, — рассердился грек. — Лучше выслушайте до конца. Здесь нет никакого парадокса. Васпураканам по душе была религия Видесса, но они боялись, чтобы влияние Империи не распространилось на их маленькую страну — через жрецов Фоса. Поэтому «принцы» так твердо держатся своего учения. Они чтут Фоса и вместе с тем держатся от Империи на расстоянии. Однако для меши Васпуракан был тем, чем для самого Васпуракана был Видесс. Привлекательные идеи, одновременно с тем таящие угрозу потери политической независимости. Поэтому меши остановились на ортодоксальной ветви учения Фоса. А Видесс был слишком далеко, чтобы представлять угрозу.

Судя по гримасе, которую скорчил Скилицез, ему нелегко было переварить все эти доводы. Однако Гуделин, до этого мгновения сохранявший полное спокойствие, заявил:

— Мне нравится твоя мысль. Она многое объясняет. В частности, почему хатриши и намдалени до сих пор привязаны к своим глупым ересям…

— А ведь и верно! — воскликнул Горгид. — Об этом я почему-то не подумал. Что ж, хорошая теория тем и хороша, что объясняет сразу много фактов. — Он призадумался, а потом махнул рукой, показывая на пестрые отряды союзников аршаумов. — Эрзерум сам по себе — богатейшая кладовая разнообразных случаев.

— Красиво болтаешь, — сказал Ариг. — Лично я просто рад тому, что горцы едины в ненависти к Йезду.

— Ты совершенно прав, — согласился Скилицез.

Йезды предавали огню и мечу не только Васпуракан и Видесс. Почти столько же мародеров пробивалось на север, в эрзерумские долины. Поэтому местные жители, обычно не жаловавшие чужаков, с радостью приветствовали любых врагов Йезда. Это было единственным, что помогало Аригу командовать столь пестрым сборищем. Месть общему врагу казалась слишком заманчивой, чтобы размениваться на мелкие усобицы.

Аршаум подозвал к себе гонца:

— Пусть подойдет… как его? Хамрез из Какули. Послушаем, что он скажет об этих всадниках, которые уже готовы вспороть нам брюхо.

Отряды армии аршаумов все еще двигались вниз по течению. Сквозь поднятую лошадьми пыль сверкали наконечники копий.

Племя Хамреза обитало всего в двух днях пути отсюда к северу. Вождь был худощавым человеком мрачного вида с огромными, могучими ручищами. На нем красовались бронзовый шлем с кольчужной сеткой, закрывающей лицо и шею, и длинная, до колен, куртка из плотной кожи с нашитыми костяными пластинками. Хамрез поклонялся Четырем Пророкам Макурана. Несколько строк из их Писания были вытатуированы у него на лбу.

Ариг спросил Хамреза о местных воинах. Мрачное лицо вождя вытянулось, он нахмурил лоб, и одна из строк татуировки почти исчезла в морщинах.

— Они из Братства. Так они зовутся здесь. Не трусы, должен признать. Я видел их в бою. А соседи их называют… — Он произнес какое-то слово на своем гортанном языке и присовокупил к нему грязный жест.

Ариг с ухмылкой повторил:

— Ублажители злого духа. Я слыхивал подобное выражение. А что оно означает?

— Что означает, то и означает, — ответил Хамрез. Он выглядел оскорбленным. — Я не говорю на их языке. Скоро сам все узнаешь, — заключил он таинственно и ускакал.

Ариг переглянулся со своими старейшинами. Те один за другим пожимали плечами.

— Можешь спросить еще кого-нибудь, — предложил Гуделин.

— Зачем терять время? Я скоро сам их увижу, — ответил аршаум. И повысив голос, окликнул солдата: — Нарба, поедешь с нами! Чем дальше на юг, тем чаще мы будем встречать людей, говорящих по-васпуракански.

Подняв на копье белый щит, всадники поскакали к реке. Горцы проводили парламентеров насмешливыми свистками, шипеньем и улюлюканьем.

Виридовикс озадаченно подергал себя за рыжий ус:

— Странно эти эрзерумцы относятся к ребятам из Братства! Можно подумать, они — отъявленные бандиты. Однако поглядеть на их выправку и вооружение — похоже, они стоят половины нашей армии.

Воины, ожидавшие на противоположном берегу небольшой горной речки, и вправду выглядели дисциплинированными. Они сидели на хороших конях, их доспехи — шлемы с плюмажем, кольчуги, плотные кожаные куртки и бронзовые поножи — выглядели весьма внушительно. Вооружены они были копьями и луками.

Разведчики-аршаумы, не желая, чтобы из-за какой-нибудь оплошности случайно был развязан военный конфликт с горцами, держались от реки на почтительном расстоянии.

Несколько эрзерумцев из Братства наложили стрелы на тетивы и выехали вперед, приблизившись к берегу реки.

Завидев отряд аршаумов, высланный на переговоры чернобородый гигант в оранжевой куртке кивнул молодому воину в такой же оранжевой куртке, стоявшему рядом, и тот поднес к губам костяной рог. Прозвучало несколько звонких сигналов. Всадники замерли в ожидании.

Виридовикс внимательно оглядел их строй.

— Смотрите-ка! Они тут все будто разбиты попарно, и каждая пара носит свой цвет.

В правоте Виридовикса нетрудно было убедиться. Достаточно было бегло оглядеть ряды воинов Братства, чтобы увидеть напарников, одетых в зеленое, фиолетовое, красное, коричневое, синее.

— Странно, — молвил Гуделин. Чужие, не сходные с видессианскими, обычаи всегда вызывали у него неприязнь. — Любопытно. Что бы все это значило?

Краска бросилась в лицо Горгида. Сперва его окатило волной жара, затем по спине прошла ледяная дрожь. Внезапно он понял смысл слов Хамреза.

До этого времени жизнь грека протекала если и не слишком счастливо, то, во всяком случае, без излишних осложнений. Если догадка верна, то скоро они получат ее подтверждение.

Впрочем, у Горгида было не слишком много времени для раздумий. Тряхнув головой, чернобородый великан в оранжевой куртке пришпорил лошадь и двинулся к берегу. Река оказалась совсем неглубокой — коню по брюхо. Не колеблясь ни мгновения, его товарищ с рогом у пояса последовал за ним. Тревожные крики пронеслись вдоль строя воинов, но великан успокоил их взмахом руки.

Рослый горец на крупной лошади буквально навис над щуплым Аригом. Но аршаум, чувствуя за спиной сильную армию, выдержал пронзительный взгляд эрзерумца с царственной надменностью. Наконец горец одобрительно хмыкнул и проговорил что-то на своем языке. Ариг покачал головой.

— Видесс? — спросил аршаум.

— Нет, — ответил чернобородый; похоже, это было единственное известное ему слово на языке Империи. Он попытался заговорить на васпураканском. Нарба Кайс перевел:

— Все как обычно: он хочет знать, кто мы такие и что, во имя Зла, делаем здесь.

— В таком случае они, должно быть, поклоняются Четырем Пророкам? — сказал Скилицез, узнав типичное выражение приверженцев этой веры.

— Во имя Зла и есть! Тут он попал в точку. Во имя Авшара, если выражаться точнее, — сказал Виридовикс.

Ариг начал рассказывать. Когда он произнес «Йезд», оба воина злобно заворчали. Младший потянулся за шипастой булавой, висящей у него на поясе. Крепости, запиравшие ущелья и проходы в горах, — Гуниб и другие — не допускали в Эрзерум кочевников. Единственные степняки, проникавшие сюда, были бандами йездов с юга. Поначалу горцы решили, что Ариг из их числа, но, узнав от Нарбы Кайса о своей ошибке, засмеялись.

— Мы просим пропустить нас через горы и снабдить провиантом и фуражом, — сказал Ариг. — В моем отряде есть теперь и эрзерумцы. Мы не грабим местных жителей. Полные мешки добычи мы набьем южнее — в Машизе!

Чернобородый резко обернулся, оглядел армию Арига, отметил в ее рядах горцев.

— Мне плевать на них! — громко сказал он и тут же признал: — Хотя они служат доказательством правоты твоих слов.

Но Ариг видел, о чем тот думает: жадный блеск в глазах выдавал мечты о добыче, которую горец хотел бы захватить в долине. Затем чернобородый взял себя в руки, словно очнулся от сладкого сна.

— Вы назвали себя. Теперь мой черед. Меня зовут Килеу, вождь Клятвенного Братства ирмидо. А это Атрокло, мой… — Он произнес какое-то слово на своем языке.

Атрокло, судя по юному лицу и коротенькой курчавой бородке, было не более двадцати лет. Услышав свое имя, он улыбнулся вождю. Горгид знал такие улыбки. Он оставил их в своей маленькой провинциальной Элладе, когда поехал искать счастья в Рим — казалось, вечность назад. Нет, отныне жизнь его уже не будет такой, как прежде.

Килеу засмеялся в бороду. У него было суровое, но открытое лицо — хорошее лицо для вождя.

— Так вы решили врезать йездам? Мне это нравится!

В разговор вмешался Атрокло. У него оказался звонкий, высокий голос. Он что-то спросил вождя. Тот махнул рукой, как бы позволяя ему говорить.

Атрокло произнес на ломаном васпураканском:

— Колдун — ты говорил. Он прошел здесь. Я так думаю.

Все взгляды, как магнитом, притянулись к молодому воину. Атрокло слегка покраснел, смущенный всеобщим вниманием. Впрочем, румянец был почти незаметен на смуглой коже.

— Четыре дня назад. В поле черный жеребец. Мертвый. Не знали, почему мертвый. Хорошая лошадь когда-то — я думаю. Использовали больше смерти… до смерти! Никогда нет животное так изможденное! Как скелет с кожей. Одно копыто без подковы — стерто до крови. Я подумал: так жестоко замучить лошадь в смерть! Я думаю теперь: отчаяние или магия. Никто не хочет даже тронуть эту мертвую лошадь. Следующий день — князь Аболо обнаружить: два лучших коня исчезнуть. Кто был вор? Нет знания.

— Авшар! — воскликнули друзья Арига в один голос.

— Четыре дня назад, — горько проговорил вождь аршаумов. — Мы потеряли еще два дня. Авшар постоянно опережает нас. Эти эрзерумцы тяжкой обузой висят у нас на шее и замедляют наше передвижение.

Килеу не сводил с аршаума пристального взгляда. Жесты очень много говорили внимательному наблюдателю, даже если он не понимал языка. Кратко переговорив с Атрокло, вождь ирмидо вновь вернулся к васпураканскому языку.

— Я начинаю верить вам, — сказал он, взглянув Аригу прямо в лицо. — Мы тоже пострадали от шакалов Юга! Так случалось не один раз. Ответь мне на один вопрос. Ты не откажешься принять к себе Клятвенное Братство? Полагаю, наши прекрасные соседи, — добавил вождь, и в его густом басе прозвучала ирония, — уж как-нибудь стерпят наше присутствие.

— Почему бы и нет? Один эрзерумец задержит нас с тем же успехом, как и тысяча. А воины у тебя в отряде, кажется, неплохие. Хамрез из Какули говорил, будто вы отнюдь не робки в бою.

— Помимо иного прочего, — добавил Атрокло и рассмеялся.

— Вот вам еще один довод, — сказал Скилицез, обращаясь к Килеу, — аршаумы превосходят вас численностью в три раза.

— Что есть, то есть, — признал Килеу, разводя руками. — Выбора у меня, похоже, нет. Вас не в три, а в десять раз больше, чем нас. Нам вряд ли удалось бы задержать вас, не пропустив через наши земли. — Его лицо помрачнело. — Что ж! Я прыгну на спину белого леопарда, схвачу его за уши и стану молиться Четырем, чтобы добрые боги отвели беду от моего стада.

Атрокло снова затрубил в рог. Горгид видел, как на виске юноши пульсирует жилка. На этот раз прозвучал совершенно другой сигнал — вероятно, мирный. Клятвенное Братство перестроилось в походную колонну.

— Если ты предашь нас, клянусь: тебе придется ответить за это! — сказал Килеу Аригу. — Передай это Хамрезу и его дружкам. Пусть их больше, чем нас, — я заставлю его заплатить.

— Нет, — отозвался Ариг, — если они предадут тебя, то я сам спрошу с них за это.

— Хорошо сказано, вождь! — воскликнул Килеу, когда Нарба перевел ему слова аршаума. — Слушай. Нынче ночью я приглашаю тебя к себе на пир. Приходи со своими друзьями. Пригласи от моего имени также эрзерумцев, которые следуют за твоей армией. — В голосе вождя послышались веселые нотки. — Скажи им: в моем замке будут развлечения на любой вкус, не только на наш собственный.

— Я приду на пир, но сяду не в замке, а за его стенами, — ответил Ариг.

Ему не нужны были предостерегающие взгляды Скилицеза, чтобы насторожиться при виде невысокого, но очень прочного замка, на который показывал ему вождь ирмидо.

Атрокло проговорил что-то гневным тоном, но Килеу оборвал его.

— Не осуждаю тебя за осторожность, — сказал Килеу Аригу. — Лио — доброе укрепление. Я мог бы отсиживаться здесь десять лет, задумай я что-нибудь подлое. Что ж! Ты прав. Пусть пир развернется под стенами на закате. Твои людям лучше разбить лагерь прямо здесь, у воды. Это создаст должное расстояние между мной и тобой.

Килеу выдержал паузу, пристально наблюдая за Аригом. По реакции кочевника горец пытался оценить искренность всех высказанных прежде слов. Но Ариг сказал кратко:

— Итак, прощай до заката.

Он отвернул лошадь, оставив Килеу размышлять над этим лаконичным ответом.

Ариг передал приглашение ирмидо другим эрзерумцам. Хамрез, который относился к Братству хоть и неприязненно, но с уважением, согласился провести с ними ночь. Грашвил также ответил согласием, добавив, что не знает об ирмидо ничего — ни хорошего, ни дурного.

Другие вожди решительно сказали «нет»; на их лицах появилось выражение ужаса и отвращения. Один из них, Эроми из племени редах, ушел сам и забрал с собой сотню своих воинов, едва заслышал о том, что ирмидо решили присоединиться к армии аршаумов.

— Попутного ветра в спину, — сказал Скилицез. — Обойдемся и без них. Мы приобретем больше, чем потеряем, если эти воры уберутся отсюда.

На стенах замка Лио все еще стояли воины, но надо рвом с водой опустился подвесной мост. С внешней стороны рва уже устанавливали столы и скамьи. Суетились воины и слуги. Внутри крепости дымились костры — там жарилось мясо. Свежий ветерок доносил запах готовящихся блюд.

Ноздри Виридовикса непроизвольно расширялись, улавливая заманчивые ароматы, и кельт с довольной ухмылкой поглаживал себя по животу. Но приятные ожидания не мешали ему внимательно рассматривать ирмидо, пока он вместе с остальными гостями во главе с Аригом ехал мимо пшеничных полей. Кельт остался весьма доволен увиденным.

— Если бы они замышляли недоброе, — сказал он, привязывая лошадь к дереву, — они не стали бы смешивать нас со своими людьми. Останься мы в одном отряде, лучники со стен легко перестреляли бы нас. Это нетрудно сделать даже при таком бледном свете. А сейчас, вздумай они осыпать нас стрелами, им пришлось бы наделать дырок в головах своих вождей. Думаю, за это их никто бы не поблагодарил.

— Точно, — заметил Горгид. Грек снял пылинку со своей расшитой орнаментами туники, от души надеясь, что жирное пятно на штанах останется незамеченным. В этот вечер Горгид облачился в видессианскую одежду; меньше всего ему хотелось, чтобы ирмидо приняли его за степняка.

Килеу и Атрокло одновременно поднялись со скамьи и поклонились приблизившимся аршаумам, показывая им, где они могут сесть.

Виридовикса засунули между толстым ирмидо, который был на несколько лет старше кельта, и худощавым — тот был чуть моложе его. Один немного говорил на хаморском языке; другой не понимал ни слова. Со сдержанным любопытством воины Братства поглядывали на необычного гостя. Однако, обнаружив, что тот совершенно не понимает их языка, вернулись к своему основному занятию — выпивке.

Виридовикс поднял оловянную кружку, чтобы служанка наполнила ее вином. Когда девушка отошла, покачивая бедрами, Виридовикс невольно проводил ее глазами.

После смерти Сейрем кельт дал себе клятву не прикасаться к женщинам до конца своей жизни. Легко было соблюдать эту клятву, пока он находился в армии аршаумов. Но время неуклонно залечивало душевные раны, а тело начало выдвигать свои требования. И оказавшись в горах, он провел ночь в стогу с девушкой из племени меши. Конечно, одна ночь со служанкой не могла послужить заменой глубокому чувству, которое кельт испытывал к Сейрем.

На пиру за столом с мужчинами не сидело ни одной женщины. Не было видно ни жен, ни сестер вождей. Видимо, эрзерумцы придерживались каких-то макуранских обычаев. Привыкший к более свободным нравам степняков, Виридовикс скучал. Одним только своим присутствием женщины оживляли любое пиршество.

От Горгида также не укрылось отсутствие женщин, но грек сделал свои выводы. Слева и справа от него сидели ирмидо; один сосед Горгида носил черную куртку, прошитую серебром, другой — одежду фиолетового и желтого цвета. Ни один из соседей грека не говорил ни по-видессиански, ни на языке аршаумов. Горгид вздохнул. Похоже, ему предстоял долгий скучный вечер.

Служанка, подававшая блюда Горгиду, послала ему приглашающую улыбку. В ответ он сделал каменное лицо. Девушка отвернулась с недовольным видом.

Неожиданно один из ирмидо, сидевший напротив Горгида, заговорил на видессианском языке:

— Можно мне говорить с тобой, для тренировки? Я был тогда юноша — служил два года в Империи, наемный солдат. Потом мой брат умер здесь. Я получил его земли. Меня звать Ракио.

— Рад познакомиться, — искренне ответил Горгид и назвал свое имя.

Ракио было около тридцати лет. Он не отличался особенной красотой, и все же в его лице чувствовалось своеобразное обаяние. Когда он улыбался, становилась заметной щербинка в переднем зубе. Он довольно коротко стриг бороду, у него был крупный нос и густые, выдающиеся вперед брови. Славный парень, подумал Горгид.

Однако, когда на столе появилась еда, грек на время совершенно забыл о своем собеседнике. Год в степи не прошел для него даром. Он давно привык к баранине и козлятине — они были весьма недурны, особенно с луком и диким чесноком. Даже мясо, поджаренное наспех на костре из кизяка, Горгид находил теперь вполне вкусным.

Но горошек, шпинат, спаржа, над которой поднимался парок, были роскошью, а от нее он уже почти отвык. После плоских жестких лепешек — настоящий мягкий хлеб, еще теплый, только что вынутый из печи! Это привело Горгида в состояние, близкое к экстазу. Он слегка распустил пояс.

— Просто великолепно!

Ракио смотрел на него с улыбкой.

— Однажды я ел с хаморами, — сказал ирмидо. — В Империи. Мне понимать, что ты чувствовать.

Грек плеснул каплю вина на землю — в честь богов, и высоко поднял кружку.

— За хорошую еду! — воскликнул он и осушил ее до дна.

Смеясь, Ракио последовал его примеру. Точно так же поступил и Гуделин, сидевший неподалеку. Слух у толстого бюрократа был таким же обостренным, как и вкус.

Между столами бродил певец, аккомпанирующий себе на лютне. Неподалеку от певца подбрасывал в воздух дюжину острых ножей ловкий жонглер. Ножи сверкали, летая с невероятной быстротой. Кто-то бросил жонглеру монету. Он подхватил ее на лету, не уронив ни одного ножа.

Две девушки с факелами в руках танцевали между воткнутыми остриями вверх кинжалами.

Когда служанка, разносившая вино, проходила мимо Виридовикса, тот улучил момент и обхватил ее за талию. Девушка улыбнулась и провела пальцем по огненным усам кельта. Уже не в первый раз их цвет завораживал женщин, привыкших видеть только черные бороды и темные кудри. Виридовикс легонько куснул служанку за кончик пальца. Та засмеялась, прижавшись к нему теснее.

Килеу прогудел что-то, обращаясь к Виридовиксу. Несколько человек одобрительно загалдели. Нарба Кайс перевел кельту:

— Они просят тебя не забирать служанку, пока она не разольет гостям все вино, что осталось у нее в кувшине.

— Справедливое требование. — Виридовикс хлопнул девушку пониже спины. — Давай побыстрее, милая.

Не зная по-видессиански ни слова, она тем не менее легко поняла его.

К этому времени Ариг уже растворился в ночи, прихватив с собой грудастую служанку. Исчезли и Грашвил, и Вартанг — каждый со своей случайной подругой.

Килеу оглядывался по сторонам с довольным видом. Он не скрывал радости по поводу того, что гостям пришлись по душе и пир, и развлечения и что между хозяевами и приглашенными установились добрые отношения.

Но ни один ирмидо так и не встал из-за стола.

Девушка-прислужница повертелась возле Горгида и снова ушла ни с чем. Недоумевая, Ракио поднял брови:

— Она тебе не понравилась? Может быть — более полную? Более худую? Может, найти помоложе? Ты — наш гость. Мы не хотим — нынче ночью ты один в холодной постели. — Озабоченность Ракио выглядела вполне искренней.

— Прими мою благодарность, — отозвался грек, — но сегодня я не хочу женщины.

Ракио насмешливо пожал плечами, как бы желая сказать: уж не сошел ли ты с ума, друг?

Горгид опустил глаза, уставившись на свои руки. Он знал, чего хочет, но понятия не имел о том, как подступиться к делу. К тому же он боялся ошибиться и тем самым нанести хозяевам смертельное оскорбление. И вместе с тем порой он был уверен…

Горгид решил на время отложить трудный разговор. Служанка подала блюдо с засахаренными фруктами.

Но вот и с десертом покончено. Избегать щекотливой темы больше нельзя. Горгид почувствовал, как отчаянно колотится сердце. Похолодевшими губами он выговорил — как можно легче и непринужденнее:

— Прекрасный вечер. И так много красивых пар мужчин за столом…

Ракио уловил ударение на слове «пары». Он шевельнул бровями, будто желая предостеречь гостя от необдуманных слов:

— Чужеземцы считают нас грязными выродками за то, что у нас все не так, как у других людей… Как вы это называете? Шиворот-навыворот.

Ракио глядел на Горгида с подозрением. Много лет неприязнь, брезгливость, ужас отгораживали ирмидо от всех остальных племен и народов.

Вспомнив мудрое рассуждение Платона, Горгид постарался передать его как можно точнее:

— «Влюбленный, совершив нечто преступное или позорное, предпочтет быть уличенным кем угодно — пусть даже родным отцом, — но только не предметом своей страсти. Влюбленные никогда не покажут друг перед другом слабости или трусости. В бою они способны на чудеса храбрости. Армия любовников, какой бы она ни была малочисленной, может завоевать весь мир».

Вот и всё. Слова произнесены. Грека охватило мрачное упорное отчаяние. Сейчас он поймет, что ошибся. Сейчас Ракио презрительно усмехнется и…

Но ирмидо изумленно раскрыл рот. После секунды ошеломленного молчания он что-то быстро проговорил на своем языке. Оба соседа Горгида — и тот, что в черном с серебром, и разноцветный — стали пожимать ему руки, хлопать по спине, предлагать лучшие куски мяса, поднимать кубки с вином в его честь.

Облегчение разлилось по душе Горгида, омывая его сладким дождем. Он разнял медвежьи объятия соседа и тут же подскочил от неожиданности, когда кто-то хлопнул его между лопаток.

С широкой ухмылкой за спиной Горгида стоял Виридовикс.

— Похоже, к тебе они отнеслись более дружески, чем ко мне, хотя ты не слишком-то оценил их вина. Мне кажется, ты почти не пил.

Горгид кивнул на девушку. Та держала кельта за руку и явно была недовольна задержкой.

— Каждому свое, Виридовикс.

— Ты прав! Например, эта голубка — мне. Не так ли, моя милая пташка?

Она пожала плечами, не поняв вопроса. Виридовикс пощекотал ее шею. Девушка засмеялась.

Виридовикс отвел ее подальше от столов, отыскав уютное местечко на полянке с шелковистой травой. Разложив плащ, Виридовикс похлопал по нему ладонью. Мягкая трава и запах цветов превращали это ложе в изысканную постель.

Девушку звали Фамар. Судя по всему, ей не терпелось заняться любовью. Они торопливо сорвали друг с друга одежду. Виридовикс с удовольствием ощущал под ладонями теплую, мягкую кожу Фамар. Когда кельт уложил ее на плащ и приподнялся над ней, девушка вдруг покачала головой, словно не соглашаясь. Некоторое время она пыталась что-то втолковать ему, и наконец Виридовикс сдался.

— Давай сделаем так, как ты хочешь, — пробормотал он. — В конце концов, я никогда не отказываюсь попробовать что-нибудь новенькое.

Девушка повернулась, прижавшись к нему спиной, словно желая сесть к нему на колени. Капелька пота стекла по ее бедру.

— Довольно необычная позиция… — начал было кельт. И вдруг его осенило.

Внезапно все, что он видел до этого в земле ирмидо, стало ему более чем понятным. Будто сложились в единую картину разрозненные кусочки мозаики. Виридовикс громко захохотал. Фамар обернулась. В ее взгляде смешались удивление и недовольство.

— Я не над тобой, девочка. — Кельт нежно погладил ее по колену, все еще усмехаясь. — Теперь я понимаю, почему ты предпочитаешь такой способ. А Горгид, этот бедный дурень!.. Бедный! Несчастный кот, упавший в котел со сметаной. — Он рассуждал, словно Фамар могла его понять, но вскоре разговоры показались ему лишними. — Ладно. Так на чем мы с тобой остановились?..

В это время Горгид рассказывал ирмидо о том, как очутился в Империи, и об обычаях его — теперь навеки потерянной — родины. Ирмидо забросали грека вопросами. Разумеется, самое жгучее любопытство вызывала у них одна тема. На протяжении многих веков соседние племена презирали ирмидо за их нетрадиционное сексуальное предпочтение. Тем удивительнее показалось им то обстоятельство, что нечто подобное имеется и в других странах и мирах.

Грек рассказал им об объединявшихся в пары воинах Спарты, о свободных обычаях Афин, о Священной Дружине Фив. Сто пятьдесят пар любовников погибли до единого человека, защищая родные Фивы от Филиппа Македонского.

Этот трагический эпизод потряс многочисленных слушателей грека. У многих на глазах выступили слезы.

— А когда закончилась битва? — спросил Ракио (он переводил рассказ Горгида для остальных). — Что, этот царь надругался над телами павших?

— Нет, — ответил Горгид. — Ни один из них не был убит ударом в спину, все триста человек встретили смерть лицом к лицу. И когда Филипп увидел это, он сказал: «Позор тем, кто скажет хотя бы одно дурное слово о столь отважных воинах».

Когда Ракио закончил переводить, из груди собравшихся вырвался дружный вздох. Наступила тишина. Все склонили головы, отдавая молчаливую дань почтения людям, павшим почти три столетия назад.

Горгид был по-настоящему тронут. Но спустя короткое время неистощимое любопытство взяло верх над остальными чувствами:

— Могу я узнать, с каких времен существует ваше Клятвенное Братство?

Ракио задумался.

— Думаю, оно существует всегда. Со времен Фраотриша, первого среди благословенных Четырех. Вот когда.

Горгид знал: это все равно что сказать «вечно». Он еле слышно вздохнул. В конце концов, в жизни имелись вещи поважнее его любимой истории.

— Мне показалось сначала, что воины вашего Братства разбиты на пары. Но ты — один, если я не ошибаюсь.

— Посмотри туда. Видишь — трое: Падауро, Ристи и Ипейро. Их трое, не пара. Есть еще тройка, в эту ночь они на юге, в дозоре. Довольно много таких, как я. Нас называют «сиротами». У меня нет друга навсегда. Пока нет. Я теперь старший сын в семье, поэтому вошел в Братство, когда стал взрослый.

Собственная ненаблюдательность рассердила грека. Он должен был догадаться обо всем и сам, когда увидел Ракио одного.

Желая скрыть смущение, Горгид отпил большой глоток вина и только после этого задал следующий вопрос:

— А почему ты «сирота»? Ты… м-м-м… ну, не хочешь следовать всем обычаям Клятвенного Братства?

Ракио нахмурил лоб, не сразу поняв, о чем спрашивает Горгид. Затем на всякий случай ирмидо уточнил:

— Ты спрашиваешь — нравятся ли мне женщины? — Он улыбнулся и перевел этот разговор остальным собравшимся. Ирмидо засмеялись; кто-то бросил в Ракио коркой хлеба. — Просто я не спешу, — пояснил Ракио Горгиду.

— Я так и понял, — сухо ответил Горгид, перейдя к своей обычной сдержанной манере разговора.

Брови Ракио дрогнули. На этот раз на его лице был написан откровенный вопрос. Горгид наклонил голову и вдруг вспомнил, что этот жест, обычный в Греции, здесь никому ничего не говорит. Тогда он просто кивнул.

Факелы, зажженные вокруг пиршественных столов, постепенно затухали. Горгид и Ракио ушли рука об руку.

* * *

Воронка — так эрзерумцы называли этот перевал. Далеко на юго-западе в лучах полуденного солнца сверкала, как моток серебряной проволоки, река Мауш. Вдоль реки тянулась полоса яркой зеленой растительности, но дальше начинались серо-коричневые степи плоскогорья. Там заправляли йезды.

Завидев наконец степь, аршаумы разразились радостными воплями. Но Виридовикс ничуть не пожалел о том, что эта отрадная, с точки зрения кочевников, картина исчезла из виду, когда армия начала спускаться по южному склону.

— Эта пустыня еще хуже той, что мы видели на Видессианском плато, — сказал кельт. — Там я, честно говоря, не думал, что бывает еще хуже.

— Да, это безводная пустыня, — согласился Гуделин. — Но там, где удается провести воду, эта почва приносит обильные урожаи. Ты и сам сможешь убедиться в этом, когда наш путь пройдет по междуречью Тиба и Тубтуба. Там снимают три урожая в год.

— В жизни не поверю, — заупрямился кельт. Прохладная лесистая Галлия была плодородна. Виридовикс не мог представить себе, чтобы выжженная солнцем местность, даже если ее орошать, также способна приносить хороший урожай.

Однако Скилицез поддержал своего соотечественника:

— Можешь не верить, но это чистая правда. Междуречье Тиба и Тубтуба называют еще Страной Тысячи Городов, потому что эта земля действительно может прокормить тысячу городов. Вернее, могла — с тех пор, как йезды захватили ее, здесь настали не лучшие времена.

Виридовикс недоверчиво хмыкнул и сменил тему:

— А где находится Машиз?

— Моя бы воля, он находился бы на луне, — грустно ответил Гуделин, — но, к сожалению, это не так. Тем хуже для нас! Этот проклятый город располагается в предгорьях Дилбата, к западу от истоков Тубтуба.

Когда армия разбила лагерь на ночь, кельт нарисовал в пыли схематическую карту местности. Он растолковал значение своих каракулей Горгиду, а тот несколькими быстрыми точными штрихами скопировал их на восковую табличку.

— Любопытно. — Грек закрыл таблички и сообщил: — Я ухожу в лагерь к ирмидо. У них очень интересные рассказы. Думаю, запишу несколько историй.

— Интересные рассказы? — Виридовикс еле сдерживал смех. Сейчас Горгид был почти прозрачен — кельт легко читал его мысли. Под тем же предлогом грек уходил в лагерь ирмидо три вечера подряд. Дважды он возвращался после полуночи, а в третий раз провел всю ночь у Клятвенного Братства.

— Да, — невозмутимо отозвался Горгид. — Например, описание первого похода йездов в Эрзерум просто поразительно… Чему ты ухмыляешься?

— Кто ухмыляется? Я? — Кельт распахнул зеленые глаза. На его лице появилось выражение полной невинности. Наконец он сдался и фыркнул: — Ну конечно, тебя тянет к ирмидо неуемная жажда знаний. Именно поэтому ты теперь ночами спишь как убитый, а днем с твоего лица не сходит глупая, блаженная улыбка.

— Какая еще глупая, блаженная… — Грек вздрогнул. — Слушай, если ты все знаешь и без меня, то зачем спрашивать?

— Прости, — быстро сказал Виридовикс. Ему не понравилось тревожное выражение, появившееся на лице Горгида. Грек всегда сжимался, когда заговаривали о том, что в римской армии каралось смертью. — Просто я хотел сказать: странно видеть такого старого кислого сухаря, как ты, прыгающим от радости, точно малое дитя.

— Убирайся ты к воронам.

По привычке грек внимательно поглядел на Виридовикса, словно ожидая увидеть на его лице выражение убийственного презрения. Но ничего подобного не было и в помине. В конце концов, о предпочтениях своего друга Виридовикс узнал не вчера.

Кельт хлопнул Горгида по спине так, что тот пригнулся.

— Ты целый год провел с женщинами, — начал любопытный кельт. — Не мог бы ты поделиться со мной впечатлениями? Ну, как тебе теперь мужчины?

— Проживи ты целый год с парнями — как бы ты нашел девку?

Кельт присвистнул:

— Об этом я не подумал. Будь я проклят, если бы не женился на ней, не сходя с места.

— Ну, это мне не грозит, — сказал Горгид, и оба рассмеялись.

Но в шутке Виридовикса было слишком много правды. Ракио никогда не смог бы занять в душе Горгида то место, которое занимал Квинт Глабрио. Конечно, Ракио — как большинство ирмидо — был отважен в бою и обладал хорошим чувством юмора. Но он был безнадежно провинциален. Несмотря на то что некоторое время он провел в Империи, мысли ирмидо никогда не простирались за пределы его родной долины. А для Горгида весь мир казался недостаточно великим. Чужой язык и незнакомые обычаи Ракио были самым незначительным из всего, что разделяло его и грека. Кроме того, ирмидо презирал верность в любви.

— Постоянство — это для женщин, — сказал он как-то Горгиду. — А мужчина должен получать удовольствие.

Что ж, по крайней мере, грек мог радоваться удовольствиям. И пусть радость длится столько, сколько ей отпущено. На сегодня довольно и этого.

* * *

Армия аршаумов и их союзников передвигалась очень быстро. Ариг собирался перейти реку Мауш и войти в Йезд прежде, чем враги успеют подготовиться к обороне.

Но он не принял в расчет Авшара. Князь-колдун далеко опередил своих преследователей и успел предупредить йездов. Плавучие мосты, соединяющие берега Мауша, были оттянуты. Конные отряды йездов патрулировали южный берег Мауша. Хорошо обученные воины, куда более дисциплинированные, чем кочевники (судя по их облику, в их жилах текла макуранская кровь), охраняли брод. У них имелась катапульта.

Пренебрегая советами эрзерумцев, Ариг попытался с ходу форсировать реку, но катапульты йездов быстро отбросили аршаумов назад. Камни, выпущенные из метательных снарядов, летели значительно дальше, чем стрелы. Кроме того, йезды заряжали катапульты не только камнями. Горшки с горючей смесью взрывались среди аршаумов, разбрызгивая жидкое пламя. Люди и животные дико кричали от боли; вскоре в рядах аршаумов началась паника, и они бежали от берега на безопасное расстояние.

Ариг, не колеблясь, взял вину за эту неудачу на себя.

— Мне следовало прислушаться к советам. Горцы знают о метательных машинах куда больше, чем я. — Вождь почесал шрамы на щеке — они уже зажили и стали розовыми. — С этого часа я буду делать то, что мы, аршаумы, умеем лучше всего. А йезды пусть сами догадываются, что у меня на уме.

— Вот слова истинно мудрого военачальника, — сказал Ланкин Скилицез.

Глаза аршаума вспыхнули от удовольствия.

Ариг вскоре доказал, что похвала Скилицеза — не пустые слова. Кочевники были необычайно мобильны. Пользуясь этим, под прикрытием ночи Ариг отправил сотню аршаумов к самому широкому месту Мауша. Те бесшумно переплыли реку. К хвостам лошадей были привязаны кожаные мешки с оружием и легкими доспехами.

Перебравшись на другой берег, они оседлали лошадей. За аршаумами последовали их товарищи.

По несчастливому стечению обстоятельств один из йездов заметил первых всадников, когда те выходили на берег. Он громко закричал, поднимая тревогу, и исчез в темноте.

Йезды и сами были кочевниками. Они быстро реагировали на любые изменения обстановки, особенно когда доходило до военных действий. Через несколько минут в темноте уже начался жестокий бой.

Аршаумы яростно сопротивлялись. Йезды, в свою очередь, упорно пытались оттеснить их к реке прежде, чем основная часть армии сумеет перебраться на другой берег.

Раздевшись до пояса, Виридовикс плюхнулся в Мауш, разбрызгивая воду. Он переправлялся в первых рядах. Кто-то из аршаумов насмешливо засвистел ему вслед.

— Много ли толку от твоего меча, если ты не видишь, куда бить? — крикнули ему в спину.

— Не меньше, чем от твоего лука! — огрызнулся кельт. — Или у твоих стрел выросли глаза, которыми они видят в темноте?

Почувствовав под ногами дно, Виридовикс вскочил и первым делом быстро вооружился. Совсем недавно он радостно кинулся бы в бой. Но это время ушло навсегда. Йезды были препятствием, стоящим между ним и Авшаром. Поэтому их требовалось убрать. И ничего больше.

Виридовикс слышал, как перекликаются впереди враги, и пришпорил коня. Речь йездов, как ни странно, была ему понятна. Она мало отличалась от хаморской.

Внезапно из темноты перед Виридовиксом возник всадник. Он находился на расстоянии шагов пяти.

— Эй, ты слышишь меня? — окликнул его кельт на языке хаморов, которому обучился в шатре Таргитая.

— Ты кто? — спросил всадник, подъезжая ближе.

— Только не твой друг! — ответил Виридовикс и ударил его мечом. Йезд со стоном упал.

Сзади кто-то пустил стрелу. Она свистнула мимо уха Видовикса. Тот выругался.

— Эй, осторожнее там, вы, туловища с соломенной головой! — заревел он, на этот раз на языке аршаумов.

Крик привлек внимание еще одного йезда. Сабля противника скользнула по левой руке Виридовикса и оставила царапину на его колене. Затем человек двадцать аршаумов, мокрые, выбрались из Мауша. Увидев впереди такое большое число врагов, йезд отступил. Его товарищи один за другим начали отходить от берега.

Отряд, оказавшийся неподалеку от места высадки Арига, был достаточно велик, чтобы удержать первую волну аршаумов, но на берегу перед йездами появлялось все больше и больше врагов. Едва очутившись на земле, аршаумы тотчас же бросались в бой, выручая своих товарищей.

Как всякие кочевники, йезды не привыкли стоять в неподвижном строю, отражая атаки превосходящих сил противника. Йезды рассеялись, оставив берег на милость врага.

Было слишком темно, чтобы пользоваться сигнальными флагами. Загудел боевой барабан. Вестовые Арига разнесли приказ:

— Всем — на запад, к броду!

Осторожно двигаясь в темноте по незнакомой местности, аршаумы направились в сторону брода.

Эрзерумцы пока оставались на северном берегу реки. Тяжелые доспехи и вооружение горцев не позволяли им переплыть реку с такой легкостью, с какой сделали это кочевники.

Виридовикс надеялся захватить часовых у брода врасплох, но просчитался. Высокие костры озаряли лагерь. Там было светло, как днем. Йезды стояли у катапульт. Длинные дротики, камни и горшки с горючей смесью, сложенные пирамидами, ждали у метательных орудий. Длинный строй конников с копьями готов был встретить врага. Это не были набранные где попало добровольцы; Аригу предстояло схватиться с испытанными ветеранами — макуранскими воинами, воюющими за своих новых повелителей.

Ариг весело оскалил белоснежные зубы:

— Дело простое и легкое — их всего несколько сотен. Мы раздавим их прежде, чем они получат подкрепления.

Аршаум начал уверенно разворачивать своих солдат. В это время от рядов макуранцев отделилась одинокая фигура всадника. Его силуэт, гордый и величественный, отчетливо вырисовывался на фоне костров. Сердце Виридовикса болезненно сжалось — он был почти уверен, что человек этот окажется Авшаром. Но тут всадник повернул голову, и кельт увидел его суровый профиль. Это не Авшар, подумал Виридовикс разочарованно. Князь-колдун скрывал лицо под покрывалом.

Всадник подъехал ближе, держа копье наготове. Он что-то выкрикнул, сперва на своем языке, которого Виридовикс не понимал, затем на васпураканском и, наконец, на языке йездов. Кельт разобрал:

— Эй вы, собаки! Есть ли здесь кто-нибудь, кто осмелится принять мой вызов? Меня зовут Гаснап по прозванию Кормитель Воронья! На таких поединках я бросил в пыль четырнадцать воинов! Кто хочет стать пятнадцатым?

Он гарцевал на коне перед строем аршаумов, уверенный в своей непобедимости, снова и снова повторяя дерзкий вызов. Аршаумы переговаривались, переводя его речи тем, кто не понимал. Но пока что ни один не рвался ответить Ганаспу. Макуранец крепко сидел на своей крупной, сильной лошади. Закованный в металл с головы до ног, Кормитель Воронья походил на железную башню.

Наконец Ганасп презрительно засмеялся и развернулся к своему отряду. Тогда Виридовикс, гикнув, ударил коня сапогами.

— Назад, ты! — услышал он окрик Скилицеза. — С мечом против копья?

Но кельт даже не оглянулся. В Галлии его бой с легионом Скавра был почти выигран, и все же Виридовикс принял вызов командира римлян. Не сделай он этого, все они до сих пор оставались бы на родине… Но что толку сожалеть о былом? Виридовикс не колебался тогда, не станет колебаться и сейчас. Вождь стоит сотни обычных солдат, а победа над ним иной раз оказывается дороже выигранной битвы.

Гаснап отсалютовал кельту копьем, опустил острие и быстро поскакал вперед. Земля гудела под копытами его коня. С каждым мгновением Гаснап становился все больше и больше. Его копье было направлено прямо в грудь Виридовикса. В последний миг кельт сделал ложный выпад, но Гаснап уверенно отразил его. Слишком уверенно! Наконечник копья скользнул по плечу кельта, почти не оцарапав, однако лошади с разбегу грянулись друг о друга. Оба воина, выбитые из седел, тяжко рухнули на землю.

Виридовикс кое-как поднялся на ноги, но сделал это быстрее, чем Гаснап, — движения макуранца замедляли доспехи. Копье оказалось придавлено упавшей лошадью. Гаснап потянулся за тем оружием, что носил на поясе, — кельт так и не узнал, что это было — меч, булава, кинжал?..

Разъяренной пантерой Виридовикс метнулся к врагу. Гаснап едва успел встать на колено, когда меч кельта обрушился на него. Макуранец беззвучно упал в пыль. Следуя обычаю своего народа, Виридовикс наклонился, взмахнул мечом и схватил за волосы отрубленную голову. С головы стекала кровь. Кельт поднял ее повыше, чтобы все могли видеть.

У костров наступила мертвая тишина.

Степная лошадка Виридовикса ловко поднялась на ноги. Могучий конь Гаснапа жалобно ржал. Кельт подумал, что у него, вероятно, сломана нога.

Учуяв запах крови, лошадь кельта отшатнулась, когда тот приблизился к ней со своим трофеем.

— У меня нет ворот, куда можно было бы прибить эту голову, — с сожалением молвил Виридовикс. Лошадь нервно переступила копытами, однако позволила всаднику вскочить в седло.

Виридовикс отсалютовал мечом аршаумам. Те взорвались радостными криками.

— Чего вы ждете?! — крикнул кельт.

Кочевники помчались на врага. Йезды не стали дожидаться, пока первые стрелы полетят в них из темноты, и отошли, бросив шатры, катапульты и охраняемый ими брод.

Когда забрезжил рассвет, Ариг уже стоял на берегу Мауша и махал рукой эрзерумцам в знак того, что те могут переправляться. Отряд за отрядом входили в воду. Глубина была невелика, но все же лошади погружались по пояс.

Горгид пересекал реку вместе с Клятвенным Братством. В доспехах из толстой кожи, вооруженный одним только гладием, грек чувствовал себя не при деле в отряде ирмидо, носивших тяжелые доспехи и большие копья. Но Платон оказался прав: грек сделал все, что мог, лишь бы любовник не заподозрил, будто он струсил.

На рассвете иезды пытались атаковать. Лучники уже обменивались стрелами — обычное начало боя у кочевников. Однако ночью они столкнулись только с аршаумами. Появление эрзерумцев оказалось для них полной неожиданностью. Отряд легковооруженных кочевников расступился, и крупные лошади горцев вынесли прямо на йездов рослых, тяжеловооруженных всадников. Те безжалостно обрушились на врага.

Горгид скакал вместе с ирмидо: на несколько мгновений в рядах йездов началась паника. Клятвенное Братство выбивало врагов копьями, сшибало их более легких лошадей своими скакунами. Некоторые ирмидо погибли в этом бою. Один из них рухнул с рассеченной головой; его лицо превратилось в сплошную кровавую маску. Второй зарубил кочевника, убившего его друга; по лицу ирмидо текли слезы.

Однако наступление эрзерумцев не встретило большого сопротивления. Они прошли сквозь йездов, как нож сквозь масло.

Грашвил прокричал что-то по-васпуракански, обращаясь к Килеу. На позолоченном шлеме повелителя Гуниба красовалась большая вмятина, однако, похоже, это обстоятельство не приводило того в уныние. Килеу, усмехаясь, ответил Грашвилу грязным жестом.

— Что он сказал? — спросил Горгид у Ракио, который перевязывал ранку на левом локте.

— Сказал Грашвил: в одном вы ублюдки, в другом — герои. Хорошо бьетесь!

Для Ракио война была столь же естественна, как дыхание. Пришпорив коня, он бросился в погоню за йездами. Степная лошадка Горгида недовольно фыркнула, когда он ударил ее по бокам, но подчинилась.

Неожиданно для всех враг обратился в бегство. Йезды и не думали остановиться и оказать противнику упорное сопротивление. Каждый спешил спасти свою жизнь. Аршаумы и горцы весело перекрикивались, пока не охрипли.

Путь на Машиз был свободен.

Глава седьмая

Гай Филипп хлопнул ладонью по гриве костлявой лошадки, на которой ехал. Назойливый овод улетел.

— Я еще удивляюсь, — фыркнул ветеран, — что этот кусок падали в состоянии привлекать мух! Вперед, несчастная кляча! Сперва доберись до Амориона, а там можешь и подыхать!

Лошадка обиженно покосилась на него и с медленного шага перешла в неторопливую трусцу. Тощие бока клячонки вздымались, словно и такое небольшое усилие оказалось для нее изнурительным.

— Да, это старый солдат, — усмехнулся Марк. — Скажи спасибо, что нам не удалось достать лошадь получше этой. Иначе йезды перед ней бы не устояли.

— Надеюсь, эта падаль их не соблазнит! — подбоченясь произнес Гай Филипп, словно испытывая некую извращенную гордость за своего престарелого скакуна. — Помнишь того ублюдка, что глазел на нас два дня назад? Он так хохотал, что чуть не рухнул с лошади!

— Тем лучше для нас, — отозвался трибун. — Вероятно, то был разведчик, скакавший впереди целого отряда.

При мысли об этом хорошее настроение как рукой сняло. Дорога из порта Наколея в глубь страны оказалась значительно хуже, чем рассчитывал трибун. Правда, сам порт все еще находился в руках видессиан, однако пригороды Наколеи уже кишели йездами. Кочевники беспощадно грабили крестьян. Села за Наколеей стояли опустошенные. Наколея давно бы вымерла от голода, если бы имперское правительство не доставляло туда припасы морем.

Почти все города и села вдоль пыльного тракта, ведущего от моря на юг, были безлюдны. Опустели даже те небольшие городки, которые еще сохранили крепкие стены. Постоянные налеты йездов сделали невозможным мирный труд на полях. Чтобы не умереть от голода, население бежало.

Марк сокрушенно покачал головой. Ничего удивительного, что здесь развивалось еретическое учение о равенстве сил Фоса и Скотоса. В подобное так легко поверить сейчас, когда дьявольские порождения Зла вышли на волю.

На дороге показалось человек двадцать всадников. Кони быстро несли их на север. Заметив римлян, командир отряда поднял руку. С такого расстояния он уже понял, что перед ним не йезды, однако счел необходимым переговорить с путниками.

Видессиане, вооруженные луками и короткими мечами, не носили доспехов, за исключением шлемов. Их кони представляли собой весьма пеструю коллекцию — от кавалерийских лошадей до мохноногих крестьянских коньков. Скавру уже доводилось видеть на дороге подобных вояк — это были люди Земарка.

Их командир — высокий, худощавый человек лет тридцати — очертил вокруг сердца знак Солнца. Марк и Гай Филипп ответили тем же жестом; было слишком опасно не сделать этого.

— Да пребудет с вами Фос, — проговорил командир видессианского отряда. На его суровом, покрытом шрамами лице горели пронзительные глаза.

— И с вами, — отозвался трибун.

Видессианин коротко кивнул.

— Итак, чужеземцы, позвольте спросить: что вы делаете во владениях Защитника Правоверных?

Титул, присвоенный Земарком, уже достигал слуха римлян. Поэтому, услышав о «правоверных», трибун и глазом не моргнул.

— Мы направляемся в Аморион на панегирис святого Моисея, — ответил Марк. — Возможно, наймемся охранниками в караван к какому-нибудь купцу, каких немало будет сейчас в городе.

Командир видессиан внимательно рассматривал Марка.

— У тебя светлые волосы и странный акцент, — сказал он наконец. — Ты не видессианин. Однако и на васпураканина ты не похож. Может быть, ты один из этих еретиков-намдалени?

Случалось, Марк благословлял свои светлые волосы. Хотя они выдавали в нем чужеземца, зато полностью исключали присутствие в его жилах васпураканской крови. Принцев Васпуракана фанатики Земарка убивали на месте.

Вместо ответа Скавр произнес слова ортодоксальной молитвы Фосу. Намдалени обычно добавляли: «… И на это мы поставим свои души» — последняя формула выводила из себя видессианских теологов. Гай Филипп старательно повторил за Скавром, правда, спотыкаясь на каждом слове, но без ошибок.

Всадники сняли руки с оружия.

— Да, они — правоверные, в этом нет сомнений, — проговорил командир. — Знайте, никто не причинит вам зла, покуда вы с благоговением в сердце произносите слова истинной веры. Однако вскоре вы заметите, что многие из почтения к нашему повелителю Земарку добавляют, окончив молитву: «Да будет благословен Защитник Истинной Веры!» Это, разумеется, дело личных убеждений и сердечной веры каждого. Но в Аморионе вас примут куда лучше, если вы разделите с нами это благословение.

— Да будет благословен Защитник Истинной Веры, — повторил Скавр и снова начертил знак круга.

Земарк, судя по всему, обладал вполне земной слабостью к самовосхвалению, пусть даже облаченной в ханжескую оболочку.

— Благодарим за совет, — добавил Марк.

— Не стоит благодарности, — отозвался видессианин. — Вы, чужеземцы, пришли к истинной вере по доброй воле, в чистоте сердца своего и ясности ума. Одно это уже делает вас достойными нашего уважения. Желаю вам удачи в Аморионе! Мы патрулируем эту дорогу, чтобы не дать войти в город йездам и бандитам.

— И грязным васпураканам, — добавил один из солдат. — Вонючие выродки все еще рыщут вокруг, несмотря на наши усилия выкорчевать этот сорняк.

— Все не так уж и плохо, — проговорил другой солдат. — Охотиться на васпуракан интереснее, чем на хорьков. В прошлую зиму я поймал троих. — Видессианин говорил совершенно спокойно, словно речь шла об обычной ловле дикого зверя.

Если до этого мгновения Скавра и покусывала совесть за то, что он лицемерно читал молитвы Фосу, то теперь всякие угрызения совершенно оставили его.

Командир видессианского отряда коснулся ладонью шлема, кивнул римлянам и повел своих солдат дальше на север.

Гай Филипп, который на протяжении всего разговора молчал, вдруг окликнул его. Видессианин остановился.

Тогда старший центурион спросил:

— Несколько лет назад мне случалось бывать в этих краях. В городе Аптос у меня остались добрые друзья. Что там сейчас происходит? Кто занял Аптос — йезды или Земарк?

— Этот город находится полностью под нашей властью, — ответил видессианин.

— Рад слышать, — сказал Гай Филипп.

Марк подозревал, что Гай Филипп тревожится преимущественно о Нерсе Форкайне, вдове одного из местных владетелей. Ее муж Форк погиб в битве при Марагхе. Нерсе оказалась единственной женщиной, заслужившей любовь и уважение старшего центуриона. Впрочем, Гай Филипп сделал все, чтобы Нерсе не догадалась о его восхищении. Страх перед любовью оказался слишком тяжелым испытанием для этого мужественного человека.

* * *

Аморион казался небольшим даже по сравнению с Гарсаврой. Пыльный городок в самом середине плато. Жизнь ему дала река Итоми, приток Аранда. Марк явился сюда во второй раз, и снова Аморион кишел людьми: некогда — армией Маврикия Гавра, выступившей отсюда на запад, навстречу поражению и гибели, а сегодня — толпами торговцев, собравшихся на панегирис.

Уже сгущались сумерки, когда римляне достигли города и двинулись по дороге между рядами торговых палаток, разбитых за городскими стенами. Туризин оказался прав. В огромной толпе, в сутолоке ничего не стоило затеряться еще двум безвестным чужеземцам.

Кругом уже кипела торговля. Макуранский купец с удлиненным лицом и влажными глазами смеялся с деланным изумлением в ответ на предложение видессианина купить у него фисташки по заниженной цене. С полдюжины кочевников в цветных тюрбанах — худощавые, крепко сложенные мужчины, все как на подбор с огромными носами (похоже, родственники) — распаковывали пряности и благовония. Возле их палаток были привязаны верблюды. Конь Марка попятился, почуяв непривычный запах.

Поблизости какой-то жрец торговался с толстым крестьянином из-за мула. Крестьянин, несомненно, принадлежал к числу правоверных, однако не усматривал в том повода снизать цену ни на медяк — даже для жреца.

Марк заметил купца-намдалени, который привел в Аморион вьючную лошадь с притороченными к седлу тюками. Намдалени привез глиняные лампы и светильники. Торговля у него шла довольно бойко.

Потерпев неудачу с мулом (услышав цену, предложенную жрецом, крестьянин рассмеялся святому отцу в лицо), жрец отошел к намдалени и тоже купил себе светильник.

— Что-то не вижу, чтобы он обрушил на этого еретика громы, молнии и прочие анафемы, — заметил Гай Филипп.

— Мне кажется, для Земарка «еретиками» являются только васпуракане, — ответил Скавр. — Во всяком случае, он рассматривает эти слова как синонимы. Наш дорогой «защитник правоверных» и его милые последователи довели себя до такого праведного гнева, что на прочих уклонистов у них просто уже сил не остается.

В толпе, где были и владельцы караванов, и торговцы, и охранники, берегущие купцов и их товар, и зеваки, и перекупщики, и простые покупатели, смешались представители самых различных народов и вероисповеданий — от ортодоксальных последователей Фоса до сектантов, от еретиков до людей, чья вера вообще ничего общего не имела с религией Доброго Бога Видесса. Однако никого из них аморионские жрецы не трогали.

Имелось лишь одно исключение. В толпе не было ни одного васпураканина, хотя земли «принцев» располагались недалеко отсюда — к северо-западу от Амориона. В свое время многие васпуракане осели в этом городе, спасаясь от набегов йездов. Но после погромов, учиненных Земарком…

От этих мыслей римлян отвлекла громкая, сочная брань. Хозяин одного из караванов — широкоплечий рослый мужчина с толстым животом, выбритой головой, крупным носом и густыми усищами, которым мог бы позавидовать сам Виридовикс, — распекал погонщика мулов за то, что животные отвязались. Толстяк изрыгал проклятия сразу на нескольких языках. Его бас рокотал, как камнепад.

Не сговариваясь. Гай Филипп и Марк остановились и стали с восхищением слушать. Усатый торговец краем глаза заметил их, прервал словоизвержение и заорал напоследок:

— Чтоб это больше не повторялось, ты, сын козлиной блевотины!

Что и говорить, выглядел торговец чрезвычайно эффектно: вишневая рубашка, распахнутая на груди, просторные ярко-голубые шаровары, заправленные в сверкающие черные сапоги. В правом ухе горело золотое кольцо, в левом — серебряное. Подбоченясь, он заговорил с римлянами; когда он ухмыльнулся, блеснули три золотых зуба.

— Что-нибудь случилось, ребята?

— Да нет, просто мы пытались запомнить все то, что ты тут говорил, — отозвался Гай Филипп, усмехаясь в ответ.

— Ха! Я не сказал ему и половины того, что он заслуживает. — В груди купца зарокотал смех. На этот раз он поглядел на римлян куда более внимательно. — А вы, ребята, воины, как я погляжу, — проговорил он уверенно. Купец и сам был не дурак помахать мечом, который носил на поясе. — Знаете, я нанял бы еще несколько охранников. Правда, кляча у тебя, седой, того и гляди отбросит копыта, ну да ладно.

— С чего ты решил, что я захочу с утра до вечера слушать, как ты бранишься? — возразил Гай Филипп.

— Ладно тебе. Плата — золотой в месяц, кормежка от пуза и за хозяйский счет — то есть за мой, и доля в прибыли после того, как я всё распродам. Ну что, согласны?

— Мы вернемся к тебе через денек-другой, — ответил Марк. — Сперва нам нужно закончить в городе одно дельце.

— Что ж, можете облить меня мочой с ног до головы, если я стану вас дожидаться. Однако будете свободны и сумеете меня отыскать — договоримся! Скорее всего, я буду торговать на этом же месте. Торговля стала никудышной. Йезды подгадили, да и вся эта дурацкая возня из-за васпупуркан — тоже. Если сразу не найдете, спросите Тамаспа.

Макуранское имя объясняло многое: и гортанный акцент торговца, и его равнодушие к судьбе васпуракан. Тамаспа тревожило лишь то, что всё это мешало торговле.

В этот момент кто-то громко позвал макуранца. Тот крикнул: «Иду!» и на прощание сказал римлянам:

— До встречи!

Гай Филипп тронул лошадь.

— Вперед, ты, улитка-переросток. Знаешь, — обратился старший центурион к Марку, — а я бы не отказался пойти на службу к этому носатому ублюдку.

— Да уж. Вот с кем не соскучишься, — согласился Скавр.

Оба засмеялись.

Близилась ночь. В любое другое время года с наступлением сумерек Аморион бы опустел. В темноте слышались бы торопливые шаги случайных прохожих да бег слуг, несущих на плечах носилки с возвращающимся домой хозяином.

Однако в течение всего панегириса главная торговая улица по ночам ярко освещалась горящими факелами, чтобы облегчить торговцам охрану своих товаров. При свете огней по городу двигались религиозные процессии, сопровождаемые хором, — город праздновал дни святого Моисея.

— Не желаешь ли засахаренных фиг? — обратился к трибуну уличный разносчик. Поднос с товаром висел у него на груди. Когда Марк купил несколько фиг, разносчик добавил: — Да благословят тебя Фос, святой Моисей и Защитник! Становись сюда. Шествие скоро начнется. Отсюда тебе хорошо видно.

Опять этот «Защитник», чума на его голову! Трибун нахмурился. Похоже, Земарк крепко держит Аморион в руках. Нелегко будет сломать его духовную власть. Хуже всего было то, что у Марка не имелось ни малейшего понятия о том, как это сделать.

Практичный Гай Филипп оторвал трибуна от тягостных раздумий.

— Идем, надо найти место для ночлега.

— Лучше постоялого двора Соанития вам не найти, — убежденно заметил продавец фиг. — Меня зовут Лейкод. Упомяните там мое имя, с вас возьмут дешевле.

Марк без труда перевел эти речи на простой и ясный язык: Лейкод желает, чтобы Соанитий узнал, кто направил к нему постояльцев. Наверняка получит вознаграждение. Однако другого постоялого двора у Марка на примете не водилось, поэтому трибун попросил Лейкода объяснить, как пройти к этому самому Соанитию.

К величайшему удивлению Марка, они довольно быстро отыскали постоялый двор.

— О, у меня имеются недурные апартаменты! — воскликнул Соанитий.

«Апартаменты» представляли собой угол в конюшне и клок чистой соломы. Стоили они как хорошая комната в приличной гостинице. Однако Скавр заплатил без споров. Скорее всего, почти весь год заведение Соанития пустовало, зато во время панегириса харчевник с лихвой возмещал убытки. Сейчас гостиница была переполнена народом.

Устроив лошадей и сунув нехитрые пожитки под солому, Гай Филипп спросил трибуна:

— Не хочешь взглянуть на их дурацкое шествие?

— Почему бы и нет? По крайней мере, поглядим для начала, с чем именно нам предстоит иметь дело, — отозвался трибун.

— Если только нас не прихлопнут раньше, — мрачно заметил Гай Филипп, но со вздохом последовал за трибуном.

Они выбрались на улицу и вскоре заблудились, но шум и яркий свет факелов не позволил им потеряться в Аморионе. Сегодня любой мог без труда выйти на главную торговую магистраль.

Вскоре римляне опять столкнулись с продавцом засахаренных фиг. Лоточник деловито пробивался в густой толпе. Его поднос почти опустел.

Заметив римлян, он виновато развел руками:

— Ну вот, теперь я потерял свое отличное место, откуда можно было смотреть на процессию.

— Спасибо. Ты уже сделал для нас одно доброе дело, — ответил Марк.

Втроем они кое-как протолкались вперед. Многие поглядывали на наглецов мрачновато, но Скавр был на полголовы выше любого в толпе, да и Гай Филипп не выглядел человеком, с которым стоило связываться.

Они попали в первые ряды как раз вовремя. При виде отряда телохранителей Земарка толпа разразилась радостными криками. На взгляд Марка, воины фанатика выглядели недисциплинированными, недостаточно обученными и слишком пестро вооруженными. Им удавалось отбивать атаки йездов, опираясь больше на «священную ярость», чем на воинскую выучку, но на параде они явно не блистали.

Не слишком впечатлили трибуна и хоры, распевающие гимны Фосу и Земарку. Даже немузыкальное ухо Скавра страдало от махрового дилетантизма певцов. Кроме того, большинство песнопений исполнялось на архаическом языке видессианской литургии, которого Скавр почти не понимал.

— Разве они не великолепны! — восторженно воскликнул Лейкод. — Смотри, вон там, в третьем ряду, — мой двоюродный брат Стасий. Он сапожник. — Уличный разносчик замахал руками и закричал: — Эй, Стасий!

Марк искренне сказал:

— Я никогда еще не слышал ничего подобного.

— Я тоже, — поддержал его Гай Филипп. И добавил: — Зато не раз слышал кое-что куда получше. — Последнюю фразу он произнес по-латыни.

Новый гимн исполнялся в сопровождении аккомпанемента дудок, рожков и барабанов. Этот шум был просто ужасен.

Хор сменился небольшим конным отрядом юношей — сыновей богатейших граждан Амориона. Гривы гарцующих коней были тщательно расчесаны, украшены разноцветными лентами, золотыми и серебряными нитями.

В толпе поднялся оглушительный крик — следом за отрядом протащили с десяток полуобнаженных людей, закованных в цепи. Пленники шли, спотыкаясь, подгоняемые уколами копий.

— Проклятые Фосом васпуры! — завизжал Лейкод. — Это из-за ваших грехов и вашей подлой ереси Фос допустил йездам напасть на нас!

Из толпы в пленников швыряли комьями глины, кусками навоза, гнильем. Трясясь от ненависти, Лейкод запустил в них последними фигами.

Переступив с ноги на ногу, Гай Филипп грязно выругался по-латыни. У несчастных не было ни единого шанса на спасение. Любое неосторожное движение — и озверевшая толпа растерзает васпуракан на части.

Вопли ярости сменились приветственными кликами:

— Земарк! Земарк! Его святейшество! Защитник! Истинная Вера!

Сейчас в толпе не нашлось бы ни одного человека, который посмел бы не выкрикивать эти слова во все горло.

Впереди жреца шли зонтоносцы. Разноцветные зонтики символизировали в Видессе власть — точно так же, как в Риме — связки прутьев и топорики ликторов.

Сосчитав шелковые зонты, Марк присвистнул. Четырнадцать! Даже Туризину Гавру полагалось только двенадцать.

Земарк шествовал по улице спокойно и прямо, сохраняя на лице равнодушное выражение. Ни клики приветствий, ни великолепная процессия зонтоносцев, казалось, не могли задеть его возвышенную душу. Мрачное изможденное лицо жреца покрывали шрамы. Он заметно прихрамывал.

И хромота, и шрамы достались Земарку от огромного пса, бежавшего рядом с ним на длинной цепи. Собаку звали Васпуром — по имени легендарного прародителя васпуракан. В свое время Гагик Багратони преподнес насмешнику-жрецу хороший урок — и пса, и его фанатичного хозяина накхарар засунул в один мешок. Марк, бывший в тот день гостем Багратони, убедил того выпустить жреца на волю. Тогда Скавр опасался, что мученическая смерть превратит Земарка в «святого» и вызовет гонения на васпуракан. Но живой Земарк оказался куда опаснее мертвого… Сейчас трибун готов был грызть себе локти, вспоминая, как уговаривал Багратони оставить фанатика в живых.

Проходя вместе с Земарком мимо римлян, пес Васпур вдруг приостановился и зарычал. Шерсть на загривке животного поднялась дыбом. Трибун похолодел. Прошло уже почти три года… Неужели пес вспомнил? Неужели он не забыл их запаха? Васпур видел римлян лишь несколько минут… А Земарк? Узнает ли Земарк римлян, если увидит их снова? Скавр внезапно пожалел о своем высоком росте и соломенных волосах. Хотел бы он сейчас не так выделяться в толпе…

Но пес прошел мимо. Следом за собакой ушел и Земарк.

Трибун вздохнул с облегчением. Земарк и прежде был очень опасен. Но сейчас трибун ощущал заключенное в нем сверхъестественное могущество. Будь Марк собакой, у него, как у Васпура, сейчас вздыбилась бы шерсть на загривке. Вряд ли одна только светская власть придавала изуродованному лицу жреца такое страшное выражение. Что-то темное, дьявольское, нечеловеческое кипело в душе Земарка. И эта тьма питалась ненавистью, как живительным соком.

С криками: «Фос да благословит Земарка!» толпа смыкалась позади жреца и следовала за ним по направлению к центральной площади Амориона. Бушующее людское море повлекло за собой Скавра и Гая Филиппа. Повсюду толкались локтями, пробиваясь вперед.

Пленников-васпуракан копьями выгнали на середину площади. Отвязав их от общей цепи, каждого приковали к столбам, вбитым в землю. Некоторые пленники пытались вырваться, дергали руками, но большинство стояли неподвижно. Закончив свою работу, стражники поспешно отошли в сторону, как бы боясь замараться.

Земарк, хромая, подошел к васпураканам. Пес рычал, ощеривая блестящие клыки.

— Боги милостивые, неужели он собирается травить их собакой? — пробормотал Гай Филипп. — Что же они такого совершили?

Однако по команде хозяина пес уселся рядом и замолчал. В этот миг лицо Земарка утратило человеческое выражение. Жрец сам превратился в плотоядного зверя. Вытянув длинный палец в сторону васпуракан, Земарк словно собрал всю свою злую волю в узкий пучок. Толпа затихла. Дрожь пробежала по телу жреца. Скавр почти воочию видел, как чудовищная сила, клубившаяся в душе Земарка, вдруг протянула к пленникам сфокусированный луч. Марк понял, на что похож этот отвратительный обряд. Он напоминал работу жреца-целителя. Однако Земарк вызвал в себе эту мощь вовсе не ради того, чтобы спасти человеческую жизнь…

— Да будет проклята вовеки и стерта с лица земли подлая раса васпуракан! — прокричал он. Пронзительный голос обжигал, как кислота. — Лживые! Подлые! Безумные! Вы умножили зло в тысячу раз! Вы злобные упрямцы! Вы уродливые рассадники грязной ереси! Да будьте вы прокляты, прокляты, прокляты!

Каждый выкрик Земарк сопровождал яростным взмахом руки. Толпа кровожадно выла. Прикованные к столбам люди извивались и корчились, словно их хлестали бичами. Двое или трое закричали от боли, но их крик потонул в реве толпы.

— Да будут прокляты порождения Скотоса! — провизжал Земарк.

Пленники обвисли на цепях, кусая губы в нестерпимой муке.

— Да будет проклят каждый их обряд и каждая молитва! Да будут прокляты их слова, полные ненависти к Фосу! Да будут прокляты их ядовитые языки, изрыгающие лишь святотатство!

По густым бородам васпуракан текла кровь.

— Да будут прокляты эти дикие псы! Да будут прокляты эти отродья змей и скорпионов! Я проклинаю вас всех и посылаю вас на смерть!

Собрав все свои силы, он еще раз ткнул в сторону пленных острым пальцем. Глаза умирающих наполнились ужасом и стали вылезать из орбит. Васпуракане бились, как выброшенные на сушу рыбы, а затем, один за другим, замирали.

Лишь тогда торжествующий Земарк подошел к ним и, глядя на трупы горящими глазами, стал пинать их ногами.

Возбужденная религиозным фанатизмом толпа радостно завопила:

— Да хранит Фос Защитника Правоверных! Да постигнет злая участь всех еретиков! Да побеждает Истинная Вера всегда и во всем!

Одна женщина выкрикнула приветствие, обращаемое обычно к Императору:

— Ты победитель еси, Земарк!

Жрец никак не показал, что воздаваемые ему шумные почести как-то тронули его. Прихрамывая, он в сопровождении пса направился к своей резиденции. На миг фанатик-жрец обратился к толпе, устремив на нее суровый неподвижный взгляд.

— Смотрите! — крикнул он резко. — Да не погрязнет никто из вас в ереси! Следите, чтобы она не заразила ваших друзей и соседей!

В ответ на свирепое предостережение толпа вновь разразилась приветственными воплями, словно Земарк только что благословил собравшихся. Толпа расходилась, довольная увиденным.

Когда римляне возвращались в свое жалкое жилище, Гай Филипп обратился к Марку:

— Ты уверен, что хочешь вступить с ним в схватку?

— Откровенно говоря, нет.

Сила колдовства Земарка потрясла даже трибуна. Несколько шагов он прошел в полном молчании. Наконец Марк сказал:

— Однако выбора у меня нет. По-твоему, мне следует убить его из-за угла?

— Я бы так и поступил, — тут же ответил Гай Филипп. — Если бы знал, конечно, что меня не схватят после этого на месте. Или, что еще более вероятно, до этого. Во всяком случае, я рад, что в твоем плане мне отведена незначительная роль.

Марк только пожал плечами:

— Видессиане — хитрый народ. А я собираюсь привести их в замешательство очевидным. Что может быть лучше?

— Особенно когда это очевидное — неправда, — сказал ветеран.

* * *

Утро следующего дня обещало страшную жару, какая часто выдавалась в этих краях. Вода, которой Скавр умыл лицо и руки, была теплой, точно в бане.

Марк почти не притронулся к хлебцам, купленным на завтрак у хозяина постоялого двора. Зато Гай Филипп с удовольствием умял обе порции. Марк знал: если бы их роли переменились и Марку предстояло бы остаться в относительной безопасности, в то время как Гаю Филиппу — подвергнуться смертельному риску, старший центурион все равно не утратил аппетита и невозмутимо позавтракал бы за двоих.

Римляне пережидали жару в тени конюшни, вызывая любопытные взгляды конюхов и постояльцев, приходивших забрать лошадей.

Едва стало чуть прохладнее, как Марк облачился в полный римский доспех: медные поножи, пояс с медными бляхами, кольчугу, шлем с плюмажем из конского волоса и, наконец, красный плащ трибуна. Он мгновенно вспотел.

Гай Филипп в простой легкой тунике уселся на серого коня. Наклонившись в седле, старший центурион пожал руку Скавру:

— Я буду наготове. Жду в назначенном месте. Хотя это не слишком-то поможет, если твой план сорвется. Пусть боги сегодня будут с тобой, чертов ты дурень.

Неплохая эпитафия, подумал Марк. «Здесь покоится чертов дурень, с которым пребывают боги».

Гай Филипп медленно двинулся прочь от постоялого двора.

* * *

Шагая по улице в доспехе под палящим, безжалостным солнцем, Марк чувствовал себя омаром, которого варят в панцире. Пока он добрался до центральной улицы Амориона, за ним увязалась целая стайка ребятишек. Дети давно привыкли к солдатам, но такого великолепия еще никогда не видели.

Марк раздавал направо и налево медные монеты. Он хотел привлечь к себе как можно больше внимания.

— А что, — спросил трибун, — Земарк будет сегодня проповедовать?

Некоторые мальчишки вздрогнули при одном только упоминании этого имени. Другие глядели на трибуна пустыми, ничего не выражающими глазами. Похоже, Земарк правил в своем городе с помощью страха.

Наконец один из мальчишек улыбнулся:

— Да, господин. Защитник каждый день разговаривает со своими людьми на площади.

— Спасибо, малыш. — Скавр дал ему еще одну монетку.

— Это тебе спасибо, господин. Ты собираешься послушать его? Я вижу, ты приехал издалека! Может быть, ты проделал этот путь только ради того, чтобы увидеть его? Правда, он удивительный? Ты видел когда-нибудь подобного человека?

— Нет, сынок, не видел, — честно сказал римлянин. — Я действительно приехал издалека для того, чтобы увидеть его. Может быть, я даже сумею поговорить с ним.

Трупы васпуракан все еще лежали на площади. Боль исказила их лица, тела застыли в мучительной агонии. Однако это зрелище ничуть не повредило бойкой торговле панегириса. Вокруг мертвецов кипела купля-продажа.

Двое купцов, торгующих коврами, установили лавки друг против друга и принялись нахваливать свой товар, одновременно высмеивая конкурента. Оружейник нажимал ногой на педаль отчаянно скрипевшего точильного колеса, налаживая нож для толстого покупателя. Пышнотелая матрона вертелась перед большим бронзовым зеркалом, который держал перед ней продавец косметики. С явной неохотой дама отложила зеркало, после чего торг начался уже по-настоящему.

Продавцы вина, орехов, жареных куропаток, эля, фруктового сока, фиг, булочек, посыпанных корицей, сотен других лакомств — все они бродили в толпе, выкликая свои товары.

На площади выступали силачи, державшие на голове большие камни, бродячие музыканты, акробаты. Один эквилибрист ходил на руках, а оловянную кружку для подаяний привязал к ноге. Здесь можно было увидеть дрессировщика с говорящей вороной и пляшущими собаками, кукольников и множество других людей, которых всегда в изобилии на ярмарках. Этому шумному, разгульному празднеству, казалось, вовсе не было дела до аскетической проповеди Земарка.

Бродили здесь и дамы легкого поведения, привлеченные обилием богатых купцов и горожан. Марк заметил Гая Филиппа — старший центурион беседовал с высокой привлекательной черноволосой женщиной. У нее было немного жесткое лицо. Возможно, она напомнила Гаю Филиппу Нерсе, подумал трибун. Женщина на миг стянула платье на левое плечо, показывая центуриону свою грудь. Марк засмеялся.

Как и говорил мальчишка, Земарк уже вышел на площадь и сейчас стоял окруженный большой толпой слушателей. Слева и справа от жреца стояли телохранители. Пес Васпур сидел у ног своего хозяина.

Земарк поднялся на небольшое возвышение, нечто вроде переносной кафедры. Он что-то выкрикивал, взмахивая кулаками — видимо, желая придать своим речам больше убедительности. Скавру не требовалось слышать первую часть его речи. И без того было ясно, о чем говорит фанатик.

— Они — порождение Скотоса! — выкрикивал Земарк. — Их цель — загрязнить чистую веру Фоса дьявольской ересью! Лишь после уничтожения этих извергов истинная вера восторжествует во веки веков! Другая наша цель — уничтожение еретиков, засевших в столице. Увы! Снисходительность и попустительство властей предержащих привели к тому, что эта зараза расползается по Видессу. Подлые души еретиков будут вечно гнить подо льдом у Скотоса!

Аморионцы восторженно внимали своему духовному наставнику.

— Смерть еретикам! — раздавалось в толпе. — Да одолеет лицемеров проклятье Земарка! Да здравствует мудрость Защитника Истинной Веры! Да здравствует Земарк, гроза васпуров!

Запахнувшись в красный плащ, Марк стал пробиваться к Земарку. Высокая фигура трибуна выглядела очень впечатляюще. Люди оборачивались, когда Марк отталкивал их, с явным желанием обругать нахала, однако тотчас же бормотали слова извинения и расступались.

Вскоре Скавр уже стоял достаточно близко, чтобы видеть, как на горле Земарка пульсируют жилы. На лбу у него вздулась синяя вена. Распалившись, жрец продолжал изрыгать проклятия на своих будущих жертв.

— Анафема на тех, кто вышел из Васпуракана! Анафема на самый корень нечистого учения! — вопил он. — Да провалятся они во тьму Скотоса, да попадут в рабство к своему грязному повелителю, да насытится он их нечистыми душами!

В этот момент Марк шагнул в сторону жреца и как можно громче произнес:

— Какая глупость!

Вокруг все стихло. Послышалось несколько изумленных восклицаний. Земарк уже раскрыл было рот, готовый разразиться новой громовой тирадой. Но вместо анафемы еретикам он глупо замолчал и уставился на трибуна. Прошло уже несколько лет с тех пор, когда кто-то в последний раз осмеливался возражать ему. Наконец жрец махнул своим стражам:

— Убить этого святотатствующего негодяя!

Солдаты шагнули вперед.

— А, посылаешь псов, чтобы они выполнили за тебя твою работу, мясник! — ухмыльнулся римлянин. — А сам ты слишком глуп, чтобы перерезать мне глотку? Помнишь, как тебя отделали, когда ты выпендривался в доме у Багратони? Да ты просто подлый убийца, жалкий трус, ничтожный слабак и фальшивый святоша! Твой пес заклеймил твою харю шрамами — носи же это клеймо, ты заслужил его!

Несколько человек, стоявших рядом со Скавром, отшатнулись от него, словно боясь заразиться проказой.

Пес зарычал. Охранники нацелили на святотатца копья. Трибун положил ладонь на рукоять меча и, прищурившись, уставился на Земарка.

Жрец, уверенный в своем могуществе, мановением руки приказал воинам остановиться. Те повиновались.

— Что ж, несчастный безумец. Пусть будет так, как ты хочешь. Сила Фоса, заключенная во мне, поражает всех неверных и еретиков! Желаешь, чтобы я доказал это еще раз — на тебе? Изволь!

Глаза Земарка алчно засверкали. Он уже предвкушал расправу. Сейчас он напоминал Скавру старого орла, готового броситься на бегущего внизу зайца.

Внезапно во взгляде жреца-фанатика мелькнуло удивление. В этот миг на изуродованном шрамами лице появилось человеческое выражение.

— Я знаю тебя, — резко бросил он. — Ты один из тех варваров, что предпочитают дружбу еретиков-васпуракан общению со светочами истинной веры.

— Разумеется, мне куда больше по душе общество васпуракан, нежели твое. Они — настоящие мужчины, воины, а не искалеченные ядовитые фанатики, которым уже не под силу ни убить мужчину в честном бою, ни оттрахать хорошенькую шлюху! — с оскорбительным злорадством ответил Марк.

Толпа изумленно ахнула. Земарк вздрогнул, будто ужаленный.

— Они — настоящие мужчины? — Жрец устремил палец на трупы васпуракан, пораженных насмерть злым чародейством. — Вот они лежат перед тобой, застигнутые смертью! Справедливость Фоса покарала их.

— Вранье. Любой злой колдун может сделать то же самое. И ему не обязательно скрываться под голубым плащом жреца. — Трибун усмехнулся. — Справедливость Фоса? Какая чушь! Ты — жалкая пародия на жреца, Земарк, и только твоя невероятная жестокость делает тебя опасным. Ну давай, давай! Демонстрируй силу и справедливость Фоса! Ты говоришь, в тебе живет священный пламень божества? Вперед, Земарк! Уничтожь меня! Порази меня насмерть силой Фоса, если сумеешь!

— Просить меня об этом излишне, — яростным шепотом проговорил Земарк. — Ты получишь по заслугам.

Жрец не сдвинулся с места, но, казалось, стал выше ростом. Марк почти ощущал, как его враг собирает в себе энергию, чтобы направить ее на свою жертву. Взор Земарка пылал; глаза, казалось, исторгали два пучка пламени. Все тело фанатика содрогалось. Энергия ненависти почти зримо собиралась в мощное копье, которому предстояло поразить святотатца насмерть.

Вот рука Земарка метнулась к Скавру. Трибун покачнулся от невидимого, но жестокого удара и пожалел о том, что не взял с собой большой римский щит. В ушах загудело, зрение помутилось, голову словно наполнил расплавленный свинец. Марк прикусил губу и ощутил солоноватый привкус крови на языке. Как в тумане, он слышал едкий смешок Земарка.

Тем не менее трибун удержался на ногах. Правой рукой Марк схватился за меч, однако не вынул его из ножен. Не время.

Фанатизм усилил магию Земарка; магической атаки такой силы Марк еще никогда не встречал. Возможно, заклинания друидов по мощи могут сравняться с чарами Земарка.

— И это все, на что ты способен? — язвительно осведомился трибун, выпрямляясь во весь рост.

Ненависть на лице жреца была в этот миг просто ужасной. Собрав силы, он вновь направил на трибуна магический луч. На этот раз зачарованный галльский меч отразил атаку с легкостью. Скавр даже глазом не моргнул — стоял и уверенно улыбался.

— Не думаю, чтобы Фос обращал на тебя слишком много внимания, — сказал Марк. — Попробуй позвать его еще раз. Возможно, он занят чем-то важным и не расслышал тебя.

По толпе прокатился ропот. Одних возмущала наглость римлянина, других удивляли неудачи Земарка.

Жрец бросил в бой еще одно заклинание, но Марк видел в глазах своего противника искру сомнения — самого страшного врага магии. Третья атака оказалась самой слабой. Трибун ощутил легкое головокружение, но без труда скрыл это.

— Видите? — крикнул он толпе. — Этот старый стервятник лжет, как дышит!

Марк, правда, забыл упомянуть о том, что, не будь у него галльского меча, лежать бы ему мертвым рядом с несчастными васпураканами.

— Ты продал душу Скотосу! Это Скотос закрывает тебя своим черным щитом! — взвизгнул Земарк. Изуродованное лицо жреца лоснилось от пота, грудь тяжело вздымалась, словно он только что вышел из битвы.

Эти слова могли натравить на Скавра разъяренную толпу. Однако Марк подготовился к такому заранее:

— Слышите, как лгун хватается за соломинку? Разве не ты, Земарк, учил нас, что победа Фоса неминуема? Неужто ты вдруг сделался одним из этих еретиков, что утверждают, что Добро и Зло равно сильны и бессмертны?

При других обстоятельствах выражение лица Земарка показалось бы Марку просто смешным. Он, который повсюду выискивал ересь, уличался в ней сам!

— Убить его! — дико закричал Земарк. Из толпы кто-то бросил в жреца кочан капусты, ловко угодив Земарку в голову и сбросив его на землю. Далеко не всем в Аморионе по душе пришлась жизнь под гнетом религиозной тирании.

Однако не все аморионцы ненавидели Земарка. Были у жреца и искренние последователи. Человек, бросивший в жреца кочаном, вдруг застонал и рухнул на мостовую — кто-то пырнул его в бок ножом. Убийца несколько раз ткнул свою жертву ножом и вдруг сам рухнул ничком, когда женщина, стоявшая позади него, с силой обрушила ему на голову глиняный кувшин с водой. Кувшин разбился.

— Смерть Земарку! — завопила она. — Выкопать кости Земарка!

Это был клич, звучавший в начале любого бунта. Сотня голосов подхватила его.

Однако не меньше нашлось и тех, кто кричал в ужасе:

— Святотатцы! Защитники еретиков!

Земарк кое-как поднялся на ноги. К нему бросились сразу двое: один с кулаками, другой — размахивая палкой. С громким рычанием Васпур вцепился в горло одного из нападающих. Тот вскинул руки, пытаясь защититься от пса; зверь разорвал ему руку до кости. Бунтовщик бросился бежать, прижимая к груди искалеченную руку.

Один из охранников жреца ударил копьем второго нападающего. Тот в изумлении уставился на копье, торчащее из его живота, потом скорчился и повалился на землю.

— Убийца! Убийца! — завопила та женщина, что разбила кувшин. Ее голос, громкий и хриплый, прокатился по всей площади.

Толпа двинулась вперед. Прежде чем охранник успел выдернуть из тела убитого свое копье, толпа уже набросилась на него.

— Выкопаем кости Земар… — Голос женщины внезапно прервался, когда второй охранник ударил ее древком по голове. Спустя мгновение булыжник, вырванный из мостовой, разможил солдату голову.

— Смерть всем, кто против Защитника! — вскричал какой-то юноша с дико горящими глазами. У него хватило глупости ударить Марка кулаком. Увы, бедный фанатик не ведал, что под одеждой у трибуна был металлический панцирь. Трибун услышал, как хрустнули костяшки пальцев. Парень взвыл от боли. Марк нанес ему удар в солнечное сплетение, и парень согнулся, будто в поклоне.

Вооруженный, облаченный в доспех, хорошо обученный военному делу, Скавр имел в этой бушующей толпе огромное преимущество над прочими. Он стал размахивать перед собой мечом, описывая в воздухе большие круги. Его целью не было убийство; Марк пытался отогнать от себя людей и свободно уйти с площади. Вид длинного сверкающего клинка в руках умелого воина заставлял даже самого яростного фанатика подумать дважды, прежде чем броситься на трибуна.

Марк стал медленно пробираться сквозь толпу, направляясь к тому месту, где ждал его Гай Филипп. Больше всего его тревожили охранники Земарка. Но тем было не до римлянина. Всё, что они могли сделать, — это сдерживать толпу, готовую растерзать их господина.

Проклятия и заклинания Земарка теперь обрушивались на толпу, которая так долго и так слепо следовала за ним. Но во время мятежа, как и на поле битвы, сильные эмоции, ярость и гнев, точно кислотой, разъедали любую магию и делали ее бессильной. Те, кто должен был пасть в муках на землю под испепеляющей силой заклинания, продолжали стоять живыми и невредимыми.

Уверенность покинула жреца. Он повернулся и побежал. Голубой плащ развевался за его плечами, пока жрец метался из стороны в сторону, пытаясь вырваться из разъяренной толпы. Град камней, комьев глины, гнилых овощей обрушился на тирана. Несколько камней попали в цель. Земарк покачнулся и упал на колено.

Еще больше камней досталось на долю Васпура. Собака подпрыгнула в воздух так высоко, как позволяла цепь, которую Земарк все еще держал в руке. Когда цепь натянулась, пес тяжело рухнул на землю. Люди старались держаться подальше от страшной оскаленной пасти. Связываться со злобным чудовищем никому не хотелось. Поэтому ближайшей мишенью для пса оказался его хозяин. Грозно рыча, Васпур прыгнул на Земарка. Жрец отчаянно крикнул:

— Нет!..

Но клыки зверя впились ему в горло. Воздух прорезал пронзительный крик, который мгновенно оборвался. Сторонники жреца в ужасе завопили, однако все заглушило радостное улюлюканье толпы.

Смерть жреца ни на мгновение не остановила мятежа. К этому времени все, кто находился на площади, уже успели передраться между собой. В толпе завязывались все новые и новые схватки. Некоторые выискивали своих старых врагов, чтобы теперь, пользуясь суматохой, отплатить им сторицей.

Людей вдруг осенило: теперь можно безнаказанно грабить купцов, разложивших на площади товары. Первый же лоток был с грохотом опрокинут на землю. Последователи и противники Земарка мгновенно забыли о религиозной распре и дружно взялись за разбой.

— Фос — и никакой пощады! — завопил какой-то коренастый темнокожий человек в кожаном фартуке мясника. Он бросился к лоткам, размахивая пудовыми кулаками. Любопытно, подумал Марк, на чьей же он стороне? Похоже, мясник и сам этого толком не знал.

Кто-то ударил трибуна по голове. Шлем смягчил удар, однако Марк покачнулся. Инстинктивно трибун нанес нападавшему ответный удар мечом. Атакующий застонал и рухнул на землю. Бегущая толпа тотчас затоптала его. Марк так и не увидел его лица.

Слышно было, как где-то поблизости ругается разочарованный грабитель. Лучшие кольца в ювелирной лавке оказались уже украдены. Незадачливый бунтовщик не успел до них добраться.

— Это просто нечестно! — вопил он, не обращая внимания на хозяина лавки, лежавшего без сознания на земле. Тонкая струйка крови стекала по лбу купца.

— Не печалься! — сказал другой грабитель. — Под стенами города, в палаточном лагере, наверняка найдется немало добра.

— Верно! — воскликнул мятежник. — Эти жулики-торговцы — еретики и язычники, так что мы с полным правом можем обчистить их.

Этот грабитель только что призывал проклятия на голову Земарка, но делал это только потому, что его шурин пал жертвой фанатика-жреца. Теперь времена изменились. Набрав в грудь побольше воздуха, грабитель закричал:

— Очистим карманы этих ублюдков, которые каждый год приходят сюда нас обжуливать!

Радостные крики были ему ответом. Размахивая горящими факелами и самодельным оружием, толпа хлынула по улицам. Мысль о предстоящем грабеже разгорячила Аморион.

Почти все дома были наглухо закрыты, ставни опущены, ворота заперты. Но немало хозяев этих домов поддались общему безумию.

Марк пробился наконец сквозь возбужденную толпу к Гаю Филиппу. Ветеран уже сидел на лошади, держа меч в руке, но еще не вдел ноги в стремена.

Один из мятежников попытался забрать у Гая Филиппа второго коня, предназначенного для трибуна. Гай Филипп не стал марать меч о жалкого воришку, а вместо этого просто пнул беднягу ногой. Гвозди, которыми были подбиты римские сапоги, полоснули по спине видессианина, оставив кровавые полосы. Грабитель взвыл, как отхлестанный пес, но когда он повернулся, чтобы удрать, Гай Филипп добавил ему пинка пониже спины. Вор растянулся в пыли.

Скавр сел в седло.

Старший центурион обозленно зарычал:

— Что, обязательно было сразу начинать драку? Мог бы подождать хотя бы часик. У меня не осталось времени даже потискать ту красивую шлюху. Как только начался бунт, она выбралась из-под меня и умчалась чистить лотки вместе с остальными подонками. Полагаю, она решила, что грабеж — более веселое занятие.

— Нашел время тискать шлюх.

Марк снял увенчанный плюмажем шлем и сбросил с плеч красный плащ. Теперь ему требовалось, чтобы как можно меньше народу узнало в нем человека, который разжег в Аморионе пламя мятежа.

Однако переодевание не удалось.

— А, порожденье Скотоса! — закричал какой-то лысый горожанин, бросаясь на трибуна с кинжалом.

Серый конь был хорошо обучен для сражения. Взвившись на дыбы, он ударил атакующего железными подковами. Грабитель свалился замертво, нож выпал из ослабевших пальцев.

— Да! Вот если бы эта полудохлая улитка, на которой я ползаю, так умела! — завистливо сказал Гай Филипп.

Одного примера оказалось вполне достаточно, чтобы трибуна оставили в покое. Грабители держались теперь от римлян на почтительном расстоянии.

— Ну, куда мы? — спросил старший центурион. Ему пришлось кричать во все горло, чтобы Марк его расслышал. — Обратно, в Наколею?

— Наверное, — ответил трибун. Однако он все еще колебался. — Хотел бы я иметь какое-нибудь доказательство того, что Земарк на самом деле мертв.

— И что ты собираешься предпринять? Вернуться на площадь и забрать его голову, чтобы эффектно швырнуть ее к ногам Туризина? — Скавр не ответил. Гай Филипп изумленно повернулся к своему командиру и взглянул ему прямо в глаза. — Клянусь богами! Ты действительно думаешь об этом!

— Да, — мрачно отозвался Марк. — Будь я проклят, если оставлю Гавру хоть одну лазейку, чтобы он мог надуть меня.

— Захочет — надует. В том и состоит работа Императора. Если ты вернешься на площадь, тебя ждет быстрая и глупая смерть. — Гай Филипп на мгновение призадумался. — А теперь послушай умного человека. Я не собираюсь спорить с тобой, как какой-нибудь глупый грек. Хотя, конечно, жаль, что с нами нет Горгида.

— Продолжай.

— Земарка больше нет. Как ты думаешь, долго ли сможет теперь этот город отбиваться от йездов? Это первый вопрос. Второй: что, по-твоему, предпримут сейчас кочевники? Усядутся, воткнув палец себе в задницу, станут поглядывать на беззащитный Аморион да поплевывать? Сомнительно, Скавр, очень сомнительно! Даже Туризин, я думаю, скоро увидит из своей столицы, что вместо идиота в голубом плаще в Аморионе засядут йезды!

— Ты прав, — признал Марк. — Вряд ли Гавр поблагодарит нас за то, что мы отдали Аморион в лапы йездов.

— Тогда почему он не дал тебе никакого мало-мальски приличного отряда? Ты мог бы освободить город от Земарка и отбиться от йездов. Но Туризин отправляет тебя одного. Почему? Ты знаешь ответ не хуже меня. — Гай Филипп провел по горлу тыльной стороной ладони. — Ты выполнил его поручение, избавил мир от Земарка. Но ты не обязан отвечать за всё, что случилось после этого.

— Разумеется, за этот бунт Туризин повесит на меня всех собак, — согласился Марк. — Ладно, диалектик, ты загнал меня в угол. Пора нам убираться отсюда, пока еще есть такая возможность.

— Наконец-то ты говоришь дело. — Лошадь Гая Филиппа недовольно фыркнула, когда старший центурион ударил ее по тощим бокам. — На этот раз, паршивая тварь, тебе придется пошевелить задницей.

Вскоре они уже выбрались из толпы. Злорадно ухмыляясь, старший центурион махнул рукой в сторону мятежников:

— Пусть наслаждаются, пока у них есть время. Йезды налетят на них, как мухи на падаль.

При мысли об этом Скавр выругался:

— А прилетят эти мушки с севера. Проклятье, как раз откуда, куда мы направляемся.

— Чума! Об этом я не подумал. Нам еще повезло, что мы добрались до города без особых приключений. — Гай Филипп почесал покрытую шрамами щеку. — Эти треклятые кочевники сядут нам на хвост. Плохо дело.

Римляне выехали в предместье. Дома становились все ниже, пустыри между домами — все обширнее. Как и большинство городов, расположенных в когда-то безопасных западных провинциях, Аморион не имел крепостных стен. Марк уже видел палатки и шатры — купеческий городок, выросший за несколько дней для того, чтобы после окончания панегириса исчезнуть без следа.

Вид палаток натолкнул Марка на удачную мысль:

— Давай примем предложение Тамаспа и наймемся к нему охранниками. Конечно, и в его караване найдется немало добра для грабителей, но только очень большая шайка посмеет напасть на него.

— Двойная шестерка! — отозвался Гай Филипп. — Отличный выход из положения. — Он потянулся, надув мускулы на руках. — Может, надавать дюлей этим шакалам? Я ничего не имел бы против.

Как любой профессиональный солдат. Гай Филипп терпеть не мог мародеров и грабителей за неорганизованность и алчность.

Палаточный городок уже гудел, как растревоженный улей. Первая волна мятежников уже докатилась досюда, чуть-чуть опередив римлян. Аморионцы перебегали от лотка к лотку, хватая всё, что попадется под жадную руку. Покупателей тоже охватила эта безумная лихорадка. Несколько окровавленных тел — по преимуществу местных жителей — уже лежали в пыли.

Но не только грабеж вызвал шум и смятение в лагере. Караванщики быстро сворачивали шатры, убирали лавки, грузили товар на лошадей и верблюдов. Некоторые почти закончили сборы. Должно быть, они начали паковаться при первых лучах солнца — задолго до того, как выступление Скавра вызвало бунт в Аморионе.

— Где же он прячется, этот Тамасп? — ворчал Гай Филипп.

Римляне рассчитывали найти его возле шафранового шатра, «светившегося» даже в ночной темноте, но этот шатер уже свернули.

— Может, он там? — предположил Марк, показывая на голубую палатку с белыми полосами. — По-моему, он стоял возле той палатки.

— Ты прав, — отозвался Гай Филипп, заметив шафрановую ткань — «светящийся» шатер был свернут и привязан к спине лошади. Однако хозяина каравана нигде не было видно, хотя купцы, которые путешествовали вместе с Тамаспом, суетились вокруг, заканчивая сборы.

Несмотря на царивший вокруг хаос, толпа не тронула караван Тамаспа. Отряд хорошо вооруженных конников образовали периметр, который мог отпугнуть даже самых отъявленных разбойников. Некоторые держали наготове луки со стрелами, другие — сабли и копья.

В отряде, как это обычно и бывает, подобрались самые различные люди: от светловолосых халогаев до видессиан, от макуранцев до степных кочевников. Сюда затесалось даже несколько йездов. Все они имели шрамы, у нескольких не хватало уха или пальца. Вероятно, две трети этого разношерстного сброда были где-нибудь объявлены вне закона. Тем не менее пестрый отряд выглядел достаточно воинственно.

При приближении римлян наемники насторожились.

— Где Тамасп? — крикнул Скавр человеку, который, как показалось трибуну, был командиром.

Это был видессианин — невысокого роста, с оливковой кожей. Его пальцы сверкали золотыми кольцами, запястья — тяжелыми браслетами. Пояс и ножны были осыпаны драгоценными камнями, а массивный золотой обруч в виде дракона, который висел у него на шее, мог вызвать искреннюю зависть любого галльского вождя. Однако, несмотря на обилие побрякушек, этот воин выглядел опытным и опасным бойцом.

— Тамасп занят, черт побери! — буркнул он. — Что у тебя за дело к нему?

Гай Филипп внезапно заверещал тонким фальцетом:

— Какое дело? О, подлый негодяй! Он соблазнил меня, бедную девушку! Теперь мой папаша гонится за ним с топором в руках!

Видессианин отвесил челюсть. Несколько стражников зашлись диким хохотом.

Перейдя на нормальный тон, старший центурион резко проговорил:

— Да кто ты такой, кусок дерьма, чтобы не пускать честных людей к Тамаспу?

Видессианин побагровел.

Марк быстро вмешался в разговор:

— Тамасп предлагал нам присоединиться к твоему отряду, вот мы и пришли.

После этих слов обстановка изменилась, как по волшебству. Увешанный побрякушками, как праздничное дерево, командир стражников сделался деловым и серьезным. Его черные глаза быстро оглядели вновь прибывших, скользнули по длинному шраму на правом локте трибуна, задели кольчугу.

— Странные у вас доспехи, — пробормотал он и поглядел на Гая Филиппа. — Что ж, сгодитесь, — вынес он приговор. — Н'джал, беги за хозяином.

— Что тут происходит? — прогудел низкий голос Тамаспа. — Лучше бы ты не беспокоил меня по пустякам, Камицез. Эти остолопы всю дорогу суетятся. Иной раз я думаю, что они даже не знают, куда им втыкать ту штуку, что торчит у них между ног, не говоря уже о… — Внезапно Тамасп замолчал. Он увидел римлян. — Ха! Закончили свои драгоценные делишки?

Где-то позади один из бунтовщиков завопил, когда торговец захлопнул лоток, прищемив ему пальцы.

— Можно сказать и так, — отозвался трибун.

Тамасп пожал могучими плечами:

— Чем меньше я буду задавать вопросов, тем меньше лжи услышу в ответ. Значит, вы оба решили присоединиться ко мне? Что ж, вы были солдатами, дело свое знаете — даже и не возражайте и ничего не объясняйте, я не желаю ничего знать. Это намного упрощает дело. Правила вам известны. Об оплате я говорил. Если вы что-нибудь украдете — изобьем до полусмерти. Попадетесь второй раз — изобьем и выгоним голыми. Поднимете на нас оружие — убьем, если сумеем. Мы не любим грабителей и очень не любим предателей.

— Нам подходит, — сказал Марк.

— Отлично. — Тамасп нахмурился. Его пронзительные глаза почти полностью скрылись за кустистыми бровями. — Ну и как мне вас называть? — Услышав имена римлян, макуранец хмыкнул. — Никогда прежде такого не слыхивал. Ну да мне дела нет до этого. Ты, Маркос, будешь справа. Твой командир — Камицез. Твое место, Гайос, слева, под командой Музафара. — Назвав последнее имя, Тамасп показал на своего соотечественника, рослого худощавого человека с черными, как уголь, волосами, седеющими у висков. Точеное, аристократическое лицо Музафара немного портил сломанный нос.

Заметив, как римляне переглянулись, Тамасп засмеялся. Его большой живот заколыхался, точно скала во время землетрясения.

— Я ведь еще не знаю, кто вы такие, ублюдки, — заметил он. — Думаете, я оставлю вас вместе? А вдруг вы затеете тут хрен знает что? Чтоб мне провалиться, если я дам вам такую возможность.

Да, Тамасп, конечно, не видессианин, подумал Марк, но мыслит в том же направлении. Впрочем, купца не следует осуждать за это. Подобные меры предосторожности не раз сохраняли ему жизнь и товар.

Гай Филипп с невинным видом осведомился у караванщика:

— Из-за чего тут поднялась вся эта суматоха? Похоже, ты собрался уходить из города задолго до начала бунта. Да и многие купцы, как я погляжу, — тоже.

Как бы подтверждая эти слова, еще несколько купцов выступили в путь. Погонщики щелкали кнутами в воздухе, подгоняя мулов. Раздался крик боли — кнутом попало по грабителю.

— Да у меня росла бы задница на плечах вместо головы, если бы я решил остаться! — ответил Тамасп. — Утром сюда примчался всадник на взмыленной лошади. Большая армия движется вверх по течению Итоми. Полагаю, это йезды — больше некому. Я не такой идиот, чтобы сидеть и ждать их появления.

Разумеется, йезды, подумал трибун. Кто же еще! Весьма сомнительно, чтобы это оказались имперцы. В дни расправы над Скавром Туризин едва только начал мобилизацию войск. Вряд ли армия Туризина успела добраться даже до Гарсавры.

— Хватит пустой болтовни, — объявил Тамасп. — Нужно как можно быстрее уносить отсюда ноги. Несколько глупых купчишек, что явились сюда вместе со мной, решили немного подождать. Думают продать йездам кое-что из оружия. Дождутся, что милейшие покупатели порубят их на кусочки их же собственным товаром. Впрочем, это не мое дело. Камицез, Музафар — вот эти двое будут вашей новой головной болью. Если начнут досаждать — гоните их к едрене матери. Мы неплохо обходились без них, обойдемся и впоследствии. — И караванщик пошел прочь, крича на ходу: — Почему эта сраная палатка до сих пор не свернута? Быстрее, ленивые ублюдки!

Камицез махнул Марку, чтобы тот шел за ним. Музафар широко улыбнулся Гаю Филиппу. Белоснежные зубы блеснули на смуглом лице.

— Скажи мне, — мягко проговорил он, обращаясь к старшему центуриону, — как ты кличешь своего скакуна?

— Эту старую развалину? Самым худшим словом, какое только взбредет на ум.

— О, да ты проницателен! Опасный ты человек. Кстати, ты стоишь лицом на север. Если ты с нами, а мы идем на юг, то тебе лучше развернуться.

* * *

Меньше чем через час после поступления римлян на службу караван Тамаспа тронулся в путь. Отряд из сорока воинов выглядел довольно внушительной силой. Однако даже такой многолюдный караван — охранники Тамаспа, конюхи, слуги, торговцы, личная стража других купцов — казался жалкой горсткой людей на длинной дороге.

Разделенные на тройки, люди Камицеза следовали вдоль одного длинного ряда телег и всадников. С другой стороны точно так же несли стражу люди Музафара. Марк поискал взглядом Гая Филиппа, но так и не нашел. Единственным напряженным эпизодом стала стычка с бунтовщиками на выезде из Амориона. Грабители кишели там, как блохи на собаке.

Около двух дюжин человек набросились на Скавра и его товарищей — халогая Н'Джала и степного кочевника, худого, будто выжженного солнцем человека по имени Вахиг. Несколько грабителей попыталось отвлечь на себя внимание охранников, в то время как остальные кинулись к вьючным мулам.

Если бы разбойники напали на подобных себе, их план сработал бы безупречно. Но к несчастью для бандитов, они имели дело с профессионалами. Занеся над головой топор, Н'Джал с хирургической точностью отсек нападающему ухо. Мародер бросился бежать, дико завывая и пачкая одежду кровью. Марк пронзил мечом другого — тот даже не успел поднырнуть под брюхо лошади Скавра, как намеревался. Вахиг повернулся в седле и молниеносно пустил стрелу. Один из негодяев упал, захлебываясь кровью и пытаясь выдернуть из раны стрелу. После этого грабители оставили свою затею, признав ее бесполезной.

Трое солдат усмехнулись друг другу. Н'Джал и Вахиг разговаривали между собой на ломаном макуранском языке. Халогай объяснил Марку, что Вахиг когда-то во время племенной междуусобицы поддержал «не того» наследника и вынужден был спасаться бегством. Н'Джал был отправлен в вечное изгнание потому, что не сумел найти достаточно денег для того, чтобы оплатить виру за убийство человека. Скавр сообщил, что стал наемником, потому что понадеялся на удачу. Товарищи Марка выслушали эту историю без комментариев. Трибун понятия не имел, поверили ли они ему.

Они разбили лагерь у реки Итоми. Летний зной уже подступал к центральному плато. Река частично обмелела. Однако до конца Итоми никогда не пересыхает. На опаленном беспощадным солнцем центральном плато вода драгоценнее рубинов.

Каждая тройка охранников ночевала в своей палатке. Марку пришлось забыть о своем желании поговорить с Гаем Филиппом наедине. С другой стороны, они могли бы обменяться впечатлениями и при посторонних: латынь сделала бы их разговор непонятным для чужих ушей. Но когда Марк решил поискать центуриона у походных костров, где готовился ужин, он узнал, что его товарищ сейчас уже ушел в караул. Марк заподозрил, что это не было случайностью.

Хитрый караванщик нанимал не только самых лучших охранников. Другие слуги тоже были на высоте. Повар сумел каким-то волшебным образом состряпать неплохое жаркое из копченого мяса, крупы, лука и гороха. Да и запах вызывал обильное слюнотечение. Марк невольно усмехнулся, вспомнив, какой отвратительной баландой потчевали его тюремщики Туризина Гавра.

Трибун уселся у костра, чтобы согреться и поужинать, но, прежде чем он успел поднести ложку ко рту, кто-то ударил его в спину. Миска полетела в сторону.

Марк обернулся. Ударивший его солдат был видессианином — широкоплечим и рослым. В левом ухе он носил серьгу.

— Прошу прощения! — ухмыльнулся он.

— Ax ты, неуклюжий… — начал было Марк, но вдруг заметил, что на него выжидающе смотрит еще несколько человек. Марк понял всё. Любой новичок проходит проверку на прочность, прежде чем ветераны примут его в отряд на равных.

Видессианин навис над Марком всей своей внушительной фигурой и сжал кулаки, явно провоцируя римлянина. Даже не поднявшись, трибун ударил противника по колену носком сапога. Видессианин рухнул на землю. Скавр тут же прыгнул на него.

— Без ножей! — закричал Камицез. — Только попробуй схватиться за нож! Это будет последнее, что ты успеешь в жизни!

Оба бойца катались в пыли, осыпая друг друга тумаками. Видессианин явно метил попасть Марку между ног, но трибун успел извернуться, и удар пришелся по бедру. Марк схватил противника за бороду и ткнул его в пыль лицом. Когда видессианин попытался проделать со Скавром тот же маневр, то скользнул рукой по гладко выбритому подбородку римлянина.

— Вот хитрец! — крикнул кто-то из наблюдавших за боем. — Он сбрил бороду!

Из глаз Марка посыпались искры — кулак видессианина угодил ему в переносицу. По лицу потекла кровь. Теперь уже Марк разозлился не на шутку и изо всех сил ударил врага в живот. Кулак Марка встретил крепкие мускулы. Бить видессианина по животу оказалось все равно что бить по пню. Однако один удар удачно угодил в солнечное сплетение. Видессианин схватился за грудь и принялся судорожно глотать ртом воздух.

Марк поднялся и осторожно потрогал свой разбитый нос. Кость цела, подумал он удовлетворенно. Тем не менее нос уже распухал.

Собственный голос показался Марку чужим:

— Ну, всё? Я могу поужинать или мне нужно побить кого-то?

— Ладно, ты нам подходишь, — отозвался Камицез. Он кивнул на противника трибуна — тот как раз начал приходить в себя. — Бизий у нас не самый слабосильный мальчуган.

— Я заметил, — согласился трибун и снова потрогал свой нос.

Он помог Бизию подняться. Надо сказать, Скавр не слишком сожалел о том, что, катаясь по пыли во время схватки, Бизий здорово ободрал лицо. Но бывший противник принял руку Скавра без колебаний. Бой был честным. Если уж на то пошло, то испытание оказалось не более жестоким, чем горячее клеймо, которое соединяет новобранца с римским легионом.

— Плати, командир! — сказал один из стражников.

Камицез, кисло поглядев на него, снял одно из колец и протянул солдату. Марк нахмурился; ему совсем не понравилось, что новый командир ставил против него да еще потерял деньги.

— Если ты хочешь вернуть проигранное, — шепнул Марк Камицезу, — то поставь на моего друга Гая, когда наступит его черед. Он скоро вернется из караула.

— Поставить на этого старого деда? Да у него вся голова седая! — ошеломленно уставился на Марка Камицез.

— Постарайся, чтобы Гай никогда этого не услышал, — посоветовал трибун. — Поставь на него, как я советую. Если ты проиграешь, я оплачу твой проигрыш. Говорю это при свидетелях.

— Да ты просто с ума сошел! Ладно, согласен. Никогда не отказывайся от даровых денег и бесплатной женщины — так всегда говорил мой отец. К тому же деньги, в отличие от женщины, не могут заразить тебя триппером.

Н'Джал сказал Марку, когда они заступили на караул:

— Должно быть, ты богаче, чем выглядишь, чужеземец. Камицез играет лучше, чем любой намдалени. Он знает, на что и когда ставить.

Халогай сказал что-то Вахигу. Тот в ответ закивал энергично головой и сделал движение рукой, точно бросал игральные кости.

Вахта прошла без особых приключений. Только жужжание насекомых и далекое уханье совы нарушали ночную тишину. Созвездия Видесса, все еще чужие для трибуна, медленно перемещались по небу. Беседуя с Н'Джалом, Марк узнал, что халогай соединяли звезды в созвездия совершенно иначе, нежели имперцы. Вахиг, как выяснилось, видел в небе третью картину, не похожую на первые две.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем пришла смена. Но солдаты ничего не могли сказать Скавру о том, выдержал ли испытание Гай Филипп.

— Мы заснули, едва поставили палатку. Нужно что-то поинтереснее, чем драка, чтобы разбудить нас. Ох, терпеть не могу поздние смены, — сказал один из солдат.

Марк и сам зевал от усталости, так что спорить с солдатом не стал.

Когда он вернулся в лагерь, костры уже догорели, в темноте мерцали лишь красные угли. Несколько человек сонно болтали у догорающего огня, попивая вино и позевывая. Почти все уже легли спать.

— Узнаешь все утром, — утешил Марка Н'Джал, когда они растянулись в палатке. Трибун заснул, едва донеся голову до подушки. Ему пришлось дышать ртом; распухший нос стал вдвое больше обычного.

Вкусный запах свежих пшеничных лепешек показался намного привлекательнее после затхлого воздуха палатки. Марк утащил одну прямо с раскаленного камня, подцепив кинжалом, и несколько раз подбросил в воздух, чтобы она остыла. Не обращая внимания на проклятия повара в его адрес, Марк уничтожил ее в одно мгновение. Она оказалась необычайно вкусной.

Тычок по ребрам заставил Скавра резко повернуться. Перед ним стоял Камицез, довольный, как лисица, только что опустошившая курятник. Видессианин протянул Марку две серебряные монеты.

— Я заработал куда больше, — сообщил он. — Это тебе за информацию.

Марк сунул монеты в пояс. Он огляделся, ища глазами Гая Филиппа, но подразделение Музафара находилось на другом краю лагеря.

— Ну и как он это проделал? — спросил Марк Камицеза.

— Они выбрали здоровенного облома. Знаешь, эдакая гора мышц и ни капли ума. Сплошные рефлексы и чуть-чуть эмоций. Ну вот. Когда этот человек-гора пер на твоего друга, точно медведь, даже слепой болван догадался бы, что у него на уме. Твой друг еще не успел сесть за ужин. Как его зовут? Гайос? Так вот, Гайос делал вид, будто ничего не замечает, покуда лопух едва не засел ему на шею. Тогда он резко развернулся, оглушил его градом ударов и поволок к уборной. Опустил туда сперва ступнями, потом и пониже. Топить не собирался. Затем невозмутимо вернулся к костру и принялся за ужин.

Происшествие носило на себе неповторимый отпечаток опыта, умения и специфического юмора, присущих старшему центуриону.

— Он что-нибудь сказал? — спросил Марк Камицеза.

— А, я как раз подхожу к этому моменту. — Глаза видессианина заблестели. — Слопав несколько ложек каши, он поднял голову и задумчиво произнес, не обращаясь ни к кому в отдельности: «Если подобное повторится, это может привести меня в плохое настроение».

— Да, на него похоже. Сомневаюсь, что повторение возможно.

— Я тоже.

Украв лепешку точно таким же маневром, что и Марк, Камицез побежал вперед, чтобы помочь Тамаспу подготовить караван для подъема.

Через полтора часа после восхода солнца купцы уже выступили в путь. Очень медленно для легиона, но совсем недурно для пестрого отряда авантюристов и торговцев.

Тамасп обходил купцов, путешествовавших вместе с ним, и ругался на чем свет стоит. Макуранец без устали подгонял «этих ленивых бездельников», чтобы они не отставали.

— Да ты кто — торговец или евнух, сидящий на своих отрезанных яйцах в дырявом портшезе? — орал он одному из купцов, найдя того слишком медлительным. — Если ты поползешь как улитка, мы тебя бросим. Увидишь, как быстро ты побежишь, если йезды сядут тебе на хвост!

Купцы не знали более страшной угрозы, чем быть брошенными караваном.

Как и прежде, путешественники шли на запад. Марк махнул рукой Тамаспу, когда тот подошел к его тройке, не переставая немилосердно разносить в пух и прах все, что ему не нравилось, — а не нравилось макуранцу решительно все.

— Ну, что тебе нужно? — осведомился караванщик. — Камицез сказал мне, что ты честно заработал место в отряде. Не думай, что обзаводясь носом размером с мой, ты начнешь получать мои доходы.

— К счастью, с таким носом я не родился, так что через пару дней мой носик снова станет изящным, — парировал трибун.

Довольный тем, что поймал Тамаспа в хорошем настроении, Марк спросил, скоро ли караван повернет на север, в сторону имперских портов на побережье Видесского моря.

Тамасп прочистил себе ухо пальцем, как бы желая убедиться в том, что не ослышался. Затем караванщик откинул голову назад и захохотал так громко, что слезы выступили у него на глазах.

— А кто хотя бы слово говорил о севере? Ах ты, несчастный сукин сын, да разве ты не знаешь, куда я иду? Сдались мне твои дурацкие имперские порты! Я иду в Машиз! — Тамасп едва не задохнулся от смеха. — Надеюсь, путешествие тебе понравится.

Глава восьмая

— Сдавайтесь! — крикнул Ланкин Скилицез командиру йездов, стоящему на кирпичной стене.

Йезд подбоченился и засмеялся:

— Хотел бы я поглядеть, как ты заставишь меня сдаться!

Он плюнул в сторону видессианина, который перевел его слова Аригу.

— Вы только послушайте этого грязного мерзавца! — Виридовикс погрозил йезду кулаком. — Спускайся, ты, негодяй с черным сердцем!

— Заставь меня! — повторил командир, все еще смеясь, и махнул рукой своим лучникам. Те натянули двойные луки, отведя тетиву до уха. Солнце сверкнуло на тяжелых металлических наконечниках стрел. Горгиду казалось, что каждая стрела нацелена именно на него.

Йезд крикнул:

— Разговоры закончены! Назад — или я прикажу стрелять! А потом поступайте как хотите. Можете уйти, можете атаковать.

Доказывая, что эти слова не были пустым звуком, один из лучников пустил стрелу. Она вонзилась в землю у самых копыт лошади Арига. Аршаум, не шевелясь, глядел на йезда в упор, словно желал бросить ему вызов. Однако йезд не стал стрелять в вождя аршаумов. Спустя минуту Ариг кивнул людям, пришедшим вместе с ним на переговоры, и нарочито медленно отошел, повернувшись к гарнизону спиной.

Как только они вышли из тени, падавшей от высокой стены, безжалостное солнце вновь обожгло их. На голове Виридовикса красовалась уродливая соломенная шляпа — таким способом тот пытался спасти от палящих лучей свою бледную кожу. Но, несмотря на все предосторожности, лицо кельта покраснело и шелушилось. Пот, стекавший ручьями, казался едким, как уксус. Доспехи жгли, усиливая пытку, и никакая вода, казалось, не могла облегчить мучений кельта.

Отойдя от города на достаточно большое расстояние, Ариг замысловато выругался. Он не хотел, чтобы йезд увидел, что сумел довести аршаума до бешенства.

Знамена аршаумов и их союзников лениво колыхались в раскаленном воздухе. Армия представляла собой довольно внушительное зрелище. Но атаковать город, защищенный крепостными стенами и большим гарнизоном, не имея осадных машин, было слишком большой роскошью. Ариг не мог позволить себе таких потерь.

— Пусть духи ветров поразят этого пса и унесут его душу, чтобы ей никогда не найти дороги домой! — взорвался наконец Ариг, ударив себя кулаком по колену. — Видеть этого ублюдка, который, имея всего две сотни вшивых людишек, бросает мне наглый вызов, — и не иметь возможности утопить его в крови!..

— Беда в том, что он хорошо знает свое положение, — сказал Пикридий Гуделин. — У нас нет осадных лестниц, чтобы вскарабкаться на стены этой разросшейся деревни, как бишь она называется…

— Эрек, — подсказал Скилицез.

— Вполне подходящее имечко для этой грязной дыры. В общем, лестниц у нас нет, а без них мы ничего не можем поделать. На этой раскаленной сковородке, где по недоразумению живут люди, растут только финиковые пальмы, для нас совершенно бесполезные. И вот мы застряли! Если мы просидим у этого городишки еще несколько дней, все гарнизоны йездов успеют объединиться и раздавить нас общими силами.

— Ты, кажется, принял на себя командование моими войсками? — рявкнул Ариг. Но он не мог отрицать правоты видессианского бюрократа. — Да, такая проволочка обошлась бы нам слишком дорого.

Приблизившись к ожидавшим его отрядам, Ариг махнул рукой, указывая в сторону юго-запада, и громко крикнул:

— Штурмовать не будем! Обойдем крепость!

Он отдал приказ продолжать поход сначала на языке аршаумов, а потом по-видессиански, чтобы Нарба Кайс мог перевести его слова на васпураканский.

Ряды горцев колыхнулись. Нужно быть слепым и глухим, чтобы не заметить их явного недовольства. Некоторые не ограничивались ропотом. Особенно разъярились меши.

Один из их военачальников подъехал к Аригу. Смуглое лицо горца искажала ярость. Он начал что-то кричать на своем родном языке, которого никто не понял. Затем меши перевел дыхание, взял себя в руки и перешел на васпураканский. Гортанный выговор делал его речь почти невозможной для перевода. Нарба Кайс, хмурясь, пытался разобрать слова меши. Наконец солдат перевел Аригу:

— Он назвал тебя человеком слабого духа и дохлой воли.

Меши рычал и бесновался; судя по всему, перевод Кайса сильно смягчил выражения, которыми горец осыпал кагана аршаумов.

— Он говорит, что пришел сюда воевать, а ты отступаешь. Ты обещал богатую добычу, а он получил лишь несколько бронзовых побрякушек, которые стали бы позором для любого кузнеца. Он говорит, что обманут и возвращается домой.

— Останови его, — сказал Ариг и повторил для горца аргументы Гуделина. Затем добавил: — Мы сильны; наша армия крепка, а впереди нас ожидает Машиз. Машиз был нашей целью с самого начала похода. Пусть он останется с нами, чтобы помочь нам завоевать столицу Йезда.

Выслушав Арига, меши нахмурился. Казалось, он сосредоточенно обдумывает какую-то важную дилемму. Неожиданно горец громко выпустил газы. Его лицо тотчас прояснилось.

— Красноречивый и однозначный ответ, — заметил Гуделин.

Торжествующе улыбаясь, горец поскакал к своему отряду. Некоторое время меши шумно переговаривались. Затем они одобрительно закричали, воинственно взмахивая копьями и мечами. Сбруя лошадей и тяжелые доспехи воинов гремели, когда меши отделились от армии Арига и направились в сторону гор.

Ариг невозмутимо смотрел, как меши удаляются, постепенно становясь маленькой темной точкой на фоне голубого неба.

— Любопытно, кто будет следующим, — проговорил он. — Эта крепость, которую мы не стали штурмовать, — не последняя.

Уже добрая треть эрзерумцев отказалась продолжать поход и повернула назад.

Виридовикс шумно перевел дыхание.

— А начиналось так хорошо! — сказал он.

Едва они перешли Тубтуб, как с ходу взяли три города. Пораженные защитники этих крепостей не успели даже понять, что в Стране Тысячи Городов появился враг. Было так легко врываться в открытые ворота, не встречая сопротивления гарнизона. Меши жаловался напрасно — в этих городах нападавшие взяли обильную добычу, и к седлам в те дни было приторочено немало тяжелых мешков.

Но такая удача не могла сопутствовать им долго. Теперь все города встречали захватчиков плотно закрытыми воротами, а на сторожевых башнях день и ночь стояли дозорные. Летучие отряды йездов тревожили аршаумов, нападая и тут же скрываясь. Два разведчика Арига попали в засаду в одном месте, фуражир — в другом… Йезды тоже теряли в этих стычках людей, но в их распоряжении имелись резервы, которых у Арига не было.

Ариг отдал приказ барабанщику. Тотчас гулкий гром большого барабана разнесся по всей армии. Армия начала строиться для похода. В ее центре двигалась длинная колонна эрзерумцев — той их части, что еще оставалась с Аригом. С флангов тяжелую кавалерию горцев прикрывали легкие конники — аршаумы.

Горгид ехал рядом с Ракио, в отряде эрзерумцев. Большинство воинов Клятвенного Братства уже вернулись в долину ирмидо. Килеу не слишком улыбалось бросать кампанию на середине, но ему не хотелось оставлять свою землю беззащитной. Слишком много эрзерумцев повернуло назад. И почти все они весьма недружелюбно относились к ирмидо. Остаться и продолжать поход решили в основном «сироты» и дюжина пар.

Горгиду было приятно узнать, что Ракио остался из-за него. Ирмидо явно не получал от этого похода большого удовольствия.

— Какая страшная местность! — заметил он и указал на холм, поднимавшийся посреди голой степи. — Что это? Я видел уже несколько таких.

Этот холм не был особенно высоким, но посреди ровной, как стол, степи высился настоящей горой. Он выглядел здесь так неожиданно, что казался чем-то неестественным.

Грек извлек из мешка восковую табличку и начал расспрашивать окружающих, не знает ли кто-нибудь, что это такое.

Скилицез, который в это время беседовал с Вартангом из Гуниба, поднял голову.

— Это мертвый город, — пояснил Скилицез чуть снисходительно. — Разве ты не видел, как здесь строят? Они лепят дома из сырца. В этой местности нет другого строительного материала. Фос свидетель, здесь нет камней. Сырец не слишком долговечная вещь, но здешние люди ленивы, ибо это вообще в человеческой природе. Когда дом рушится, они начинают строить заново на руинах. Если продолжать так довольно долго, то постепенно вырастает небольшой холм. А когда город умирает, на его месте остается такая гора. Я думал, это очевидно.

Слегка покровительственный тон видессианина заставил грека нахмуриться. Скилицез рассмеялся:

— Ну что, понравилось, когда тебе читают лекцию? Ничего, не всё тебе поучать других.

У Горгида запылали уши. Он торопливо убрал табличку в мешок.

Ракио не заметил смущения друга, он продолжал жаловаться:

— Эта земля — как лицо прокаженного! Там, где растет урожай, — богато. Но тут — безобразные, бесплодные пустыни.

В ответ Скилицез заметил:

— Язвы пустынь — новые. Благодари йездов. Для того чтобы эта местность стала безобразной и бесплодной, йездам понадобилось всего лишь…

— … разрушить местные водоемы и ирригационные каналы, — заключил Горгид. Он не собирался дать Скилицезу возможность вторично уязвить его самолюбие. — Не будь Тиба и Тубтуба, вся эта земля превратилась бы в пустыню. Здесь что-либо растет лишь там, куда достигает вода. Йезды — кочевники. Им нет дела до урожая. Их стада могут питаться сухой травой, а если крестьяне вымрут от голода — что ж, тем лучше.

— Именно это я и собирался сказать, — сообщил Скилицез. И добавил: — Но в два раза короче.

— О чем спор? — вмешался Вартанг. Когда Скилицез перевел ему беседу, эрзерумец посоветовал Горгиду: — Не обращай внимания на этого человека. Я знаю его совсем недолго, но уже понял: он пробует на зуб каждое слово, прежде чем произнести его.

— Лучше уж так, чем выплескивать реку чепухи всякий раз, как открываешь рот, — заметил Скилицез. — И яркий пример тому — наш дражайший Гуделин.

Скилицез не упускал ни одной возможности ужалить человека, который в Видессе был его политическим противником. Однако Вартанг предпочитал более цветистый ораторский стиль:

— Смысл сказанного одинаково легко утопить и в двух-трех словах, и в целом водопаде речи.

Этот спор лениво тянулся до конца дня, а отряд все шел и шел через поля и пустыню. Поля вокруг стояли пустые. Ракио с первого взгляда понял, что означает встречающее их безмолвие.

— Они спрятались, — сказал ирмидо. — Крестьяне всегда прячутся. Через неделю вернутся. Будут опять копошиться в земле, как муравьи.

— Ты прав, — вздохнул грек. Ему вдруг стало грустно при мысли о том, что местные жители приняли их за грабителей.

* * *

Крестьянин был низкорослым, сгорбленным, почти нагим. Широко раскрыв большие глаза, он указывал на один из искусственных холмов, что высился на южном горизонте. Этот холм был выше, чем тот, который заметил несколько дней назад Ракио.

— Йезды!

Крестьянин быстро растопырил пальцы и снова сжал их, показывая, что йездов очень много.

Ариг нахмурился.

— Наши разведчики нынешним утром доносили, что впереди никого нет. — Вождь внимательно посмотрел на местного жителя, повторявшего свои жесты. — Как бы я хотел, чтобы ты говорил на языке, понятном одному из нас!

Но крестьянин лопотал на тягучем наречии Страны Тысячи Городов. Он жалко улыбнулся Аригу и еще раз изобразил, как всадники привязывают коней в руинах мертвого города.

— Вчера? — спросил Ариг. — Это было вчера?

Крестьянин пожал плечами. Он не понял вопроса.

— Ладно. Посмотрим еще раз, — решил Ариг. Он приказал армии остановиться и послал к холму отряд из двадцати всадников.

Уже почти стемнело, когда разведчики вернулись.

— Там никого нет, — сердито сказал их командир Аригу. — Ни следов, ни конского навоза, ни походных костров, ни углей. Ничего.

По интонации говорившего крестьянин понял, о чем шла речь. Он упал перед Аригом на колени, дрожа от страха. И тем не менее продолжал упрямо показывать на юг.

— Что он делает? — спросил Горгид, соскакивая с лошади.

— Врет, будто вон на том холме нас подстерегают в засаде йезды, — ответил аршаум. — Из-за его брехни мы потеряли несколько часов. Я ему уши отрежу!

Ариг выразительным жестом показал, что именно он собирается сделать, чтобы крестьянин понял. Несчастный рухнул лицом в пыль, жалобно крича что-то на своем языке.

— Послушай, — сказал Горгид Аригу, — зачем ему подвергать себя смертельному риску ради того, чтобы солгать тебе? Ему не за что любить йездов! Погляди, как «хорошо» ему живется под их ярмом! — Выпирающие ребра, казалось, грозили порвать смуглую кожу крестьянина. — Может быть, он хотел оказать нам услугу?

— В таком случае где же эти проклятые йезды? — осведомился Ариг, подбоченясь. — Или ты хочешь сказать, что мои разведчики — слепые? В таком случае можешь сразу перерезать себе горло!

— Слепые? Вряд ли… — Грек пристально посмотрел на несчастного крестьянина. Тот перестал стонать и безмолвно уставился на Горгида молящим взглядом. Врач заметил легкое темное облачко начинающейся катаракты на левом глазу крестьянина. И вдруг грека осенило: — Не слепые, нет! Ослепленные — возможно! Магия умеет скрывать людей лучше, чем кусты или руины.

— Такое возможно, — признал Ариг. — Надо было отнестись к этой крысе более серьезно. — С этими словами аршаум пнул сапогом лежащего у его ног крестьянина. Застонав, тот закрыл лицо руками в ожидании скорой смерти. — Послать, что ли, с разведчиками шамана, чтобы тот обнюхал весь холм? Ладно, может, ты и прав. Возьми Толаи и отряд лучников.

— Я? — недовольно переспросил грек.

— Ты, кто же еще. Это ведь твоя идея. Давай иди в мертвый город или убирайся к дьяволу. Иначе я буду думать, что этот кусок грязи — лазутчик. — Он еще раз пнул несчастного крестьянина.

Ариг на диво ловко умеет добиваться от людей повиновения, подумал Горгнд. И отправился искать Толаи.

Шамана он нашел за миской простокваши.

— Чары невидимости? Вполне возможно, — сказал Толаи. — Это не боевая магия. Тот, кто накладывал чары, не слишком старался. Она рухнет, едва солдаты выскочат из засады. — Шаман снял через голову тунику, со вздохом развязал пояс на штанах. — В такую жару маска — настоящая пытка, а плащ из толстой шкуры, да еще с бахромой… Ладно, всё одно лучше делать это ночью, чем днем.

«Возьми отряд лучников», — велел Ариг. Легче распорядиться, чем сделать. Хотел бы Горгид знать, как заставить аршаумов повиноваться чужеземцу. Помогло, в конце концов, присутствие Толаи. Грек кое-как убедил командира сотни бойцов возглавить отряд разведчиков.

— Гоняться за призраками? — кисло переспросил аршаум по имени Каратон, крупный человек со сломанным носом. У него был слишком высокий голос. Этот голос разрушал образ мрачного, сурового воина, который Каратон тщательно создавал и поддерживал.

Аршаумы ворчали. Кому понравится торопливо проглотить ужин и идти в темноту на встречу с неизвестным врагом. Кочевники с недовольным видом седлали коней. Горгид справился с этой задачей последним, и Каратон с удовольствием выплеснул раздражение на неумеху-чужеземца.

Еще не окончательно стемнело, когда они двинулись в сторону высокого холма, который некогда был городом. Ракио увидел их на полпути и нагнал.

— Почему ты не сказал мне, что идешь в бой? — обиженно спросил он Горгида.

— Прости, — отозвался смущенный грек. Он даже не подумал о том, чтобы позвать с собой Ракио. Ему постоянно приходилось напоминать себе о том, что друзья не разделяют его отвращения к войне. Ракио рвался в бой не меньше, чем Виридовикс.

В таинственном лунном свете мертвый город выглядел жутковато. Наверху еще виднелись остатки рухнувшей стены. Горгид вдруг представил себе те далекие времена, когда эта стена была еще высокой и прочной, а по улицам ходили мужчины в длинных одеждах, с посохами в руках, женщины, закутанные в покрывала, с гибким станом и легкой походкой… Звучала музыка, гомонили веселые, громкие голоса… Но сейчас здесь царила мертвая тишина. Даже ночные птицы молчали.

Аршаумы быстро окружили подножие холма. Каратон действовал умело и привычно — ему не впервой было ходить на разведку. Однако всем видом он показывал, что сердце его не лежит к этому пустому делу.

— Вижу, здесь скрывается по меньшей мере тысяча воинов! — Он махнул рукой.

— Хватит жужжать и кусаться, овод! — резко отозвался Горгид.

Он уже не раз успел горько пожалеть о том, что вообще бросил взгляд на несчастного крестьянина. Больше всего на свете Горгид ненавидел выглядеть последним дураком. Злясь, он даже не заметил, как Каратон потянулся за саблей.

— Прекратите, оба! — рявкнул на них Толаи. — Мне нужна тишина и гармония, чтобы духи могли внять моим призывам.

В словах шамана не было ни грана правды, однако спорщики тотчас прекратили ругаться. Каратон даже присел от изумления.

— Зачем тебе вызывать духов, шаман? Четырехлетний ребенок — и тот сказал бы, что это место мертво, как баранья шкура.

— В следующий раз возьму с собой четырехлетнего ребенка. Оставь меня в покое, — ответил Толаи. Голос из-под демонской маски звучал жутковато и внушал повиновение. Каратон коснулся пальцем лба в знак того, что просит прощения за необдуманные слова.

Толаи сунул руку в мешок, притороченный к седлу, и вынул плоский молочно-белый полупрозрачный камень с жилкой посередине.

— Халцедон и корунд, — пояснил шаман Горгиду. — Жесткость корунда позволяет видеть сквозь чистый халцедон. Она разгоняет призраки, рассеивает ложные видения.

— Дай! — нетерпеливо сказал Каратон. Он взял камень и стал внимательно смотреть на вершину холма. — Ничего…

Однако в голосе Каратона прозвучала нотка сомнения.

Толаи забрал у него камень и передал Горгиду. Грек заметил, что на вершине холма что-то шевельнулось… дрогнули какие-то тени… Но все произошло так быстро, что Горгид не успел понять — была то игра воображения или что-то реальное.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Я видел какое-то движение, но… — Он протянул камень Толаи. — Смотри сам. В конце концов, это твоя игрушка. Думаю, ты лучше всех сумеешь с ней справиться.

Шаман снял демонскую маску и положил ее себе на колени. Примерно минуту он вглядывался в магический камень. Горгид почти физически ощущал его напряжение. Грек никогда не считал Толаи могущественным магом. Толаи всегда был вторым после Оногона. Когда Оногон умер, Толаи сделался главным шаманом племени. Его магия всегда действовала сильно и уверенно, шаман работал умело и ловко, но Горгид всегда полагал, что Толаи — не более чем второстепенный колдун. Скорее знахарь, изучающий травы и целебные коренья и практикующий обычные у кочевников гадания о будущем.

Так было до сегодняшней ночи, когда Горгид впервые увидел Толаи в настоящем деле. Внезапно грек понял, что до сих пор не имел возможности по-настоящему оценить способности шамана аршаумов.

Вот Толаи выкрикнул:

— Духи Ветров! Придите ко мне на помощь! Сокрушите паутину заклинаний, что застилает мне глаза!

Казалось, ночь задержала свое тихое дыхание. А затем над холмом пронесся дикий вой, словно надвигался ураган. Но ни дуновения не коснулось лица Горгида.

Каратон изумленно вскрикнул, а его люди схватились за луки и сабли.

Словно занавес был сдернут со сцены, открывая кукольный театр! Иллюзия пустоты развеялась. На холме горело с полдюжины походных костров, среди руин лежали воины.

В воздух взлетели стрелы. Один йезд рухнул лицом в огонь, второй вскрикнул — стрела впилась ему в грудь…

С вершины холма послышался яростный вопль. Двое колдунов-йездов увидели, что их чары развеяны.

— Быстрей, пока они не опомнились! — крикнул Каратон.

Крича и размахивая саблями, ашраумы пришпорили коней, а затем, спешившись, стали карабкаться по крутым склонам холма. Горгид и Ракио бежали вместе с остальными. Грек хватался за обломки стены и за кусты, чтобы удержаться на крутых склонах. Бросив взгляд наверх, он увидел в свете костров смятенных йездов. Колдуны пытались восстановить заклинание невидимости. Но Толаи продолжал взывать к духам.

Пламя костров вспыхнуло еще ярче. Диким галопом пронеслась по склону лошадь. Отчаянный смельчак-йезд увидел единственный путь к спасению в бегстве. Сделав невероятный прыжок, лошадь приземлилась на песок у подножия холма и помчалась прочь.

— Великолепный наездник! — воскликнул Ракио.

Глухой удар и два крика — человека и коня — свидетельствовали о том, что второй всадник повторил попытку первого и сломал себе шею.

Еще несколько йездов вырвались из окружения. Но большинство оказалось слишком ошеломлено ночным нападением. Они успели лишь забросить седло на спину лошади или схватиться за саблю, когда люди Каратона ворвались в лагерь.

Забравшись на вершину холма, грек побежал вперед и тут же споткнулся об обломок черепицы. Стрела ударила о камень и отскочила, едва не задев его голову.

Ракио рывком поднял Горгида на ноги.

— Ты дурак, да? — закричал он прямо в ухо Горгиду. — Где твой меч?

— Ах да, конечно, — отозвался Горгид, словно прилежный ученик, которому указали на ошибку.

Внезапно из темноты прямо на него выскочил йезд, замахиваясь саблей. Грек отбил удар-другой, еще немного — и йезд выпустил бы своему противнику кишки. Затем йезд неожиданно атаковал сверху. Горгид не почувствовал боли. Теплая липкая струйка потекла по шее. Грек понял, что сабля зацепила ухо. В ответ Горгид быстро сделал выпад. Враг отступил. Горгид подался вперед и резко выбросил руку с мечом. Кочевник не предполагал, что колющий удар может убить человека на таком большом расстоянии. Гладий пронзил живот врага. Йезд застонал и, скорчившись, рухнул на землю.

Почти все йезды отступили под прикрытие разрушенного здания. Руины скрывали человека по грудь. Аршаумы, численностью превосходившие йездов почти вдвое, осыпали их градом стрел и камней. С яростью, порожденной отчаянием, йезды бросились в атаку.

Каратон гневно завопил, когда несколько йездов пробились к тропе и покатились вниз по склону холма, пренебрегая опасностью переломать себе ноги и шею и мечтая лишь об одном: вырваться из рук аршаумов. Однако лишь немногим йездам повезло. Большинство погибло в этой отчаянной атаке. Стрелы и сабли аршаумов разили врагов без промаха.

Один из колдунов, облаченный в такую же бахромчатую одежду, что и Толаи, неподвижно лежал в пыли. Меч выпал из его мертвой руки. Оружие защитило его куда хуже, чем магия.

Однако второй колдун оказался более крепким орешком. Горгиду почудилось, будто он улавливает какое-то движение в одном из узких проходов между руинами. Он крикнул на языке аршаумов:

— Друг?

Ему никто не ответил. Держа меч наготове, грек вошел в проход, наполовину засыпанный битыми кирпичами и щебнем. Позади ярко вспыхнуло пламя костра. В этом свете грек увидел, что проход заканчивается тупиком.

Однако в ловушку угодил не рядовой кочевник. Высвеченный вспышкой пламени, перед Горгидом предстал человек в красном плаще. На его бритой голове были оставлены две полоски волос. Внезапный холодок пробежал по спине грека — он узнал символы Скотоса. Впрочем, даже если бы все другие признаки отсутствовали, ошибиться было невозможно: неизгладимая печать зла лежала на лице колдуна. Это было лицо человека, который познал и добро, и зло и сознательно избрал последнее. Глаза его сверкали огнем, как у волка. Рот скалился в гримасе ненависти. Однако грек был уверен, что эта ненависть не направлена лично на него; маска злобы сохранялась на лице колдуна, вероятно, даже во время сна.

Горгид метнулся вперед. Он увидел, что его противник вооружен только коротким кинжалом.

— Ты, йезд, — сказал Горгид по-видессиански и по-хаморски, — я не хочу убивать.

Колдун смотрел на Горгида с жуткой насмешкой. Он воздел руки и шевельнул губами, беззвучно произнося заклинание. Горгид покачнулся, будто его оглушили дубиной. Взор затуманился, ноги сделались ватными, меч выпал из обессилевших пальцев. Воздух с хрипом вырывался из горла. Грек споткнулся и опустился на колени, тряся головой. Он пытался прогнать головокружение, сосредоточиться… однако ему с трудом удавалось даже дышать.

Чары были рассчитаны на то, чтобы убить его. Возможно, привычка к дисциплине духа и искусство целителя позволили Горгиду собрать волю и хотя бы частично выдержать магическую атаку.

В руке колдуна блеснул кинжал. Йезд наклонился над поверженным Горгидом, желая добить врага. Жестокая улыбка появилась на худом, обтянутом кожей лице. Горгид успел услышать хруст и подумал, что кинжал вонзился в его тело. Однако колдун вдруг покачнулся и приглушенно застонал от боли. Заклинание тотчас же отпустило грека. Горгид бросился на врага. Но кто-то невидимый оказался быстрее. Послышался свист меча. Иезд покачнулся еще раз и упал на битые кирпичи. Он дернулся раз-другой и застыл навеки.

— А, ты дурак! — сказал Ракио, вытирая окровавленный меч о плащ колдуна. Затем схватил грека за плечи и резко встряхнул. — Ты правда такой? Не шутка? Ты не понимаешь опасность? Ты мог умереть. Только потому, что решил — без помощи, в одиночку. Так не лезут в пасть к волку.

— Я не подумал об этом. Ведь я еще новичок в военном деле, — признался Горгид. Он обнял Ракио и коснулся его щеки. — Я рад, что ты оказался рядом. Благодаря тебе мне не пришлось платить за свою ошибку слишком дорого.

— Сделай так же для меня, — сказал ирмидо. — Сумеешь?

— Надеюсь, — ответил Горгид, понимая, что это не совсем тот ответ, которого ждал Ракио.

Неподалеку они услышали крики аршаумов и бросились к ним на помощь.

Меньше половины йездов сумело спастись бегством. Они так хорошо спрятались в руинах, что аршаумы не сумели их найти. Остальные были убиты. В живых оставили лишь двоих, чтобы допросить. Люди Арига захватили три дюжины лошадей. Аршаумы потеряли семерых убитыми и десять человек ранеными.

— Твои мысли были правильными, — сказал Каратон Горгиду. Этой фразой исчерпывалась способность Каратона извиняться перед чужеземцами.

Каратон лежал на животе, пока грек скреплял фибулами резаную рану на его бедре. Рана была довольно глубокой, но, к счастью, сухожилия остались целы. Там не было яда, и поэтому не требовалось искусство целителя.

Кочевник даже глазом не моргнул, пока игла протыкала кожу, и не вздрогнул, когда врач облил рану дезинфицирующим составом из ярь-медянки, смолы, дегтя, уксуса и жидкого масла.

— Лучше бы ты оставил этого колдуна в живых, — как ни в чем не бывало продолжал говорить Каратон. Можно подумать, он сидел у костра и вел неторопливую беседу. — Он мог бы поведать куда больше, чем эти дурни, которых мы схватили.

Высокомерный и вспыльчивый Каратон не слишком пришелся по душе Горгиду, однако сейчас грек не мог не восхищаться его мужеством.

Уже ночью Горгид бурно делился впечатлениями с Виридовиксом. Кельт отчаянно зевал, но Горгид был слишком возбужден, чтобы сразу заснуть.

Крестьянин, которому Ариг поначалу хотел отрезать уши, был осыпан золотом и с почетом препровожден до дома. А Горгид всё обсуждал события минувшего вечера.

— Это дело обошлось бы куда меньшей кровью, ребята, если бы вы взяли меня с собой, — прервал наконец излияния грека Виридовикс. Обычно он с удовольствием слушал друга, но сейчас его веки наливались свинцом от усталости.

— Не сомневаюсь. Ты просто раздавил бы холм в лепешку своей тяжелой задницей, — ядовито отозвался Горгид. — Я думал, ты уже изжил свои детские кровожадные восторги.

— Изжил, — согласился кельт. — А ты, как я погляжу, продолжаешь кичиться своим непревзойденным умом и считать окружающих дураками. Говоришь, ты сразу заподозрил на холме магию? Так почему же, умник-разумник, ты не взял с собой меня и мой меч? Магия друидов сразу разрушила бы чары, а твой Толаи не тратил бы драгоценное время на вызывание духов!

— Чума! Как я не подумал об этом!

Ничто не могло так вывести из себя Горгида, как мысль о том, что Виридовикс оказался сообразительнее его. Упустить такой простой выход!.. А Виридовикс сидел напротив грека и расчесывал пальцами свои великолепные усы с таким самодовольным видом, что Горгиду яростно захотелось его убить.

— Да не расстраивайся ты так, — усмехнулся кельт. — В конце концов, ты же победил всех врагов. А главное — сам вернулся живым и невредимым.

Виридовикс положил на плечо грека свою широкую ладонь. Горгид хотел было сердито сбросить ее, но тут ему в голову пришла куда более удачная мысль.

— Ты прав, Виридовикс. На этот раз я действительно сглупил, — сказал грек покаянно.

На лице Виридовикса появилось выражение такого глубокого и искреннего замешательства, что Горгид почувствовал себя вполне удовлетворенным.

* * *

Отряд йездов пробился сквозь кавалерийский заслон аршаумов и осыпал стрелами эрзерумцев, после чего отступил так быстро, что тяжеловооруженные горцы не успели броситься в погоню. Более легкие и подвижные аршаумы преследовали йездов, промчавшись по полям, засеянным ячменем. Горгид видел, как один из всадников рухнул с седла, приминая колосья. Через несколько дней местные крестьяне обнаружат этот труп и, вероятно, сочтут его весьма жалкой компенсацией за вытоптанные поля. А следом за уничтоженным урожаем придет голод…

Когда последний из нападавших йездов был убит или успел бежать, преследователи вернулись назад. Несколько аршаумов захватили вражеских лошадей; другие хвастались новыми мечами, сапогами и поясами.

Однако эта удача не порадовала Виридовикса. Он тревожно прищелкивал языком, качал головой:

— Чем больше мы углубляемся в Страну Тысячи Городов, тем больше наглеют эти ублюдки-йезды. Последние два дня — сплошной бой. И всякий раз они стремятся прежде всего нанести удар по эрзерумцам.

— Кстати, такая тактика приносит им неплохие плоды. — Мрачное настроение заставило Пикридия Гуделина выразиться откровенно и прямо.

Горцы действительно были сыты по горло этим походом. Многие заявили Аригу, что с них достаточно. С аршаумами остались всего сотня воинов из разных кланов да отряд Грашвила. Грашвил не считал возможным нарушить клятву, которую дал в замке Гуниб. Для него оставаться с аршаумами превратилось в дело чести. Но потери и дезертирство делали свое дело, и ряды эрзерумцев таяли с каждым днем.

— А завтра будет еще хуже, — сказал Скилицез. — Йезды теперь знают, сколько нас и как мы действуем. Они знают, какие из их городов мы можем взять штурмом, а какие для нас недоступны. К их гарнизонам каждый день подходят свежие подкрепления, а летучие отряды, которые грызут нас все время, получают поддержку из городов.

Вывод, который следовал из этих рассуждений, вовсе не понравился Виридовиксу:

— Стало быть, они сожрут нас по кусочкам. И очень скоро. У нас нет резервов.

— У нас были бы резервы, — сказал Гуделин, — если бы не несчастливое стечение обстоятельств. По злой случайности погиб Аргун, а затем аршаумы перегрызлись между собой — и вот мы лишились почти половины армии. Если бы не эта неудача…

— Когда-то я служил под командой Нефона Комнина, — задумчиво проговорил Скилицез. — Знаешь, как он говаривал? Если бы все «если» были засахаренными орешками, в мире не осталось бы голодных. — Его взгляд задержался на толстом животе Гуделина. — Может, он имел в виду тебя?

Возможно, Скилицезу не стоило напоминать сейчас бюрократу об их давней политической распре.

— Возможно, — кратко отвечал Гуделин. — Не сомневаюсь, что сейчас Комнин нашел в своей философии подлинное утешение.

После этой реплики повисла мертвая тишина. Слова чиновника ошеломили всех. Они казались почти кощунственными: Комнин погиб от страшного колдовства Авшара в битве при Марагхе. Гуделин понял, что зашел слишком далеко, и покраснел. Он торопливо сменил тему:

— Кто знает, может, нам лучше будет обойтись вообще без эрзерумцев, раз они при малейшей трудности бегут домой.

В словах Гуделина была доля правды, но после неудачного выпада в адрес Нефона Комнина он не мог рассчитывать на поддержку своих товарищей.

— Это несправедливо! — сказал Горгид, раздраженный еще и тем, что чиновник оскорбляет соотечественников Ракио. — С самого начала они не скрывали, что воюют за себя, а не за нас. Кроме того, мы видели, что йезды относятся к ним с «особым вниманием».

— Просто йезды хотят, чтобы горцы поскорее бросили нас. — Гуделин не собирался сдаваться. — Но когда эрзерумцы отступают, они бегут к себе домой, а нам остается лишь расплачиваться за их бегство. Не слишком ли горькой подчас оказывается эта расплата? Попробуй отрицать, если можешь!

Никто не сумел возразить Гуделину. Однако вскоре слова Горгида получили страшное подтверждение. На дороге йезды выставили колья, на которые насадили тела нескольких эрзерумцев, взятых в плен во время одного из набегов. У йездов было достаточно времени для пыток, и они применили всю свою дьявольскую изобретательность, замучив пленников до смерти. Одному горцу облили маслом бороду и подожгли.

Ариг, не проронив ни слова, похоронил погибших. Если йезды хотели таким образом запугать аршаумов, то просчитались. Страшное зрелище лишь ожесточило сердца кочевников Шаумкиила. В холодной ярости они окружили человек двадцать разведчиков-йездов и погнали их прямо на ощетинившийся копьями отряд горцев. Враги погибли до единого. Это зрелище доставило эрзерумцам мрачное удовлетворение.

Но на следующий день йезды атаковали снова. Окованные железом тяжелые ворота одного из самых больших городов — Дар-Шаракина — распахнулись, и отряд йездов вырвался из него, чтобы наброситься на аршаумов. Двое разведчиков, издалека наблюдавших за армией Арига, присоединились к нападавшим.

Ариг решил основные силы своей армии бросить на Дар-Шаракин. Если бы ему удалось ворваться в ворота, пока они открыты, он захватил бы город.

Но командир гарнизона понял это тоже и успел захлопнуть ворота перед носом у аршаумов. Почти весь гарнизон оказался под стенами, однако город был спасен. Аршаумы в замешательстве кружили вокруг Дар-Шаракина. Они оторвались от горцев, и теперь эрзерумцы остались без прикрытия.

Отряд Грашвила остановил атаку йездов почти мгновенно. Привыкшие к стычкам с каморами на краю степи, ветераны крепости Гуниб ждали, пока йезды не приблизятся на достаточно малое расстояние, чтобы нанести им сильный удар. Десятки легковооруженных конников-йездов были выбиты из седел длинными копьями эрзерумцев, остальные изо всех сил погнали лошадей назад, спасая свою жизнь.

На правом крыле события развивались иначе. Здесь остались разрозненные группы горцев, которые не ушли домой вместе со своими отрядами. У них не было даже единого командира. Каждая маленькая группа, объединенная узами родства или дружбы, воевала как ей вздумается. Не имея возможности провести единую атаку, они вели бой, как кочевники, — беспорядочно, часто отступая и снова бросаясь вперед. Однако йезды владели этой тактикой куда лучше.

— Держись рядом, — сказал Ракио Горгиду, когда засвистели первые стрелы.

Ирмидо опустил копье и пришпорил коня. Он галопом помчался к йезду, который снова натягивал лук. Кочевнику не составило большого труда ускользнуть от тяжелого, неповоротливого Ракио. Однако ухмылка на лице йезда сменилась гримасой злобы, когда он завидел скачущего позади горца Горгида. Грек сидел на такой же подвижной степной лошадке, что и йезд. Едва враг успел схватиться за саблю, как Горгид выбросил вперед руку с мечом. Йезд еле избежал мгновенной смерти, отпрянув назад. Но еще один «сирота» из Клятвенного Братства пронзил йезда копьем.

Все оставшиеся с Аригом ирмидо — около пятнадцати человек — действовали единым отрядом. Даже сейчас другие эрзерумцы не желали иметь с ними ничего общего.

Они зарубили еще нескольких йездов; двое ирмидо были ранены — один стрелой в плечо, другой саблей по ноге. Этому повезло меньше остальных — йезд полоснул саблей по его лошади. Взбесившееся от боли животное диким галопом понеслось прочь, к счастью — в сторону отряда Грашвила. Один из солдат арьергарда выехал вперед и схватил за узду беснующуюся лошадь, после чего отвел раненого ирмидо под прикрытие своего отряда.

— Хорошо сделано! — сказал Ракио. — Эти парни из Гуниба — неплохие. Хорошо бьются. Другие горцы дали бы йездам захватить ирмидо в плен.

Аршаумы уже неслись от стен Дар-Шаракина на помощь своим союзникам. Йезды, видя, что численное преимущество скоро будет утрачено, сражались с удвоенным мужеством, чтобы успеть нанести врагу как можно больше урона прежде, чем придется отступить.

Основная тяжесть их последней бешеной атаки пришлась на отряд ирмидо. Прочие эрзерумцы действительно не слишком торопились к ним на выручку.

Горгид отбивался сразу от нескольких йездов. Стрелы, как злые осы, пролетали мимо. Грек заметил, что его левая штанина порвана и мокра от крови. Мелькнула глупая мысль: чья это кровь — чужая или его собственная?

Сквозь шум боя Горгид услышал вдруг громкий боевой клич Виридовикса и закричал ему в ответ, размахивая шапкой. Дикий вопль кельта раздался снова, на этот раз еще ближе. Затем Горгиду показалось, что он слышит голос Скилицеза. Что касается Гуделина, то чиновник был куда более шумным до и после боя, а во время сражения помалкивал.

Ракио вскрикнул и резко хлопнул руками перед лицом. Маленький сокол, впившийся когтями в его запястье, пискнул и улетел к своему хозяину-йезду. В этот момент еще один йезд подъехал на коне и ударил Ракио булавой за ухом. Ирмидо упал с седла.

Горгид пришпорил лошадь и вырвался вперед вместе с двумя воинами из Клятвенного Братства. Те изо всех сил отбивались от наседающих врагов, чтобы успеть на помощь к Ракио. Но раненый был отделен от них пятьюдесятью метрами, и между ирмидо и Ракио находились йезды.

Хотя Горгид успел заколоть двоих прежде, чем они сумели хотя бы взмахнуть саблей, между ним и его другом оставалось еще слишком много врагов. Горгиду было бы не одолеть их, даже владей он силой полубога и зачарованным мечом Виридовикса. И все же он пытался прорвался.

С мукой он увидел, как йезд наклонился с седла и сорвал с Ракио кольчугу. Ирмидо пошевелился, пытаясь подняться. Йезд схватился было за саблю, но увидел, что противник его слаб и беспомощен. Тогда йезд подозвал к себе второго. Вдвоем они быстро скрутили руки Ракио и бросили его поперек седла. Затем пересели на свежих коней и умчались со своим пленником на запад.

Едва только иезды завидели приближение аршаумов, как отступление стало лавинообразным. Горгид помчался было за йездами, но погоня была почти тотчас прервана: стрела разорвала горло его лошади. Животное задохнулось от крика боли и рухнуло на колосья. Обученный приемам падения с лошади, грек успел высвободить ноги из стремян. У него захватило дух, когда он ударился спиной о землю, — это было истоптанное копытами пшеничное поле. К счастью, грек отделался ушибами.

Виридовикс видел это. Спеша на помощь Горгиду, он так жестоко терзал свою лошадь шпорами, что она попыталась сбросить седока. Но Виридовикс только нагнулся, прижимаясь к гриве. Минул уже год с тех пор, как кельт появился в степи, и этот год не прошел для него даром: Виридовикс приобрел большой опыт в обращении с лошадьми.

— Быстрее, старая кляча! — заревел он громовым голосом, хлопнув лошадь ладонью по крупу. Он увидел, что она поджимает уши, и хлопнул ее еще раз, сильнее, прежде чем она успела попятиться. Лошадь подчинилась. — Скорее, скорее, ты, позор Эпоны! — кричал кельт, слыша голос Горгида.

Лошадка отчаянно бросилась вперед, словно могущество галльской богини придало ей сил. Кельт позвал Горгида по имени и выругался, когда никто ему не ответил.

— Я зарублю этого красавчика собственной рукой, если чертов грек из-за него сломал себе шею или попал в ловушку. Этот костроправ — сущий лопух, когда доходит до боя, — пропыхтел Виридовикс. На самом деле кельт дал бы отхлестать себя плетьми, лишь бы Горгид не слышал этих слов.

Виридовикс едва разглядел всадника-йезда, бросившегося ему наперерез. Этот человек был для кельта лишь препятствием на пути, не более. Один удар галльского меча выбил саблю из руки кочевника, второй разрубил ему правое плечо. Не дав себе труда задержаться и добить врага, Виридовикс помчался дальше.

Хотя Горгид носил ту же одежду, что и все кочевники, Виридовикс легко узнал его даже со спины по прямому римскому мечу и по опущенным плечам. Самоуверенные аршаумы никогда не позволяли себе такой осанки.

— Не погиб ли тот, о ком я думаю, — проворчал кельт. — Позор мне, что я плохо говорил об этом парне. Наверное, его тело уже стынет на земле.

Но когда кельт спрыгнул с коня и начал утешать Горгида, как только умел, тот гневно заорал:

— Он не мертв, ты, болван! Все куда хуже — он в плену!

Обоим еще слишком памятны были искалеченные трупы пленников, насаженные на колья.

— Стало быть, нам осталось всего лишь отбить его у йездов? — сказал кельт.

— Как? — требовательно спросил Горгид, махнув рукой в сторону отступающих йездов. Как обычно, кочевники уходили, рассыпаясь по полю. — Он может быть сейчас где угодно. — Сжав кулаки, грек повернулся к Виридовиксу. Его лицо пылало. — И что это за разговоры насчет «нас»? Какое тебе дело до моего любовника?

Он бросил последнее слово с отчаянным вызовом, словно желал произнести его первым, прежде чем оно сорвется с губ Виридовикса.

Несколько секунд Виридовикс молчал.

— Какое мне дело до Ракио? — заговорил он наконец. — Во-первых, я не отдал бы йездам даже дохлой собаки. Если твой хитрый греческий умишко всегда ищет объяснений — вот тебе объяснение. Хочешь второе? Он — твой друг и отважный парень. Он заслуживает лучшей участи. А третье… — кельт заговорил совсем тихо. — Не думаю, что мне рассказали о тебе неправду. Кажется, ты собирался отправиться в Пардрайю один, чтобы вырвать меня из лап Варатеша.

— Ты устыдил меня, — сказал Горгид, опуская голову. Память о том, что сказал ирмидо, когда спас ему жизнь, болезненно отзывалась в душе грека.

— Ну, коли я пнул разок-другой такого лопуха, как ты, — отозвался Виридовикс, — и это дало нужный результат… Имей в виду: лично мне это доставило большое удовольствие.

— Убирайся к воронам! — Горгид не сдержал смешка. — Ты просто хитрая лиса! Не сомневаюсь, у тебя уже готов план спасения Ракио.

— Вот тут ты ошибся. Нет у меня никакого плана. А что до лисы, то это — к тебе. Вот у кого в голове уловок больше, чем блох на собаке. Лично я предпочитаю махать кулаками. Это менее изнурительно, чем всякие терзания да раздумья.

— Врешь, — сказал Горгид. Однако кельту удалось вытащить грека из пучины отчаяния, и теперь острый ум Горгида работал четко, как и прежде.

— Нужно увидеться с Аригом и договориться о солдатах. И не мешает перемолвиться с Толаи. Что может быть лучше магии, когда хочешь кого-нибудь найти?

* * *

К удивлению и ярости Горгида, Ариг наотрез отказал ему в помощи:

— Какой из меня пастух, если потеряв одну овцу, я отправлю в зубы к волку еще двадцать? Я должен думать о целой армии, а это куда важнее одного попавшего в плен человека. Твой горец может считать себя счастливчиком, если он уже мертв.

И Ариг ушел, чтобы обсудить с командирами сотен, где разбить лагерь на эту ночь.

В словах Арига заключалась правда, что отнюдь не улучшило самочувствия грека. Полный холодной ярости, Горгид отправился искать Толаи. Шамана он нашел в шатре. Оказалось, Ариг успел опередить Горгида. Когда грек попросил шамана о помощи, тот лишь покачал головой:

— Мне велено не помогать тебе в этом деле.

— И что с того, что велено? — легкомысленно заявил Виридовикс. — Никто на тебя не давит, никто тебя не принуждает. Ты шаман.

Толаи поднял одну бровь.

— Это особый случай. Я отвечу головой, если нарушу приказ вождя. — Но, увидев лицо Горгида, Толаи предостерегающе приподнял руку: — Спокойно, спокойно. Возможно, кое-чем я тебе все-таки помогу. Есть какая-нибудь вещь, принадлежавшая твоему другу?

Грек снял с руки серебряный браслет с изображением Четырех Пророков Макурана.

— Тонкая работа, — заметил Толаи. Он потянулся за спину и вынул из походного мешка шаманскую маску. — Помогите мне, духи! — позвал он негромко. Его голос звучал приглушенно и как будто невесомо. — Идите по следу! Свяжите эту вещь и ее хозяина! Покажите дорогу, и пусть она проляжет в нашем мире столь же ясно, как ясна она в вашем! — Он наклонил голову, словно прислушиваясь. Затем, раздраженно тряхнув маской, достал обшитый бахромой барабанчик. — Помогите мне! Помогите мне! — произнес он, на этот раз более резко, и начал медленно отбивать затейливый ритм.

Горгид и Виридовикс испуганно шарахнулись, когда неизвестно откуда раздался сердитый голос. Толаи пытался заставить духа подчиниться своей воле. Голос протестующе гудел. Удары барабана и заклинания шамана привели наконец духа к повиновению, и он затих.

— Теперь духи должны прочитать ваши мысли и увидеть пленника, чтобы знать, кого искать.

Виридовикс и Горгид ждали, пока дух, ушедший на поиски, вернется. Наблюдая за застывшим лицом грека, Виридовикс знал, какие картины пробегают перед его глазами. Они были даже более ясными, потому что грек явно пытался подавить свои чувства. Виридовикс в этот миг думал о своем. Ему нетрудно было заменить лицо Ракио лицом Сейрем.

Толаи снова наклонил голову и вдруг удовлетворенно хмыкнул, возвращая браслет Горгиду. Грек машинально забрал вещь и в недоумении посмотрел на шамана: над изображением одного из Пророков вдруг появилось слабое голубое мерцание.

Отвечая на безмолвный вопрос, шаман сказал:

— Браслет будет твоим проводником. Если вы уклонитесь в сторону, голубой огонек переместится. Он — острие стрелы, указывающее на твоего друга. Чем ближе вы будете к цели, тем ярче станет свет.

Шаман отмахнулся от горячей благодарности. Горгид и Виридовикс поспешили прочь. Солнце уже низко стояло над горизонтом. Армия готовилась заночевать. Где-то далеко на западе йезды тоже разбивали шатры…

Когда они выезжали из лагеря, кто-то окликнул их. Видовикс выругался. Неужели Ариг все-таки решил задержать их? Он положил меч на колени.

— Если он попытается сделать это силой, я с радостью брошу ему вызов, клянусь Эпоной!

Однако их догонял не аршаум. Это был один из ирмидо, спокойный, крепкий воин по имени Минто.

— Я иду, — сказал он на ломаном васпураканском.

Виридовикс и Горгид знали несколько слов на этом языке, чтобы объясниться с Минто с горем пополам. Ирмидо вел с собой запасную лошадь.

— Для Ракио, — пояснил он.

Виридовикс с досадой хлопнул себя ладонью по лбу:

— Какие мы оба дураки! Если бы мы выручили парня из беды, ему пришлось бы ехать за спиной у одного из нас. Лошадь быстро выбилась бы из сил.

Горгид спешно припоминал все васпураканские слова, какие только знал.

— Большая опасность, — сумел наконец сказать он. — Почему идешь?

Ирмидо посмотрел ему в глаза:

— Та же причина, как у тебя.

Подобный ответ не вызвал у грека большой радости. Но оспаривать права Минто на любовь он не смел.

Виридовикс едва успел подавить улыбку, прежде чем грек повернулся в его сторону.

Горные пики Дилбата скрыли заходящее солнце. Страшная дневная жара улеглась, стало прохладнее. Ночь в Стране Тысячи Городов казалась чудесной сказкой, чего никак нельзя сказать о дне, когда лишь ленивое течение реки смягчало раскаленное пекло. Темно-синее бархатное небо, усеянное яркими звездами, простерлось над головой.

Однако всадникам было не до красоты здешней ночи. С полей и оросительных каналов поднялись мириады комаров. Путешествие сделалось просто невыносимым. Всадники только и делали, что, ругаясь, хлопали себя по лицу, по рукам, по шее. Неравная схватка с кровососущими насекомыми, тучей кружащими над людьми и животными, напоминала Горгиду бой Геракла с Лернейской Гидрой: на место каждого раздавленного врага прилетало несколько новых. Лошади хлестали хвостами, отгоняя маленьких мучителей. Больше всех досталось Виридовиксу. Его лицо, бледное в лунном свете, почти сразу распухло от укусов.

— Скоро я стану пищей для собак, — печально молвил кельт, размахивая руками в тщетных попытках спастись.

Левое веко Горгида опухло. Греку пришлось прищуриться, чтобы разглядеть, что голубое сияние на браслете сместилось.

— Нам нужно на северо-запад, — сказал Горгид. Он не испытывал ни малейшего сомнения в том, что огонек на браслете пылает намного ярче с тех пор, как они выступили в путь.

Все трое пытались решить, что будут делать, когда найдут Ракио. Обсуждению мешало не только отсутствие общего языка; они понятия не имели, как много врагов охраняют пленника. Виридовикс подвел итог:

— Главное — быстрота. Чем дольше мы провозимся, тем больше вероятность, что мы увязнем в неравном бою и бесславно сложим буйные головы.

Один лагерь йездов они миновали незамеченными. Браслет по-прежнему вел их прямо на северо-запад.

Вскоре почти совсем рядом с путниками промчался конный отряд йездов. Врагов отделяли какие-то сто метров. Однако все обошлось; командир отряда, должно быть, принял их за своих соотечественников.

— Нет луны. Хорошо! — прошептал Минто.

— Куда уж лучше, черт побери, — проворчал Горгид, когда йезды отъехали на достаточно большое расстояние, чтобы не расслышать. Грек спрятал браслет в рукав, чтобы яркая голубая звездочка, сияющая в темноте, не выдала их.

Трое путников обогнули еще один холм, выросший на месте руин разрушенного города. Впереди показались костры. В свете ночного пламени были видны суетящиеся люди. Яркая вспышка на браслете едва не ослепила грека.

— Мы нашли его!

Минто махнул рукой вперед, показывая на что-то. У ирмидо была небольшая дальнозоркость. Он увидел пленника раньше, чем его спутники. Всем троим пришлось подъехать куда ближе, прежде чем грек разглядел неподвижную фигуру у костра. Горгид судорожно втянул ноздрями воздух. Ракио был привязан к столбу.

— Готовятся повеселиться, скоты! — сказал Виридовикс. — Ничего, сейчас мы устроим этим тварям пляски вокруг праздничного шеста!

Они начали обсуждать план действий тихим шепотом, но тотчас же замолчали, когда из темноты донесся окрик часового:

— Кто там?

— Эй, что расшумелся? — зашипел Виридовикс на языке хаморов, стараясь подражать выговору йездов. — У нас донесение твоему командиру от самого кагана! Иди сюда, я тебе передам его, а то мне еще ехать и ехать по стоянкам.

Ничего не подозревающий часовой подъехал к Виридовиксу. Он был уже совсем рядом, когда вдруг воскликнул:

— Ты не…

Его голос прервался. Кельт изо всех сил швырнул в голову часового подобранный в руинах булыжник. Йезд безмолвно свесился с седла.

Несколько секунд прошло в напряженном ожидании. Однако эта встреча осталась для йездов не замеченной. В лагере всё было спокойно.

Виридовикс тем временем продумал план действий. Он перешел на ломаный васпураканский, помогая себе энергичными и выразительными жестами. Себе он отвел самую активную роль. Горгид попытался было опротестовать это:

— Не занимай мое место!

— Ну уж нет, — твердо ответил Виридовикс. — У Минто хорошая кольчуга, а у меня — отличный меч. Кроме того, я… гм… неплохой боец. У нас меньше шансов погибнуть в этой схватке и погубить Ракио. Так?

— Да, будь ты неладен. — Хотелось бы греку хотя бы сейчас забыть о холодной логике!

— Ты тоже примешь участие, обещаю, — добавил Виридовикс, желая утешить друга.

Все трое медленно направились к лагерю, стараясь двигаться как можно тише. Йезды продолжали заниматься своими делами. Один подошел к Ракио и небрежно отвесил ему оглушительную пощечину. Несколько других засмеялись и хлопнули в ладоши. Горгид хорошо различал их голоса.

До костров оставалось метров пятьдесят, когда один из врагов случайно повернулся в их сторону. Глаза йезда распахнулись от изумления.

— Вперед! — заорал Виридовикс, схватив за узду запасного коня. Пришпорив лошадей, все трое молнией полетели вперед и обрушились на ошеломленных врагов.

На несколько секунд йездов охватила паника. Им почудилось, что на них, крича во все горло и размахивая оружием, надвигается из темноты целая армия. Йезды бросились врассыпную.

Настигая врагов, Минто разил их копьем. Тяжелые железные подковы его хорошо обученной лошади били по головам и спинам разбегающихся людей. Один, уворачиваясь от меча Виридовикса, оступился и упал прямо в костер. Когда одежда на кочевнике загорелась, он заметался из стороны в сторону, дико завывая от боли.

Горгид подлетел к коням, привязанным позади лагеря. Виридовикс не ошибся — несколько йездов поспешно карабкались на лошадей. Грек зарубил их одного за другим, а затем перерезал уздечки. Испуганные лошади храпели и вставали на дыбы. Грек добавил суматохи, кольнув нескольких лошадей острием меча и хлопнув в ладоши.

Наконец враги поняли, как немного было нападающих. Крики ужаса превратились в гневные вопли. Но Минто, несмотря на то что он был один, устроил среди растерянных йездов настоящую бойню. От ударов копыт лошади горца ломались ребра и раскалывались черепа. Один из йездов, пронзенный копьем, в агонии цепко ухватился за древко и выдернул его из рук эрзерумца. Тогда Минто выхватил саблю и, наклонившись с седла, ударил бросившегося к нему йезда. Кочевник отскочил в сторону, прижимая руки к окровавленному лицу: сабля горца отрубила ему нос.

Воспользовавшись неразберихой, Виридовикс бросился прямо к Ракио. Соскочив с седла, он подбежал к столбу, к которому был привязан пленник. Йезды только начали свое зверское «развлечение». Пленник был измучен, покрыт синяками и ссадинами. Один его глаз заплыл, тоненькая струйка крови стекала из уголка рта. Разорванная туника обнажала ирмидо до пояса. Все тело было испещрено порезами — мучители пробовали остроту своих кинжалов. Однако Ракио оставался в сознании и не просил о смерти.

— Прости, если испортил тебе вечер, — сказал он, передвигая запястья ближе к Виридовиксу, чтобы тому было легче перерезать путы. Кельт быстро разрезал сыромятные ремни, стягивающие пленнику запястья, и наклонился, чтобы освободить его ноги. Едва Виридовикс нагнулся, как в столб, прямо над головой Ракио, вонзился меч. Приподнявшись, кельт молниеносно метнул кинжал, попав в горло врага. Тот захлебнулся кровью и, корчась, рухнул у ног пленника.

Ракио качнулся — у него затекли ноги. Виридовикс подхватил его за плечи, чтобы тот не упал. Ирмидо повернулся и неожиданно поцеловал Виридовикса прямо в губы.

— Я твой должник навеки, — сказал он.

Виридовикс залился огненным румянцем.

— Усидишь на лошади? — спросил он наконец.

— Или усижу, или умру. Выхода нет! — ответил ирмидо.

Виридовикс помог ему взобраться на коня, вставил его ноги в стремена. Руки горца онемели и не могли удержать узду, поэтому Ракио обхватил лошадь за шею.

Виридовикс взял узду и повел лошадь Ракио за своей. С диким торжествующим криком кельт ударил ее шпорами и сильно дернул уздечку, когда лошадь повернулась, чтобы укусить его.

Еще один йезд подскочил к Ракио, намереваясь стащить его с седла, но, завидев приближающегося Минто, в страхе отскочил в сторону.

Оба горца обменялись короткими возбужденными фразами на своем языке. Все четверо бросились вон из лагеря. Вокруг бесновались перепуганные лошади йездов. Они лягались, вставали на дыбы, отчаянно ржали. Кельт и сам вопил и верещал не хуже взбесившегося животного. Горгид умело направил коня вперед, сквозь хаос и панику, — до того, как он попал в степь, он и подумать не мог, что справится с лошадью в подобной ситуации.

К тому времени, когда грек догнал своих товарищей, Ракио уже уверенно сидел в седле. Грек подъехал к ирмидо.

— Я пришел помочь тебе в беде, как и обещал, — сказал он.

Ракио кивнул. Глаза его сияли. Но когда Горгид крепко сжал его руку, лицо ирмидо скривилось — руки распухли от веревок и онемение только-только начало проходить.

— Прости, — проговорил Горгид. Трудно сказать, чего больше было в его голосе: дружеской теплоты или внимательности врача. — Тебе очень больно?

— Ну, останься я у йездов еще на час, было бы куда больнее, — легко отозвался Ракио. — Это всё ерунда. — Он осторожно протянул руку и взъерошил волосы Горгида. — С твоей стороны очень мужественно — идти меня спасать. Я знаю, ты не воин по природе. — И прежде чем Горгид успел что-либо ответить, добавил: — Но как ты нашел?

— По твоему подарку. — Горгид показал Ракио его браслет. Голубое сияние уже погасло, однако Горгид рассказал о магии Толаи.

— Магия любви сильнее, — сказал Ракио. С легкостью прирожденного наездника он наклонился с седла, чтобы обнять грека.

— Да хватит вам миловаться, — проворчал Виридовикс.

Память о поцелуе Ракио заставила его говорить грубее, чем он намеревался. Виридовикс слишком любил женщин для того, чтобы поцелуй мужчины мог взволновать его. Но кельт, к своему глубочайшему удивлению, обнаружил, что это не вызвало у него отвращения.

— Посмотрите лучше вон туда, — добавил кельт, показывая на лагерь йездов. — Они уже пришли в себя. Быстро же они очухались. Лично я не вижу в этом ничего хорошего.

Крики и стоны раненых затихали. До беглецов доносились четкие приказы командиров. Повернувшись, чтобы посмотреть, что происходит в лагере йездов, Горгид увидел, как первые всадники уже бросились в погоню. Их черные силуэты четко выделялись на фоне костров. Грек проклял себя за то, что плохо разогнал лошадей, но Виридовикс оборвал его покаянные излияния:

— У тебя не было на это времени! Да и в любом случае сожаления сейчас бесполезны.

Йезды знали местность куда лучше, чем беглецы; расстояние между преследователями и преследуемыми быстро сокращалось. Стрела запела где-то неподалеку, ударившись о камень. За этим шальным выстрелом скоро последуют другие, и, возможно, они окажутся более меткими.

Виридовикс прикусил губу:

— Эти свиные рыла скоро догонят нас. Боюсь, их жатва будет кровавой.

— Ну так что — на холм? — спросил Горгид. Они договорились, что укроются в мертвом городе в случае крайней нужды. Но грек от души надеялся, что до такого не дойдет. — Мы будем заперты там, как в ловушке.

— Знаю, знаю, — ответил кельт. — Выбирать не приходится. У тебя ведь нет идеи получше? В степи они наверняка настигнут нас, и тогда нам крышка. В руинах мы, по крайней мере, сможем обороняться. Трудненько будет йездам выковырять нас оттуда. А может быть, мы отыщем там какой-нибудь выход. Знаю, это один шанс из сотни, но уж лучше один, чем ни одного.

Совсем недавно Горгиду довелось видеть, как йезды очутились в ловушке, когда попались в таких же руинах. Он знал, как малы их шансы на спасение. Но ведь некоторые из йездов действительно спаслись! А без прикрытия им не оторваться от преследователей. В этом Виридовикс прав.

Грек резко дернул за поводья, поворачивая к руинам мертвого города. Остальные уже поднимались на холм. Судя по крикам, раздававшимся позади, йезды заметили этот маневр.

Беглецы осадили лошадей. Тихим шагом они поднимались по осыпающимся склонам холма — те становились все круче. Минто, у которого были самые тяжелые доспехи, спешился и повел лошадь в поводу. Остальные вскоре последовали его примеру.

Ракио держался рядом с Внридовиксом. Продираясь сквозь колючие кусты и груды битого кирпича, кельт внимательно смотрел себе под ноги и мало обращал внимания на происходящее рядом.

Наконец Ракио задел его локтем. Кельт обернулся. Даже в бледном, мерцающем свете звезд Виридовикс разглядел смятение на лице молодого горца.

— Зачем ты здесь? — спросил ирмидо. Он говорил тихо, чтобы Горгид и Минто не слышали. — Я думал, ты — мой враг.

Услышав эти странные слова, Виридовикс изумленно уставился на Ракио.

— Расскажи-ка, дружище, как тебе пришла в голову такая дурацкая мысль?

— Ведь ты жил с Горгидом целый год. — Ракно удивлялся, что ему приходится объяснять столь очевидные вещи. — А я отнял его у тебя.

Кельт подавился диким хохотом. Единственное, что помогло ему сдержаться, был страх выдать их убежище йездам.

— Ох, какой же ты дурак! Конечно, я целый год вел с твоим греком серьезные беседы. Нет и не будет друга лучше, чем Горгид, хотя в споре он сущая чума. Но первый же парень, который подойдет ко мне ближе, чем я позволю, останется без своей глупой башки, которую я ему откручу.

— Ты не шутишь? — Настал черед Ракио удивляться. — Мне так жаль тебя!

— Почему тебе жаль его? — спросил Горгид. Ракио забыл понизить голос.

— А, ерунда, — отозвался Виридовикс. — Лучше молчи. Лезем выше. Нас догоняют. Йезды будут здесь очень скоро.

Грек оглянулся… и замер, ошеломленный. Враги обогнули холм и понеслись на восток. Судя по тому, что они кричали, им казалось, будто они настигают беглецов. Невероятно! За кем они гонятся? Впереди никого не было.

Минто сказал что-то на языке ирмидо. Ракио перевел:

— Они свихнулись очень вовремя. Но почему?

Вопрос был чисто риторическим; однако вскоре последовал и ответ.

Чей-то тонкий голос произнес с вершины холма:

— Подойдите ко мне, друзья мои.

Горгиду показалось, что фраза прозвучала по-гречески. Услышав приглушенные восклицания своих друзей, он понял, что они тоже слышали голос. Изумленный Виридовикс что-то отвечал на своем мелодичном кельтском наречии.

Но на каком бы языке ни обращался к ним таинственный голос, никому и в голову не пришло ослушаться. Они повиновались призыву так радостно, словно он исходил от их любимого дедушки. Они быстро привязали лошадей к деревьям и, помогая друг другу, взобрались на вершину холма.

Развалины глинобитных домов делали этот холм очень похожим на место неудачной засады йездов, разоблаченной Толаи. Но эти руины выглядели еще более мрачными, потому что их не освещало пламя костров.

И снова прозвучал таинственный голос:

— Идите же сюда.

Спотыкаясь, беглецы миновали рыночную площадь и приблизились к жалкой хижине. Это было маленькое, приземистое строение из кольев и веток, приваленных к наполовину рухнувшей ограде.

И тут в темноте они различили наконец какое-то смутное движение. Полуобнаженный человек выбрался из хижины на четвереньках. Затем он с трудом поднялся на ноги и поднял левую руку в благословляющем жесте. Этот жест был незнаком Горгиду и Виридовиксу, но Ракио и Минто тотчас ответили на него.

— Во имя Великих Четырех приветствую вас, четверых.

Каким образом этот человек сумел разглядеть, сколько их? Глаза отшельника были неподвижны — этот человек был слеп.

Удивительный отшельник поразил Горгида так, что на мгновение врач замер, лишившись дара речи. Дряхлый слепец — самый старый из всех людей, кого доводилось видеть греку, — был невероятно худ, кожа западала между ребрами, а белая как снег борода спускалась ниже колен. Лицо старика было когда-то очень красивым. Он и теперь был по-своему красив, похожий на старого, иссохшего от голода сокола.

Пока Горгид изучающе разглядывал внешность таинственного незнакомца, Виридовикс заглянул сразу в суть:

— Это друид! — убежденно сказал кельт. — Это святой и жрец. Я таких еще не встречал. — Поклонившись, он обратился к отшельнику, и в голосе Виридовикса прозвучало глубочайшее почтение: — Это ты обманул йездов и спас нас от преследователей?

— О, то были просто призраки, мои создания, — ответил отшельник. Он отвечал не словами, но кельт без труда понял его. Губы старика не шевелились.

Виридовикс изумился, когда отшельник, в свою очередь, низко поклонился ему, а затем уставился ему прямо в лицо неподвижным пустым взглядом. Сознание кельта уловило:

— Я нарушил обет невмешательства в судьбы мира. Я сделал это ради тебя. Твое предназначение слишком велико, твоя судьба слишком значима. Нельзя допустить, чтобы их уничтожила какая-то случайная схватка.

Теперь уже все смотрели на Виридовикса: ирмидо — с недоумением, Горгид — оценивающе. Свет истины яркими лучами исходил от старика, окутывая его почти зримо.

— Я? — запротестовал Виридовикс. — Но ведь я всего лишь бедный одинокий кельт. Я пытаюсь остаться в живых, вот чем я занимаюсь всю дорогу. Сейчас мне следует поблагодарить тебя за то, что мне удалось это в очередной раз. Не хвали меня напрасно.

— О каком предназначении ты говоришь? — вмешался Горгид. Виридовикс очень не вовремя впал в самоуничижение. Впервые за все время разговора отшельник заколебался:

— Я не в состоянии ответить тебе. Я и сам не очень отчетливо вижу его судьбу. И исход ее не определен. Другая сила, чужая магия затуманивают мое зрение. Исход колеблется, как птичье перо на ветру. Но без этого чужеземца нас всех ожидает только одно: гибель. Вот почему я решил вмешаться в судьбы людей. Сегодня я спас половину из того целого, что необходимо для победы Жизни над Смертью.

— Вот истинный друид! — сказал Виридовикс. — Он говорит больше, чем хочет сказать. А ваши оракулы тоже так делают, а, грек?

— Да, — отозвался Горгид. Он уловил нервную дрожь в насмешке галла.

Ракио заговорил на языке ирмидо. Обладая даром понимать чужую речь, отшельник не нуждался в переводе. Горгид разобрал только несколько слов; одно из них было «учитель» — традиционное обращение к жрецу Четырех Пророков. Грек нетерпеливо ждал ответа отшельника.

— Этот холм — моя цитадель в море зла и соблазна. Я ушел сюда, когда в эти земли хлынули йезды, — пояснил старец. — В уединении я отыскиваю тропу, по которой Четверо ведут праведных к свету вечной жизни. Но я потерпел поражение. Вера моя пошатнулась, когда убийцы обрушились на Макуран с запада. Они обратили в пепел мою землю, залили ее кровью. Часто погружался я в горестные раздумья. Зачем мне влачить земное существование перед лицом столь жестоких бедствий? Как было бы легко оставить эту бренную плоть и наслаждаться забвением! Однако теперь я знаю, зачем я дожил до нынешнего дня.

Отшельник потянулся к Виридовиксу, желая обнять его. Кельт сделал над собой усилие, чтобы не шарахнуться от этого живого скелета. Кроме того, подумал Виридовикс, святой человек, вероятно, не мылся с тех пор, как избрал своей обителью мертвый город.

Но хуже всего было другое. Прикосновение старика передало кельту чувство непоколебимой уверенности в том, что судьба его действительно уже определена. Этого Виридовикс страшился больше любой битвы, ибо предопределенность отнимала у него свободу выбора.

Кельт отпрянул от старика так поспешно, что тот пошатнулся и едва не упал. Минто поддержал отшельника, наградив кельта гневным взглядом.

— Прошу прощения, — нехотя сказал Виридовикс, — но нам пора в путь. Йезды обмануты, все в порядке, так что — вперед!

Спутники кельта начали было соглашаться с ним, но святой отшельник вздрогнул так сильно, что Виридовикс испугался: не рассыпался бы древний старец на кусочки. Однако отшельник только стиснул руку кельта с неожиданной силой:

— Вам нельзя сейчас уходить! Негодяи рыщут вокруг! Если вы уйдете, они схватят вас и уничтожат. Этого нельзя допустить. Останьтесь здесь и переждите, а потом возвращайтесь к нашим друзьям.

Слова отшельника сразу убедили Минто и Ракио. Виридовикс с молчаливой мольбой взглянул на Горгида, но тот пожал плечами.

— Кем бы ни был этот человек, — убежденно сказал грек, — он очень мудр. Его магия обманула йездов. Осмелимся ли мы предположить, будто он не знает, о чем говорит?

— Не осмелимся, — вздохнул кельт. — Но как бы я хотел уйти отсюда!

Знать бы, что ожидание растянется на четыре дня! В таком случае и Горгид, пожалуй, рискнул бы отправиться в путь, пренебрегая опасностью.

Ракио откровенно забавлялся, дразня грека: он проводил время с Минто и делал вид, что снова привязался к человеку, с которым был некогда близок. С ирмидо Горгид не чувствовал себя легко.

Виридовикс не мог составить Горгиду хорошей компании. Кельт погрузился в мрачные раздумья над словами отшельника о его судьбе. Теперь он переходил от мрачного настроения к необузданному гневу и то сидел в молчании, то рычал, бросая вызов всему свету.

Оставался только отшельник. Этот человек был так же ослеплен своей верой, как самые фанатичные из видессианских жрецов. Из разговоров с отшельником грек узнал о культе Четырех Пророков даже больше, чем хотел. Как Ракио и Минто, отшельник никогда не упоминал имени Бога, считая Его святость слишком чистой, чтобы загрязнять ее словами, но он мог бесконечно рассуждать о Четырех Пророках, их аспектах, атрибутах, поступках и речах. У Горгида не было под рукой табличек, и он пытался запомнить как можно больше из рассказов святого человека.

В первый же вечер на холме грек спросил отшельника, как его зовут, — нужно же как-то к нему обращаться! В ответ отшельник растерянно моргнул. Впервые он выглядел как простой смертный.

— Ты знаешь, — вымолвил он наконец, — у меня, конечно, было какое-то имя… но я забыл его.

Похоже, он не имел ничего против того, чтобы Горгид последовал примеру Ракио и именовал его «Учитель».

Отшельник в ужасе отверг угощение — грек и его товарищи пытались кормить его тем, что возили с собой, то есть сушеным мясом. В своем аскетическом рвении он питался только ягодами и корешками съедобных растений, которые выкапывал из земли. Воду он добывал в одном из колодцев мертвого города. Эта вода была теплой и мутной. Из-за нее у всех четырех гостей святого старца начался страшный понос.

— Ничего удивительного, что наш святой мудрец такой тощий, — ворчал Виридовнкс, в очередной раз отправляясь в кусты. — На такой еде я помер бы через неделю. И то диво, что мы до сих пор не изошли на дерьмо.

Несмотря на все эти неудобства и напряженное ожидание, кельт не стал уговаривать своих друзей покинуть отшельника прежде, чем тот отпустил их, сказав, что теперь им больше не грозит опасность.

В первые два дня йезды постоянно кружили возле холма. С одним из отрядов был колдун в красном плаще. Сердце Горгида сжалось, когда он увидел, как тот выкрикивает заклинания. Но и колдун ничего не заметил и спокойно проехал мимо холма.

Когда святой отец наконец заявил, что путники могут смело уходить, грек почувствовал себя помилованным прямо на эшафоте. Подобно тюремщику, который отпускает освобожденных заключенных напутствием не совершать новых преступлений, святой отец предупредил своих невольных гостей:

— Поезжайте прямо к армии ваших товарищей, к их главным силам, и тогда все будет хорошо. Но не сворачивайте в сторону! Если вы уклонитесь с прямого пути, вас ждет гибель.

— Мы и так не стали бы уклоняться, — заметил Ракио, когда холм остался далеко позади. — Здесь так плоско. Куда еще ехать в сторону? Развлечений слишком мало!

Возможно, думая об одном из них, он подмигнул Минто. Горгид стиснул зубы и сделал вид, что ничего не заметил.

Найти армию аршаумов оказалось нетрудно — безошибочным проводником служили следы войны: раздувшиеся под паляшим солнцем трупы людей и лошадей, заваленные грязью оросительные каналы, полуразрушенная конюшня, брошенные вещи — сломанный лук, стоптанные сапоги, богатый ковер, видимо, слишком тяжелый для того, чтобы тащить его с собой.

Всадники погоняли лошадей, как только могли. Аршаумы, не обремененные больше своими ненадежными союзниками, двигались с большой скоростью. На всем пути беглецы не встретили йездов, если не считать нескольких всадников, мелькнувших вдали.

— Ты был прав, — признал Виридовикс, обращаясь к Горгиду, — святой друид знал, о чем говорил. Однако мы можем еще долго проплутать по степи в поисках Арига.

На следующее утро уверенность в мудрости отшельника была на миг поколеблена. Впереди показалась туча коричневой пыли, предупреждая о приближении с юга большого отряда всадников. На беду беглецы находились посреди пустыни, в которую превратились некогда зеленые пашни Страны Тысячи Городов после уничтожения оросительных каналов. Спрятаться было негде.

— К оружию! — крикнул Виридовикс, выхватывая меч из ножен. — Продадим свои жизни подороже!

Минто обнажил саблю — красивое оружие с золотой насечкой на рукояти — и похлопал по петле, прикрепленной к седлу с правой стороны.

— Жалеет, что потерял копье, — перевел Ракио и, дразня Горгида, добавил: — Это было довольно длинное копье.

— Чтоб чума взяла Минто с его копьем и тебя вместе с ними, — сердито буркнул грек. Пот стекал на оплетенную кожаными ремнями рукоять римского меча. Горгид держал гладий привычно, как хирургический нож, — он успел привыкнуть к оружию.

При виде приближающегося отряда Горгид не мог не поддаться отчаянию. Эту схватку они могут только проиграть. Вздымая клубы пыли, на четверых путников надвигались воины в доспехах, вооруженные копьями.

К удивлению грека, Виридовикс испустил громкий радостный вопль и с лязгом вложил меч в ножны.

— Протри глаза, — сказал он греку, — да разве зто йезды?

— Нет, клянусь собакой!

Следом за Ракио и Минто Горгид пришпорил коня. Ракио сразу узнал в приближающихся воинах эрзерумцев.

— Это отряд Грашвила из Гуниба.

Виридовикс продолжал кричать и приветливо размахивать руками в знак добрых намерений. Но тяжелое предчувствие охватило кельта. Он слишком хорошо помнил, какой страшной клятвой приковал себя Грашвил к армии аршаумов. Если владыка Гуниба решил предать Арига, то оставит ли он в живых свидетелей, которые могут рассказать об этом?

Кельт не стал снова обнажать меча, однако на всякий случай убедился, что он легко выходит из ножен. Его тревога только усилилась, когда передовые солдаты Гуниба едва не затоптали его и его товарищей, несмотря на все приветственные крики.

И только когда эрзерумцы наконец остановились, он смог разглядеть их измученные лица, служившие резким контрастом угрожающему виду. Почти всех качало в седлах от усталости, глаза покраснели от постоянного недосыпания. Горцы были покрыты пылью с головы до ног — должно быть, они шли издалека. Свежие раны были кое-как замотаны нечистыми тряпицами. Мухи жужжали над ними, привлеченные запахом крови, сочившейся из-под повязок. Многие даже не отгоняли насекомых — на это не оставалось сил.

— Они разбиты! — изумленно проговорил кельт и поискал глазами позолоченную кольчугу Грашвила. — Где же ваш командир?

— Мертв, — спустя мгновение выговорил горец, к которому обратился Виридовикс. Он понимал хаморский язык с большим трудом.

— Пусть ему улыбнутся боги, когда он встретит их в конце долгого пути! — от души сказал Виридовикс. — Кто же командует?

Вперед выехал Вартанг. Он глядел на Виридовикса мутными от боли и усталости глазами.

— Здесь командую я, — проговорил он. Но в его голосе не звучало властности. Сейчас он совсем не походил на того решительного воина с вызывающими манерами, который вышел из крепости Гуниб навстречу армии Арига. Его борода лохматой копной падала на кирасу, покрытую копотью и кровью. Посередине виднелась вмятина. Пышного плюмажа не было на шлеме. Вартанг едва держался на ногах. Его глаза невидяще глядели куда-то вдаль. Он почти не замечал Виридовикса.

Кельт понимал, что эрзерумцы претерпели нечто худшее, нежели обычное поражение.

— А как же твоя клятва Аригу? — зарычал кельт. Он надеялся, что жестокие слова помогут вернуть к жизни этого сломленного человека. — Вы удрали! Вы бросили его! Чего же стоят все ваши красивые слова?

Вартанг проговорил безжизненным тоном:

— Мы не нарушали клятвы. — Он поднял голову, на миг преодолев усталость, и впервые за все это время его глаза встретили взгляд кельта. Голос Вартанга окреп: — Сам Ариг и его жрец Толаи освободили нас. Армия начала разваливаться.

— Расскажи нам всё, — попросил Виридовикс.

История сказалась ужасающе простой. Невиданное число йездов набросилось на армию Арига с юга. Как обычно, они наносили быстрые удары, тревожа аршаумов, и тотчас отступали. Это были лучшие воины; пленный йезд похвалялся, что сам каган Вулгхаш лично отбирал солдат для своей армии.

Несмотря ни на что, Ариг удерживал позиции и даже разбил левое крыло йездов, прижав его к одному из притоков Тиба.

— Он опытный и умный военачальник, — добавил Вартанг. Постепенно он все больше оживлялся. Но затем страшное воспоминание вновь омрачило его лицо. — И тогда… появилось пламя.

Виридовикс напрягся.

— Что? — вскрикнул он, вздрагивая. Внезапно он ощутил острую боль в ладонях и с трудом разжал кулаки — ногти впились в кожу. Описание длинных языков огня, окружавших воинов, было излишним — Виридовикс слишком хорошо помнил страшную магию Авшара еще по сражениям в Пардрайе. Однако из повествования Вартанга явствовало, что Ариг ощутил на себе не всю силу этого чудовищного заклинания.

— Наши шаманы изо всех сил пытались подавить их боевую магию, и в конце концов им это удалось, но было слишком поздно. Исход битвы был предрешен. Тогда ваш аршаум-вождь позволил нам уйти. Благодарение богам, он успел перемолоть достаточно йездов, чтобы те дважды подумали, прежде чем пуститься за нами в погоню.

— Прости, но я думаю, что вам повезло, — сказал Виридовикс. — Будь там сам Авшар, а не его колдуны, вы остались бы на том поле навсегда.

— Может, и так, — не стал отпираться Вартанг.

Несколько эрзерумцев вспыхнули от гнева при одном только предположении, что их разбили не самые лучшие воины. Но большинство были настолько измотаны, что отнеслись к словам Виридовикса с полным безразличием.

— Все, чего я хочу, — это снова увидеть наш Гуниб. Я рад, что встретил вас. Ни один меч не будет в нашем отряде лишним.

Когда Горгад и Ракио перевели слова Вартанга своим товарищам, настала тишина. Все четверо переглянулись. Конечно, безопаснее всего было бы уйти в Гуниб с этим хорошо вооруженным отрядом. Но они не могли забыть последних слов отшельника: если они сойдут с прямого пути, их всех ждет гибель.

Однако в конце концов вовсе не прорицание святого старца заставило Виридовикса принять решение:

— Я зашел слишком далеко, чтобы сейчас повернуть назад.

— Я тоже, — поддержал его Горгид. — Будь что будет. Не знаю, что ждет нас впереди, беда или победа, но там — моя судьба, и я хочу пройти по своему пути до конца.

Вартанг наконец сбросил оцепенение.

— Безумцы! — закричал он. — Там — только смерть! Вы подохнете со стрелой в кишках, и это проклятое солнце выбелит ваши кости.

Вартанг закричал что-то по-васпуракански. Внезапно Минто коротко и резко кивнул, а затем негромко заговорил с Ракио. Из того немногого, что разобрал Горгид, грек понял, что Минто повторяет доводы Вартанга. Ракио молча слушал; на его лице появилось неуверенное выражение. Наконец он что-то ответил. Минто сжал губы. Тогда Ракио перешел на видессианский язык:

— Я считаю безумием забыть слова святого отшельника. Мой путь — на юг. Отшельник — провидец, его дар — от Четырех! Я повинуюсь ему.

Увидев, что Ракио не переубедить, Минто крепко и нежно обнял его на прощание, а затем отделился от маленького отряда, чтобы слиться с солдатами Гуниба.

Вартанг прикоснулся ко лбу сдвинутыми кулаками, салютуя оставшимся.

— Желаю удачи! Вряд ли она ждет вас впереди — но…

А затем махнул рукой своим усталым солдатам, и колонна снова двинулась на север. Эрзерумцы уходили домой. Веселый перезвон уздечек и кольчуг странно звучал в эту печальную минуту. Вскоре Минто скрылся из глаз, окутанный тучами пыли.

Ракио еле слышно вздохнул.

— Мне будет его недоставать, — сказал он. И быстро покосился в сторону Горгида, чтобы увидеть, как он отреагирует на эти слова.

От Виридовикса не ускользнула его игра. Кельт грозно надвинулся на Ракио.

— Может, хватит играть в кошки-мышки? Прикончи бедного парня или оставь его в покое.

— Почему бы тебе не заткнуться, Виридовикс? — рявкнул Горгид, покраснев до корней волос.

Рассмеявшись, Ракио искоса поглядел на кельта.

— Ты уверен, что не ревнуешь? — И добавил более серьезно: — Неужели я должен был назвать Минто все причины, по которым я остался с вами? Зачем причинять человеку лишнюю боль?

Заставив этими словами своих спутников замолчать, Ракио направил лошадь к тропе, по которой шли солдаты Вартанга. Его товарищи молча следовали за ним. Ни один не смотрел другому в глаза.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДВЕРЬ В ГОРАХ И ДВА МЕЧА

Глава девятая

Монеты звякнули в ладони Марка.

— Четыре с половиной, — пояснил Тамасп. — Один золотой за месяц работы в моем караване, остальное — твоя доля от прибыли.

Два золотых были отчеканены в Йезде: хищная пантера в прыжке и какие-то непонятные трибуну слова. Остальные монеты были видессианские. В Макуране сохранилось еще старое имперское золото — высокого качества.

— Мы заработали бы больше, не выбери ты южную дорогу, — заметил Гай Филипп.

Тамасп скорчил кислую гримасу.

— Прибыль тоже могла быть выше, — заявил он.

В междуречье Тиба и Тубтуба торговец выручил бы куда больше, нежели в оазисах пустыни, но вторжение йездов почти полностью парализовало торговлю в Стране Тысячи Городов.

Караванщик крепко обнял по очереди обоих римлян.

— Вы уверены, ублюдки, что не останетесь со мной, покуда я снова не двинусь в путь?

— На целых два месяца? — Марк отрицательно покачал головой. — Вряд ли.

— Не то чтоб я тревожился о вас больше, чем о том, чтобы испортить воздух, — проговорил Тамасп, хмурясь и тем самым выдавая лживость своих грубых слов. — Однако у двух всадников в земле йездов возможности уцелеть не больше, чем у двух яиц перед приготовлением яичницы.

— Вообще-то мне кажется, что нам как раз лучше отправиться в путь вдвоем, — ответил караванщику трибун. — По крайней мере, мы не будем привлекать к себе внимание кочевников так, как этот твой бродячий сумасшедший дом.

Пока караван еще находился недалеко от Амориона, йезды роились вокруг путников, как стая злых мух. В те дни отколоться от каравана было равноценно верной гибели, и Тамасп смело мог не угрожать дезертирам немедленной смертью. Охотников остаться один на один с йездами не находилось.

Несколько позднее римляне могли бы легко сбежать от Тамаспа, если бы только захотели. Но к тому времени они успели не раз разделить смертельную опасность с другими охранниками каравана в жестоких, отчаянных схватках; провели немало ночей в караулах, в бесконечных разговорах у походных костров. Тревоги и трудности кочевой жизни привязали римлян к каравану Тамаспа сильнее самых крепких цепей. Так легко бросить и забыть незнакомцев; куда труднее расставаться с друзьями.

И вот, подумал Скавр, теперь мы в самом сердце Йезда — и всё из-за нашей дурацкой преданности Императору. Странно. И, если вдуматься, не слишком справедливо.

Тамасп обменялся горячим рукопожатием с Гаем Филиппом и своей здоровенной ручищей хлопнул Марка по спине. Как всегда, трибун постарался не качнуться от этого своеобразного выражения привязанности и, как всегда, покачнулся.

— У вас обоих мозги как у глупых ослов, коли вы решились на такое дело, но я все равно желаю вам удачи. Уцелеете — встретимся!

После чего караванщик повернулся к римлянам спиной. Отныне они были для него уже в прошлом.

Они вывели своих лошадей из сарая, скрывающегося в глубокой тени, которую отбрасывали высокие горы Машиза. Солнце еще ярко пылало на небе, но от высоких скалистых пиков Дилбата на город уже легли густые тени. В своем роде это было благословением в знойном климате Йезда. По сравнению со здешним пеклом жара центрального плато Видесса могла показаться приятной прохладой.

— Ну а теперь что? — осведомился Гай Филипп. — Лично я хочу убраться отсюда как можно скорее. Если Тамаспу так нравится в Машизе, он может оставаться тут хоть навеки.

Марк медленно кивнул. Машиз странно тревожил его. На город опускалось все больше теней, и падали они не только с гор.

Трибун осмотрелся по сторонам, пытаясь определить причину своего беспокойства. Тревогу вызывали не здания, в этом Марк был уверен. Глаза уже привыкли к башням с остроконечными луковками и винтовыми лестницами; стрельчатым аркам, более высоким, чем двери, расположенные в их проемах; квадратным колоннам, покрытым геометрической мозаикой…

Машиз казался трибуну фантастически странным городом. Однако само по себе градостроительное искусство макуранцев выглядело для римлянина всего лишь чужим и непривычным. В архитектуре как таковой Марк не усматривал ничего жуткого и дьявольского.

Иезды захватили Макуран всего два поколения назад. От природы кочевники не были строителями. Тем не менее они успели наложить на облик Машиза свое клеймо, отпечаток — если можно так выразиться — своего стиля. Любопытно, как же выглядел этот несчастный город, когда только что пал под натиском захватчиков?

Казалось, нет квартала, где не нашлось бы по крайней мере одного разрушенного здания. Каждый второй дом, на взгляд Марка, нуждался в ремонте. В самом воздухе Машиза явно застыла гнетущая атмосфера разрухи и заброшенности. Вероятно, в этом ощущении и крылась причина подавленного настроения Скавра.

Впрочем, помимо этой причины имелась и другая. Среди разрушенных зданий больше всего было поруганных святынь и храмов, посвященных Четырем Пророкам. К исконной религии Макурана йезды проявляли такую же жестокость, как и к вере Фоса.

Из множества храмов Четырех Пророков уцелели лишь два. Оба здания, небольшие и довольно непритязательные на вид, некогда были, вероятно, частными особняками.

У самой стены Машиза находился еще один храм, когда-то посвященный Четырем, — величественная пирамида из великолепного красного гранита. Вне всяких сомнений, то был макуранский эквивалент Собора Фоса в столице Видесса.

Однако йезды превратили главную святыню Четырех в место поклонения своему темному божеству. Искусно изваянные барельефы, некогда покрывавшие стены пирамиды, были бесжалостно сбиты и изуродованы, а прямо поверх них грубо начерчены двойные молнии Скотоса.

Над зданием поднимались клубы густого бурого дыма. Когда порыв ветра донес до римлян едкий запах, Марк и Гай Филипп закашлялись.

— Ошибиться невозможно. Мясо, вот что это такое, — мрачно сказал старший центурион.

A жители Машиза, подумал Марк, видят это бурое облако ежедневно. Ничего удивительного, что они так запуганы.

При виде римлян макуранцы прятались в глубокие тени у стен и оттуда поглядывали на чужеземцев краешком глаз, негромко переговариваясь между собой. Ничего удивительного, что гордый, независимый Тамасп большую часть своей жизни проводит в странствиях.

В Машизе безраздельно царствовали йезды, самоуверенные и наглые, как всякие захватчики. Пешими и конными они двигались прямо по середине улицы, ожидая, чтобы всякий встречный убирался с их пути.

Впервые в жизни римляне увидели жрецов Скотоса. Те казались отвратительной и страшной пародией на служителей Фоса. Они носили плащи цвета засохшей крови — вероятно, для того, чтобы кровь жертв, приносимых Скотосу, не была видна на одежде. На груди у них красовалось черное изображение божества, а волосы их были выстрижены в двойные молнии.

Местные жители кланялись каждый раз, когда красные жрецы проходили мимо; даже йезды, казалось, чувствовали себя далеко не столь уверенно в их присутствии.

К облегчению Марка, на рыночной площади Машиза путников встретило нечто похожее на нормальную городскую жизнь. Крики торговцев, разложенные на продажу товары, толпы покупателей и купцов — эта столь обычная для любого большого города картина несколько ободрила римлян. Марку не нужно было знать макуранский язык, чтобы понять: вот этот покупатель считает, что мясник обжуливает его; тот хочет поторговаться с продавцом шерсти, даже если препирательство займет целый день.

Марк поначалу боялся, что ему придется объясняться на пальцах, но большинство торговцев знали по-видессиански несколько слов: числа, «да», «нет» и пару-другую достаточно красноречивых ругательств и жестов, которыми можно сдобрить «да» и «нет».

Скавр купил круг твердого желтого сыра, большую жесткую ячменную лепешку, тесто и маленькую походную жаровенку, на которой можно в пути печь лепешки. Потом приобрел целый мешочек васпураканскнх булочек, выпеченных из сладкого теста с миндалем и присыпанных маковым зерном.

— «Яйца принцев», — усмехнулся булочник, завязывая мешочек веревкой. Марку уже приходилось слышать эту шутку, но он счел своим долгом громко захохотать. Этот смех, кстати, снизил цену за булочки на несколько медяков.

— Что-нибудь еще нам нужно? — спросил он Гая Филиппа.

— Новую флягу, — ответил старший центурион. — Моя течет. Может, удастся хотя бы запаять ее. Потеря воды запросто укокошит тебя в этом пекле. Не стоит спешить без особой нужды.

— Тогда давай поищем лудильщика или медника.

К своему удивлению, Марк не видел на площади ни одного лудильщика — обычно те всегда бродили в рыночной толчее. А булочник не понимал Марка, когда тот спрашивал его о лудильщиках, — познании макуранца в видессианском на это уже не хватало.

— Похоже, здесь лудильщиков нет. Что ж, сойдет и медник.

Квартал медников находился недалеко от рыночной площади. Римляне двинулись вверх по узкой улице, как вдруг до них донесся шум драки. Слышали его и местные жители, однако никто из них не обратил на это ни малейшего внимания.

Свернув в тесный переулок, Скавр и Гай Филипп увидели, как какой-то мужчина, прижавшись спиной к глинобитной стене, отчаянно вращает дубинкой в попытке отогнать наседавших на него бандитов.

Друзья переглянулись.

— Ну что, может, нам сравнять силы? — спросил Марк. Не дожидаясь ответа, он вскочил в седло.

Гай Филипп уже карабкался на своего коня. Сейчас у старшего центуриона была лошадка получше, чем бедный серый коняга. Это был крепкий гнедой жеребец с белым пятном на лбу.

Услышав громкий цокот копыт, один из бандитов тут же удрал. Другой метнул в трибуна длинный кинжал, но в спешке промахнулся. Лошадь Скавра железными подковами втоптала его в пыль.

Третий бандит замахнулся на Гая Филиппа булавой с железными шипами. Старший центурион отразил нападение своим гладием и точным выпадом вонзил меч в горло негодяя.

Последний из нападавших прыгнул на центуриона сзади и попытался стащить его с седла, однако тут незнакомец пришел на помощь своим неожиданным спасителям. Метнувшись вперед, он обрушил дубинку на шею бандита.

Марк бросился было в погоню за тем, который удрал в самом начале, но тот уже затерялся в лабиринте узких улочек и переулков, совершенно незнакомых трибуну.

Когда Марк вернулся, спасенный наклонился над оглушенным бандитом. Вытащив из-за пояса короткий меч, он откинул голову побежденного назад и перерезал ему горло. Эта скорая и беспощадная расправа заставила Скавра нахмуриться, однако трибун тут же подумал, что бандиту, вероятно, повезло. Мгновенная смерть куда лучше правосудия йездов. О том, что представляет собой это правосудие, Марк старался вообще не думать.

Незнакомец низко поклонился сначала одному римлянину, потом другому. Он был примерно одного возраста с Марком и почти такого же роста, как трибун, но гораздо более худощав. У него было длинное сухое лицо, впалые щеки, глубоко посаженные, запавшие глаза, темные и мрачные. Поклонившись еще раз, он произнес фразу на макуранском языке.

Марк знал на этом языке достаточно, чтобы объяснить, что не понимает. Без особой надежды на успех трибун задал другой вопрос:

— Вы говорите по-видессиански?

— Немного. — Акцент незнакомца звучал резче, чем у Тамаспа. — Позволено ли знать имена спасителей?

Римляне переглянулись, пожали плечами и назвались.

— Я — должник навсегда, твой и твой. Мое имя — Табари.

Незнакомец произнес это таким тоном, словно римляне непременно были должны знать, кто такой Табари. Марк сделал попытку изобразить глубокое душевное потрясение. Гай Филипп просто издал неопределенный звук.

Как раз в этот миг появился отряд лучников. Солдаты бежали так быстро, как только могли. Видимо, кто-то, в конце концов, дал стражникам знать о неравной схватке.

Командир йездов увидел труп бандита, плавающий в луже крови, и что-то рявкнул. Солдаты мгновенно наставили стрелы на римлян и Табари. Скавр и Гай Филипп замерли, боясь сделать неловкое движение, которое могло быть неправильно истолковано.

Табари уверенно шагнул вперед и проговорил несколько фраз на языке йездов. Городские стражники опустили оружие так поспешно, что один из них даже выронил стрелу. Их командир низко поклонился.

— Я же сказал, я — Табари, — произнес незнакомец, обращаясь к своим спасителям. — Министр правосудия моего повелителя, великого кагана Вулгхаша.

Внезапно темные глаза Табари перестали казаться Марку просто мрачными. Сейчас они выглядели опасными.

Табари продолжал:

— Малая толика бесконечной благодарности — позвольте сегодня представить вас повелителю. Господин мой Вулгхаш — велик. Только он умеет по-настоящему оценить мужество и щедро наградить вас. Думаю: чтобы воздать вам по заслугам, моего влияния и богатства — мало. Я хочу, чтобы вы знали: моя признательность за спасение моей скромной жизни границ не имеет.

— Вулгхаш? О, это просто великолепно, черт подери! Вот чего нам только и не хватало! — проворчал Гай Филипп — по-латыни.

— Это слишком высокая честь для нас, — сказал Марк, изо всех сил пытаясь выразить вежливый отказ. — Мы простые солдаты… Как же мы при дворе…

— Мой господин Вулгхаш не требует, чтобы соблюдался строгий придворный этикет. Верьте: он будет рад наградить людей, которые спасли министра правосудия. Хотя они не подозревали даже, за кого заступаются. — Тут в голосе Табари послышалась ирония. Затем он снова заговорил с офицером отряда стражников, и тот опять поклонился. — Радзат проведет вас во дворец. Я бы сам проводил вас туда, но, жаль, у меня остались неотложные дела. Этот пес и его сообщники задержали меня. Ну что ж, увидимся вечером! До встречи во дворце, друзья мои.

— До встречи во дворце, — эхом отозвались Марк и Гай Филипп. В их голосах единодушно прозвучало уныние.

* * *

В отличие от дворцового комплекса Видесса, разбросанного по целому кварталу, резиденция владык Машиза помещалась в одном большом здании. Громадные каменные блоки, из которых оно было сложено, выглядели так, словно какие-то великаны вырвали их из самой толщи гор. Внимательно разглядывая мощные внешние стены дворца, Марк предположил, что в стародавние времена этот дворец был цитаделью.

Оказавшись за крепостными стенами, несколько йездов из отряда Радзата взяли за поводья коней и отвели их в конюшню. Зная, какой заботой кочевники обычно окружают своих коней, Скавр был уверен, что их лошадей ждет самый внимательный уход. Но это лишь усилило тревогу Скавра. Лошади будут находиться слишком далеко, а это только затруднит римлянам бегство (если дойдет до такого).

Радзат провел трибуна и старшего центуриона к входу во дворец. Привратник воззрился на них с откровенным отвращением. Это был макуранец — худощавый, темнокожий, изящный. Он был облачен в кафтан с золотыми серебряным шитьем. Из-под подола выглядывали бархатные туфли с серебряной оторочкой и золотыми застежками.

Его надменности, однако, не осталось и следа, когда Раздат объяснил, зачем явились сюда столь непритязательные гости. Грациозный, как кошка, слуга поклонился римлянам, затем распахнул дверь и крикнул, вызывая еще одного прислужника.

Тот немедленно появился и бойко заговорил с римлянами на своем языке. Марк беспомощно развел руками. Легкая презрительная улыбка снова тронула губы привратника.

— Пожалуйста, надлежит следовать за ним, — выговорил он по-видессиански, очень медленно и скрипуче, но вполне внятно.

Их провожатый знал только макуранский язык. Это, впрочем, не мешало ему болтать, не слишком заботясь о том, понимают ли его слушатели.

Римляне шли за ним по залу, пол которого был выложен зелеными мраморными плитами, отполированными почти до зеркального блеска. Свет факелов, горевших на стенах в позолоченных бронзовых гнездах, бесконечно дробясь, отражался в плитах пола.

Мягкие туфли слуги куда лучше были приспособлены к ходьбе по гладкой, скользкой поверхности, нежели солдатские сапоги римлян. Макуранец громко засмеялся, когда Гай Филипп поскользнулся и чуть не упал.

Макуранец отвел гостей в небольшой зал и усадил на диваны, набитые гусиным пухом и обтянутые мягкой замшей.

Слуги внесли сладости на серебряных подносах. Рот Марка наполнился легким привкусом слабых духов. За тяжелыми, богато расшитыми занавесями мелькали какие-то тени. Марк чувствовал себя мухой в липкой шелковой паутине.

Уже стемнело, когда тот же слуга возвратился, чтобы проводить гостей в тронный зал. У входа он передал своих подопечных пожилому макуранцу-евнуху, одетому в кафтан из почти прозрачного шелка. Этот слуга немного говорил по-видессиански.

— Будете приветствовать кагана Вулгхаша — можно обойтись без проскинезы. Поклон — этого довольно. — Дворецкий неодобрительно фыркнул при мысли о варварской простоте своего повелителя. — Каган все еще держится дедовских обычаев. Как будто обычаи кочевников, питающихся в пустыне ящерицами, чего-то стоят! — Макуранец фыркнул вторично. — Владыка даже позволяет своей старшей жене сидеть рядом с ним. — И фыркнул в третий раз, еще громче. Марк пропустил эту тираду мимо ушей. Тронный зал владыки Машиза был длинным и узким. Римские сапога непривычно утопали — почти вязли! — в толстом шерстяном ковре, пока оба римлянина шагали к далекому трону из слоновой кости. Кося глазами, Марк пытался найти Табари. Но в дрожащем свете огней каждый придворный казался копией сидящего рядом с ним соседа.

Зал был полон колеблющихся теней. В неверном, тусклом свете факелов и свечей куда отчетливее, чем на солнце, выделялись объемные барельефы на стенах за спинами вельмож Иезда. Резные украшения тронного зала были созданы в причудливом макуранском стиле, столь непохожем на тот лаконичный и строгий, что присущ видессианскому искусству. Один из барельефов изображал охотничью сценку: какой-то давно забытый макуранский царь убивает мечом дикого льва. На другом — коленопреклоненный пленник в одеянии Автократора Видессиан перед макуранским владыкой, конным и вооруженным. Глаза Марка стали круглыми от изумления.

За спиной трибуна еле слышно усмехнулся Гай Филипп:

— Интересно, что написали видессиане в своих хрониках об этом?

Когда римляне приблизились к трону, к ним подошел глашатай. С трудом воздев над их головами обе руки (слуга был ниже обоих сантиметров на пять), он выкрикнул какую-то фразу, сперва на языке Йезда, а затем — Макурана. Скавр уловил только имена — свое и Гая Филиппа. Грянули шумные рукоплескания. Несколько макуранских вельмож, увидев, что гости — чужеземцы, громко выкрикнули по-видессиански: «Хорошо сделано!»

В конце концов трибун нашел Табари. Тот сидел ближе к середине зала. Он и несколько других макуранцев кричали в знак приветствия громче и дольше, чем йезды.

Почти против воли Марк испытывал удовольствие. Он попытался думать о том, что многие из тех, кто сейчас рукоплещет ему, недавно командовали армиями, вторгшимися в Империю.

Глашатай подвел виновников торжества к тронам. Справа восседал сам каган. Его сиденье было выше и богаче украшено. Голову Вулгхаша венчала шапка, похожая на ту, что некогда носили макуранские владыки, оставшиеся жить лишь на барельефах дворцовых стен. Это был высокий, конический головной убор из жесткого белого войлока. Длинные полосы спускались с него почти до плеч. Белую шапку украшал вертикальный ряд нашитых на нее крупных драгоценных камней.

Марк с любопытством разглядывал Вулгхаша. Каган оказался смуглым человеком лет пятидесяти. Его густая борода, подстриженная прямоугольником, была понизана многочисленными нитями серебра. Суровое, даже жестокое выражение угловатого лица слегка смягчалось усталым взглядом умных глаз. Вулгхаш был очень широк в плечах и крепко сложен. Пожалуй, чуть-чуть полноват в поясе, но только чуть-чуть.

— Будь осторожен, — прошептал Гай Филипп. — Это человек, с которым лучше не связываться.

Скавр еле заметно кивнул. Гай Филипп в точности выразил то, что подумал он сам.

Глашатай велел римлянам остановиться у кромки ковра перед камнем, отполированным за многие столетия тысячами ног. Гости кагана низко поклонились. И снова раздались рукоплескания, которые стали еще громче, когда Вулгхаш сошел с трона и пожал им руки. Ладонь повелителя Йезда была тяжелой, сухой и мозолистой — рука воина. Затем каган крепко обнял обоих римлян.

— Вы спасли очень важного для меня человека, чем заслужили мою вечную дружбу, — произнес Вулгхаш. Его видессианский звучал столь же изысканно, как речь любого придворного Туризина. — Позвольте представить вам мою старшую жену Атоссу.

Он неспешно кивнул в сторону женщины, восседавшей на более низком троне. Внимание трибуна было полностью поглощено Вулгхашем. Марк едва заметил супругу владыки Йезда. Она была примерно того же возраста, что и каган, и все еще красива.

Женщина улыбнулась и заговорила на макуранском языке.

— Она извиняется за то, что не может поблагодарить вас на вашем языке, — перевел ее слова Вулгхаш.

Марк ответил первым же комплиментом, который пришел ему в голову:

— Передай ей, что она столь же добра, сколь и прекрасна.

Атосса царственно наклонила голову, принимая комплимент.

Марк тоже склонил голову. Мысли трибуна кружились в бешеном хороводе. Злейший враг Видесса — совсем близко. Человек, которого Авшар называет своим повелителем. Выдернуть из-за пояса кинжал, сделать лишь один быстрый выпад… Но Марк не двинулся с места. Предательство не в характере Скавра. Какой смысл сражаться с Авшаром, действовать его же методами — коварством и подлостью?

Чистое пение дудок прорезало зал. Все лица просветлели и оживились при этом звуке.

— К пиру все готово, — пояснил Вулгхаш.

Он протянул руку Атоссе и помог ей сойти с трона. Римляне пошли вослед за царственной четой.

Пиршественный зал дворца в Машизе был почти таким же большим, как Палата Девятнадцати лож. Пламя факелов плясало на голубом хрустале, отражалось в серебре и позолоте геометрического орнамента мозаичных стен.

Римляне, почетные гости, сидели рядом с царской четой: Скавр по правую руку от Вулгхаша, Гай Филипп — по левую, рядом с Атоссой.

На пиру каган пил вино — как и те вельможи, что были, судя по всему, макуранцами. Большинство вождей йездов предпочитали традиционный кумыс. Когда бурдюк с кумысом попал в руки трибуна, тот из вежливости глотнул и вручил его Вулгхашу. Каган сморщил нос и передал бурдюк дальше, даже не пригубив питья.

— У нас имеется подслащенное вино, если ты его любишь, — обратился Вулгхаш к римлянину.

Но тот поспешно отказался, от подобного предложения Скавра пробрала дрожь. Марк успел попробовать это вино еще в караване Тамаспа. Оно было таким густым и приторным, что сладкие, тягучие вина, столь любимые видессианами, казались после этого почти сухими.

На пиру подавали обычные для кочевников пшеничные лепешки, круглые и плоские, простоквашу, жареную баранину. Но, как и в питье, Вулгхаш отдавал предпочтение макуранским блюдам.

Наслаждаясь жареной бараниной со специями и оливками, завернутой в виноградные листья, пробуя различные блюда из рябчиков, куропаток, перепелов, тетерок, тушеные овощи, козлятину под горчичным соусом с добавлением вина и изюма, Скавр размышлял о том, что не может считать кагана своим врагом, раз тот столь щедро угощает его.

А когда один из слуг принес «кипящий» рисовый суп, трибун радостно улыбнулся: ему уже доводилось пробовать это вкусное блюдо в макуранской харчевне в ту волшебную зимнюю ночь — первую ночь с Алипией Гаврой…

Мысль о ней превратила для Марка пиршество во дворце Вулгхаша в странное сновидение. Что он здесь, черт возьми, делает? Почему мирно ведет беседы с каганом, чьи воины несут смерть и разрушение землям, ставшим для Марка уже родными? И разве сам он не сражается с Йездом уже столько лет? А сам Вулгхаш! Почему угощает его, ведет с ним дружеские беседы?

Повелитель Иезда совсем не походил на чудовище, каким представлял его себе Скавр. Да и диким варваром он тоже не был, этот умный, талантливый вождь, много позаимствовавший от макуранской цивилизации. И все же Вулгхаш повелевал йездами, причинившими людям столько горя и зла! Как могут сочетаться столь благородный облик и утонченные привычки со зверскими убийствами, свидетелем которых не раз бывал Марк?

Трибун ломал голову над этой загадкой, но никак не мог разрешить ее.

Первый ключ к разгадке Марк получил, когда нарочный, покрытый потом и грязью, вбежал в зал и подал кагану свитки со срочными донесениями. Повелитель Иезда быстро пробежал их глазами, постепенно наливаясь гневом. Затем злым голосом отдал несколько распоряжений. Когда гонец прервал его, задав какой-то вопрос, каган раздраженно хлопнул себя лбу и на обороте одного из донесений яростно нацарапал несколько коротких строчек. Окунув перстень с сердоликовой печаткой в горчичный соус, каган хлопнул на свой приказ густую желто-коричневую печать. Посланец поклонился, взял пергамент и поспешил прочь.

Все еще пылая гневом, Вулгхаш осушил до дна кубок из слоновой кости, после чего повернулся к Марку:

— Выдаются дни, когда я думаю, что все мои военачальники — полные болваны. Они впадают в ужас при виде собственной тени! Еще со времен моего деда мы совершали набеги на Эрзерум — так что удивляться, если горцы решили датъ сдачи? Я знаю хорошее лекарство от их дерзости. Мы должны нанести им три сильных удара, один за другим. Тогда их армия рассыпется на множество крошечных отрядов. И всё! От горцев не останется и следа. В долинах уже вырастают пики с насаженными на них головами. Теперь эрзерумцы подумают дважды, прежде чем снова начать бунтовать.

— Головы на пиках? — эхом повторил трибун.

— А-а, убитые в бою, пленники, какое это имеет значение? — равнодушно ответил Вулгхаш. — Главное — что эрзерумцы их видят.

Каган хватил кулаком по столу. Атосса коснулась его руки, пытаясь успокоить супруга, но он отмахнулся.

— Это моя держава, — надменно объявил каган, обращаясь к Скавру, — и я намерен передать ее моему сыну более могущественной и богатой, чем получил от моего отца. Я разбил Видесс; неужели после этого я позволю стае каких-то жалких горных крыс угрожать мне?

— Нет, — согласился Марк. Но холодок страха пробежал по его спине. У кагана стальная воля, и ему безразличны средства, лишь бы достичь цели. Любой, кто стоит на его пути, подумал трибун, стоит на краю бездны.

Желая скрыть неловкость, трибун изменил тему разговора:

— Ты говоришь о своем сыне?

Лицо Вулгхаша осветилось гордостью.

— Кобин — славный мальчик. Хотя нет, я не должен называть его «мальчиком». Он — настоящий мужчина, и у него подрастает свой собственный сын, мой внук. Как быстро бежит время!.. Он хранит для меня северо-запад, следя за тем, чтобы вшивые аршаумы оставались на своем берегу Дегирда. С этим народом у нас еще будут неприятности: посольство, которое я отправил в Аршаум в прошлом году, успеха не добилось.

Скавр с трудом подавил возбуждение. Если посольство Йезда потерпело поражение, значит, миссия Видесса в степи удалась!

Серебряный кувшин, из которого Вулгхаш хотел было налить себе вина в оправленный золотом рог, оказался почти пуст. Вылилось всего несколько капель.

— Добавь вина, Харшад. — Каган, поглощенный своими мыслями, обратился к слуге на видессианском языке.

Услышав свое имя, слуга-йезд, прислуживавший кагану, поднял голову. Увидев, что тот глядит в недоумении, каган повторил приказ на языке йездов. Харшад улыбнулся, пробормотал себе под нос несколько слов и сделал пальцами замысловатое движение над стоявшим поблизости кувшином. Кувшин медленно поднялся в воздух и поплыл к Вулгхашу.

Как раз в этот момент Гай Филипп отрезал себе кусок мяса от бараньего бока. Старший центурион поднял глаза в тот миг, когда кувшин проплывал по воздуху мимо него. Ошеломленный, Гай Филипп выронил нож. Никто из знати — ни йезды, ни макуранцы — не обращали на магию никакого внимания.

С легкой улыбкой Вулгхаш обратился к римлянам:

— Это довольно мелкое колдовство.

Он указал пальцем на кружку Гая Филиппа и заговорил на языке, который показался Марку достаточно знакомым. Кружка поднялась в воздух и приблизилась к серебряному кувшинчику. Кувшинчик сам собой наклонился и наполнил ее вином, после чего выпрямился.

Гай Филипп уставился на кружку так, словно ожидал, что сейчас она усядется рядом и предложит переброситься в кости.

— Там самое обычное вино, — заверил его Вулгхаш. — Кстати, оно получше, чем то, которое только что подавали. А ты не слишком привычен к магии?

— Больше, чем мне хотелось бы, — проворчал ветеран. Он обхватил кружку обеими руками и осушил ее одним глотком. — Да, вино недурное. Ты не мог бы направить ко мне еще глоток?

Старший центурион даже сумел засмеяться, когда коротенькое заклинание Вулгхаша подняло кувшинчик в воздух.

Марк изо всех сил скрывал изумление. Однако удивление обоих римлян не скрылось от Вулгхаша.

— Почему колдовство так удивляет вас? Ведь вы часто встречали его и раньше, среди видессиан! — Внезапно взор кагана стал как будто еще острее. Его проницательные глаза уставились на римлянина, словно пытаясь высветить его душу. — Но, с другой стороны, ты говоришь со странным акцентом. И я не понимаю ни слова из того языка, на котором ты переговариваешься со своим товарищем. А я знаю довольно много языков. — Увидев, как насторожился римлянин, каган добавил: — Тебе не следует беспокоиться. Ты и твой друг — мои друзья. Мое слово крепко. Клянусь всеми богами и пророками! Будь ты даже Автократором Видессиан, ты выйдешь из-за моего стола целым и невредимым.

Казалось, Вулгхаш сердится одновременно и на Скавра, и на себя. Больше, чем что-либо иное, это убедило трибуна в искренности его слов.

Каган добавил:

— Позволь мне быть с тобой откровенным, раз уж ты и в самом деле — мой друг. Твое неведение по части магии поистине удивительно! Достаточно лишь взглянуть на меч висящий у тебя на поясе.

От неожиданности Марк позабыл обо всем на свете и подскочил на месте.

Вулгхаш сухо засмеялся:

— Не думаешь же ты, что я совсем слеп и не замечу луну в небе? Расскажи о себе, если можешь. Расскажи как один друг — второму.

Марк заколебался. Что может быть известно Вулгхашу о римлянах от Авшара или от тех шпионов, которых каган засылал в Видесс?

Краткая история, наспех состряпанная трибуном, изрядно искажала истинное положение дел. Ни словом не обмолвившись о легионерах, Марк сообщил только, что они с Гаем Филиппом прибыли из далекой страны, расположенной за восточным морем, вынужденные спасаться бегством после ссоры со своим вождем. Они служили наемниками в Видессе, но затем вновь бежали после того, как Скавр впал в немилость у Туризина. Марк не стал назвать истинную причину этой немилости. Караван Тамаспа, завершил он, на сей раз не отступая от правды, доставил беглецов в Машиз.

— А-а, Тамасп, этот жулик, — беззлобно усмехнулся Вулгхаш. — Хотел бы я знать, на какую сумму недоплаченных налогов и таможенных сборов он обманывает меня каждый год? — Каган внимательно посмотрел на трибуна. — Значит, Гавр поставил тебя вне закона? Благодари судьбу, что остался жив! Туризин — чрезвычайно вспыльчивый человек.

— О да, это уж точно! — произнес Скавр с таким искренним чувством, что каган снова сухо усмехнулся.

— Похоже, вам обоим постоянно не везет с сильными мира сего, — заметил Вулгхаш. — Как ты думаешь, почему?

В этом вопросе трибун ощутил опасность. Пока он подбирал ответ, Гай Филипп пришел к нему на помощь.

— Из-за дурной привычки говорить правду в глаза, вот почему. Если один высокородный сукин сын жаден, как голодная свинья, а другой труслив, как отродье распоследней шлюхи, то мы так и говорим. Из-за этого мы и попадаем в крупные переделки, зато никого не лижем в задницу.

— Трусливый шлюхин сын? Неплохо! — проговорил Вулгхаш. Каган принял это замечание насчет Туризина.

Похоже, он вполне поверил словам старшего центуриона — резкий голос ветерана, его суровое лицо были, казалось, просто созданы для злости.

Каган задумчиво переводил взгляд с одного римлянина на другого.

— Я ничего не знаю о странах, лежащих за восточным морем. Если не считать княжества Намдален и земель на южном берегу Моря Моряков, на наших картах ничего не отмечено. Сплошные белые пятна. Вы могли бы рассказать мне много полезного. — Он улыбнулся, показав крепкие желтоватые губы. — Кроме того, вы оба служили наемниками в Видессе. Не сомневаюсь, вы можете рассказать немало любопытного об Империи. Не хотели бы вы немного пожить у меня во дворце? Я велю подготовить для вас комнату. Думаю, мы неплохо провели бы вместе неделю-другую.

— Мы в восторге от этой великой чести, — снова солгал Вулгхашу Марк.

* * *

К огорчению римлян, каган сдержал обещание и постоянно проводил с ними время, задавая бесчисленные вопросы. Вместе с тем это не было в прямом смысле слова сбором информации о противнике, поскольку Вулгхаш интересовался родиной римлян не меньше, чем Видессом и имперской армией.

Скавр солгал только в одном: в том, что их родина находится за восточным морем. На остальные вопросы кагана трибун старался отвечать честно. Иногда они с Гаем Филиппом резко расходились в оценках. Марк был горожанином и родился в знатной и состоятельной семье, в то время как центурион был воспитан крестьянским трудом и легионом.

Вулгхаш умел быть хорошим, внимательным слушателем. Скавр снова и снова убеждался в том, что имеет дело с очень умным собеседником.

Секретарь по имени Пушрам — худощавый, смуглый человечек с большими ушами — записывал на пергамент рассказы чужеземцев. Он не задавал никаких вопросов и откровенно скучал, когда речь не касалась придворных сплетен. Скучающее выражение странно дисгармонировало с его невероятно подвижным лицом.

Как-то раз слуга подал собеседникам серебряное блюдо, на котором были разложены ломтики артишоков, запеченных в майонезе, сыре и луке. Вулгхаш взял с блюда один ломтик.

— Великолепно! — воскликнул он. — Намного лучше, чем обычно.

— Очень недурно, — вежливо согласился Марк, хотя, по правде говоря, нашел артишоки довольно пресными, а соус — чересчур острым.

Гай Филипп не отличался слишком разборчивым вкусом и потому свой кусок оставил недоеденным.

Однако Пушрам скроил восторженную гримасу.

— Великолепные артишоки! — вскричал он. — Приятнейшие на вид, нежнейшие на вкус, на языке так и тают! О, исполненные восхитительного вкуса и утонченнейшего аромата! Их можно готовить десятками способов, и каждый из последующих будет превосходить все предыдущие. Воистину, се — царь… Нет, позволь сказать больше: то каган среди овощей!

Скавру уже приходилось слышать изящную лесть при дворе видессианского Императора. Но все придворные речи имперцев даже близко не стояли рядом с этой липкой патокой.

— Кому охота быть царем, если надо мириться с таким дерьмом? — буркнул Гай Филипп по-латыни.

Вулгхаш вновь принялся расспрашивать римлян о жизни Империи. Пушрам и не подумал остановить медовое словоизвержение, что отнюдь не помешало ему записывать рассказы Марка. Пытаясь заставить секретаря замолчать, каган взял еще один ломтик артишока и, покривив губы, произнес:

— Я изменил свое мнение. Это блюдо отвратительно.

С быстротой, изумившей Скавра, подвижное лицо Пушрама исказила гримаса отвращения. Он выхватил ломтик артишока из пальцев Вулгхаша и швырнул на пол.

— Сколь омерзителен, тошнотворен и гнусен этот артишок! — завопил Пушрам. — Цвет его гадок, а сам он не питательнее обычной травы. От него одна только кислая отрыжка!

Он продолжал распространяться в том же духе и с той же энергией, с какой только что рассыпал артишоку неумеренные комплименты. Марк слушал, широко разинув рот. Вулгхаш бросил на Пушрама взгляд, оледенивший бы сердце любого человека. Но волна поношений артишоку не останавливалась.

— Довольно! — зарычал наконец Вулгхаш. — Разве только что ты не превозносил этот артишок до небес? А теперь ты осыпаешь его проклятиями!

— Разумеется, — невозмутимо ответствовал Пушрам. — Я ведь твой придворный, а не артишока. Значит, я должен говорить то, что доставляет удовольствие тебе, а не артишоку.

— Убирайся отсюда к дьяволу! — заревел Вулгхаш. Но каган уже смеялся. Пушрам быстро выбежал из зала. Вулгхаш покачал головой. — Ах, эти макуранцы! — проговорил он, обращаясь больше к самому себе, чем к римлянам. — Иногда мне и впрямь хочется, чтобы мой дед оставался в степи и никогда не завоевывал Машиз.

Марк указал рукой на блюдо с артишоками.

— И в то же время ты перенял много макуранских обычаев. Твой дед был кочевником. Он никогда не решился бы отведать такого блюда.

— Мой дед ел жуков, когда ему удавалось их поймать, — произнес каган и вздохнул. — Многие из моих соратников считают любой отход от старых кочевых обычаев преступлением. Иногда они правы. Какой смысл запирать женщин и отделять их от мужчин, точно рабынь? В обычаях степняков нет такой глупости. Разве женщины не такие же люди, как мы? Да, иногда кочевники правы… И все же тогда, в степи, мы оставались варварами. Глупые макуранцы с болтливыми языками и скользким обхождением жили куда лучше нас. Однако попробуй сказать это старому кочевнику, который не видит дальше своего овечьего стада! Заставь его выслушать тебя! Заставь-ка его повиноваться!

Скавр отлично понимал его тревогу. Трибун и сам чувствовал, что с тех пор, как легионеры попали в Видесс, они угодили в западню между двумя цивилизациями — собственной и видессианской.

Со стороны тронного зала до собеседников донесся какой-то шум. Марк уловил крики, в которых звучали сперва гнев, а потом страх. Два евнуха поспешили к двери. Телохранители Вулгхаша продолжали стоять невозмутимо, но трибун видел, как напряглись их руки, сжимающие рукояти сабель.

— Пустите меня, собаки, или вам придется пожалеть об этом!

При звуке этого голоса Марк и Гай Филипп тут же вскочили на ноги и схватились за мечи. Стражники бросились было к римлянам, мгновенно утратив показную невозмутимость.

— Стойте! — крикнул Вулгхаш, остановив одновременно римлян, и своих телохранителей. — Что происходит?

Скавр был избавлен от необходимости отвечать. Слуги, стоявшие у дверей в тронный зал, в ужасе расступились.

Каждый шаг входившего в зал человека отдавался гулким эхом, которого не мог поглотить даже мягкий шерстяной ковер. Эти приглушенные шага тяжелых сапог были единственным звуком, который нарушал внезапно наступившую мертвую тишину. Одежда князя-колдуна уже не была белоснежного цвета. Грязно-коричневые лохмотья развевались вокруг доспехов.

Как того требовал этикет, Авшар остановился у самой кромки ковра. Лицо, скрытое шлемом, повернулось сперва к одному римлянину, потом к другому.

— Так-так, — произнес Аншар с жутким весельем в голосе. — Кто же это у нас в гостях?

Вулгхаш резко произнес:

— У нас имеется слуга, который явно не признает своего повелителя. Как ты посмел разговаривать столь непочтительно? Или это просто говорит со мной твоя врожденная грубость?

Марк посмотрел на кагана с восхищением. Вулгхаш даже не дрогнул. На его лице не было и следа того страха, который в присутствии Авшара всегда охватывал и союзников, и недругов князя-колдуна.

Авшар бросил на Вулгхаша свой леденящий душу взгляд, казавшийся еще страшнее из-за того, что глаза колдуна скрывались за покрывалом. Каган не опустил глаз — такой твердостью могли похвалиться очень немногие.

Кипя от гнева, Авшар отвесил небрежный поклон, одним этим уже нанося Вулгхашу новое оскорбление.

— Прошу прощения Вашего Величества, — произнес он, но в голосе его не чувствовалось никакого раскаяния. — Всему виной мое глубочайшее изумление. Увидев здесь этих негодяев, я на миг забылся. Мне показалось, будто я все еще нахожусь в проклятом Видессе, во дворце их жалкого Автократора. Скажи мне, захватил ли ты их в битве или же их выловили как шпионов?

— Ни то ни другое, — ответил Вулгхаш, но его взор поневоле метнулся к римлянам. — Почему ты утверждаешь, что встречал этих бывших наемников при дворе Автократора Видессиан? Что они делали там? Несли стражу?

— Бывшие наемники? Стражи? — Откинув голову назад, Авшар засмеялся. Эхо ледяным холодом отразилось от высокого свода. Ночная птица, спавшая на одной из потолочных балок, всполошилась и улетела. — Так вот что они тебе наплели? — Авшар снова засмеялся и дал довольно цветистое, но подробное и точное описание карьеры Скавра в Видессе. — А коротышка — один из его главных приспешников.

— Чтоб ты подавился, — проворчал оскорбленный старший центурион. Он стоял, покачиваясь на пятках, готовый броситься на Авшара в любую минуту.

Вулгхаш не обратил на Гая Филиппа никакого внимания.

— Это правда? — спросил он Марка железным голосом.

Авшар зашипел, как готовая укусить змея:

— Будь осмотрительнее в речах, о Вулгхаш. Если в своей гордыне ты вознамеришься усомниться в изреченных мною словах, ты можешь зайти слишком далеко и поверить этим псам более, чем мне.

— Не дерзай свыше позволенного тебе, колдун. Не твоего позволения спрошу, аще бо поступать вознамерюсь — так ли, инако ли.

Каган владел архаическим видессианским языком не хуже Авшара. Возможно, подумал Марк, Авшар его и обучал.

Каган повторил свой вопрос римлянину:

— Так это правда?

— Да, почти все — правда, — вздохнул Скавр. Теперь больше не видел смысла лгать.

Авшар снова засмеялся, на сей раз торжествующе.

— Собственными устами он подтвердил свою вину. Отдай мне сих негодяев, Вулгхаш. Предо мною долг их больше, чем пред тобою. Клянусь — оскорбление, которое они нанесли тебе своей ложью, будет оплачено тысячекратно!

Колдун почти мурлыкал, предвкушая месть. Повинуясь его жесту, дворцовые стражники подались вперед и ждали только приказания кагана схватить римлян. Но Вулгхаш остановил их.

— И в прежние дни, и ныне я говорил тебе, колдун: здесь распоряжаюсь я! Но ты постоянно забываешь об этом. Пусть эти люди и солгали мне. Я знаю о них и иное: они спасли жизнь моему министру. Я назвал себя их другом.

— Что ты хочешь сказать? — Шепот Авшара был страшным от ненависти.

— Жизнь за жизнь. Табари — за них двоих. — Вулгхаш повернулся к Скавру и Гаю Филиппу. — Седлайте своих лошадей. Клянусь, вас не станут преследовать. Я не нарушу слова. Вам следовало бы довериться мне до конца. Жаль! Больше я не смогу вам верить. Убирайтесь!

Не веря своим ушам, Марк внимательно глядел в лицо кагана. Оно потемнело от гнева, но Марк не заметил ни следа вероломства. Вулгхаш действительно был столь же верен в дружбе, сколь постоянен во вражде.

— Ты — человек чести, — мягко проговорил трибун.

— Ты очень кстати напомнил мне об этом, ибо я испытываю сильное искушение забыть об этом.

— Ты — дурак! Голова твоя набита дерьмом! — громовым голосом взревел Авшар.

Римляне не успели двинуться с места. Чтобы выйти из зала, им пришлось бы пройти мимо князя-колдуна. Распаленный яростью, Авшар почти забыл о них. Он выкрикивал оскорбления, адресуя их кагану:

— Ты — болван! Невежественный мужлан, возомнивший себя государственным мужем! Грязный варвар! Сын навозной лепешки, упавшей из-под верблюжьего хвоста! Жалкая тварь! Кому ты посмел противиться? Мне? Эти вшивые лазутчики — мои! На брюхо, ты, червяк! Моли о прощении, не то тебе придется пожалеть о своей наглости!

Побелев, как мел, Вулгхаш резко отдал приказ на языке йездов. Стражники выхватили сабли и подступили к князю-колдуну.

— О, ты убедишься, сколь непросто от меня избавиться! — усмехнулся Авшар. — Неужто ты возомнил, будто я глупее тебя? Я заранее оборонил себя от твоего детского вероломства!

Он произнес только одно слово на каком-то древнем и темном языке. Оно предваряло заклинание, приготовленное заранее. Стражники кагана внезапно замерли, как механические куклы, у которых кончился завод, и уставились на Авшара с нерассуждающей собачьей преданностью.

— Ну, что ты теперь скажешь, дурачок? Кто из нас попал в ловушку? — усмехнулся колдун.

Вулгхаш, однако, был достаточно умен, чтобы изучать обычаи древнего Макурана, вместо того чтобы презирать их, как это делали некоторые из его соплеменников. Он знал, например, почему макуранские владыки повелевали просителям останавливаться в определенном месте зала.

Каган нажал на потайную пружину, спрятанную в ручке трона. Двухметровая каменная глыба обрушилась под ногами Авшара. Но князь-колдун не упал в разверзшееся внизу подземелье. Он сделал быстрое движение рукой и удержался в воздухе. Казалось, он все еще стоит на полированном мраморе.

Стражники заулыбались при виде столь явного доказательства силы их нового повелителя. При виде этих мертвенных улыбок Скавр содрогнулся. На неподвижных лицах солдат раздвинулись только губы.

— Этот фарс начинает мне надоедать, — произнес Авшар. — Довольно! Смотри же, Вулгхаш! Смотри на Силу, коей ты мнил сопротивляться!

Легко держась в воздухе, князь-колдун отбросил с лица покрывало.

Даже Гай Филипп, закаленный тяжелым солдатским ремеслом ветеран, не сдержал стона. Но его голос утонул в настоящем хоре криков ужаса. Авшар поворачивался из стороны в сторону, показывая свое лицо всем присутствующим.

Две мысли пронеслись в голове Марка. Первая: не сошел ли он с ума? Он мог бы только пожелать, чтобы это было так. Вторая же была о возлюбленном Авроры — Тифоне. Богиня испросила для него бессмертия, забыв испросить вечной молодости. Когда Тифон совсем одряхлел, Юпитер превратил его в сверчка. Но не нашлось такого бога, который проявил бы подобное милосердие к Авшару.

Марк, как ни силился, не мог отвести глаз от открывшегося ему ужасного зрелища. Он смотрел, смотрел… Сколько же долгих лет минуло на веку Авшара? С тем же успехом можно пытаться подсчитать, сколько золотых монет ушло на постройку Собора Фоса в Столице. По спине трибуна пробежали мурашки. Ему казалось — нет ничего страшнее этой ужасающей древности в сочетании с чудовищной магической силой Авшара. Это оказалось для трибуна самым тяжким испытанием.

Наконец в тронном зале повисла гробовая тишина.

— Ну? — произнес Авшар. — Восемь с половиной столетий прошли перед моими глазами. Восемьсот лет минуло с той поры, как на развалинах Скопензаны я познал Истинную Власть и постиг способ достичь Истинной Силы. Так кто из вас, жалких мух, осмелится выступить против меня?

На эти слова не могло быть никакого ответа. Улыбаясь своей мертвенной улыбкой, колдун махнул рукой стражникам:

— Теперь здесь правлю я. Убейте этот кусок отбросов, который пачкает мой трон.

Авшар говорил по-видессиански, но стражники поняли его. Они бросились к Вулгхашу, занося над ним сабли.

Каган был, вероятно, единственным человеком в зале, кого не парализовал страх и кто не потерял присутствия духа. Ему не требовалось ждать, пока Авшар отбросит с лица покрывало, чтобы знать, кто служит ему. Вулгхаш и сам был могущественным чародеем. Разумеется, он быстро понял, с кем имеет дело. Однако он самонадеянно полагал, что сможет держать Авшара в узде. И вместе с тем каган никогда не забывал, что в один прекрасный день мастер и его орудие могут поменяться местами.

Вулгхаш быстро нажал на вторую пружину, скрытую в подлокотнике трона. Позади трона раскрылась потайная дверь. Одним прыжком Вулгхаш очутился в подземном тоннеле. Авшар в ярости взвыл; эта дверь была неизвестна даже ему.

— За ним, олухи! — крикнул он.

Пушрам метнулся вперед, пытаясь остановить солдат, бросившихся к двери. Ценой собственной жизни секретарь, щуплый и слабый человечек, вооруженный лишь стило, сумел купить своему господину несколько мгновений.

Его героическая жертва вывела римлян из оцепенения. Оба одновременно подумали об одном и том же. Лучше погибнуть в бою, чем принять смерть от когтей Авшара. Римляне выхватили мечи и бросились на стражников.

Авшар сразу разгадал их намерение.

— Взять их живыми! — крикнул он. — Они умрут далеко не так просто, как им хочется.

С мечом в руке один из макуранских вельмож поспешил на помощь римлянам. Авшар выругался и резко выбросил вперед обе руки, сделав пальцами замысловатое движение. Макуранец рухнул на пол, корчась в агонии.

— Есть еще желающие? — осведомился колдун.

Никто не двинулся с места.

Стражники оттеснили Скавра и Гая Филиппа от двери, за которой скрылся Вулгхаш. Несколько солдат бросились в погоню за каганом. Хорошо направленный выпад выбил меч из руки Скавра. Пальцы трибуна онемели от удара. Зная, что это бесполезно, Скавр все же схватился за кинжал и ударил стражника. Марк услышал стон боли.

Приказ Авшара не убивать римлян связал солдатам руки. Живые орудия князя-колдуна потеряли несколько человек из-за того, что опасались нанести своим противникам слишком тяжелые увечья. А римляне сражались с отчаянной жестокостью, пытаясь вынудить врагов поскорее прикончить их.

Наконец один из стражников ударил Марка по затылку пудовым кулаком. Трибун рухнул как подкошенный. Он уже не видел, как йезды кучей облепили Гая Филиппа и повалили его на землю. Раскатистое эхо, донесшееся из тоннеля за потайной дверью, вернуло полуоглушенного Скавра к действительности. Кто-то отчаянно вскрикнул, затем вновь наступило молчание.

Спустя короткое время из тоннеля выбрался широкоплечий стражник, сгибаясь под тяжестью лежавшего у него на плечах трупа. Марк увидел крупный нос, квадратную седеющую бороду, знакомые одежды. Глядя в остекленевшие глаза убитого кагана, невозможно было поверить, что совсем недавно в них светился недюжинный ум.

Жуткая улыбка Авшара стала еще шире.

— Хорошая работа, — сказал он. — Как он был убит?

Колдун говорил по-видессиански, но охранник тем не менее отлично понял его. Он ответил на своем языке. Авшар нетерпеливо дернул щекой.

— Какое мне дело до того, что твой глупый товарищ убит? Смерть — возмездие нерадивым. Отдай эту падаль другим солдатам, дабы они повесили его на веревке. А ты отныне — сотник. Ступай. Сними эти тряпки, которые ты носишь, подбери себе что-нибудь получше.

Солдат ответил легким протестом: дескать, он не заслуживает такой высокой чести… Авшар придал своему ледяному голосу дружелюбный тон, насколько ему это удалось:

— О нет, ты вполне заслужил награды. Наздат, Гандутав, проводите сотника и помогите ему облачиться в лучшие одежды.

Хлопая солдата по спине и поздравляя его, два йезда увели новоиспеченного сотника. Другие стражники унесли труп.

Если не считать троих солдат, все еще державших за руки трибуна и Гая Филиппа, в тронном зале совсем не осталось охраны. Но Авшару и не требовалась стража.

Князь-колдун тем временем собрал в тронном зале знать и придворных Вулгхаша. Он согнал их, как стадо, — дерзких, надменных, спесивых макуранцев и жестоких, отважных йездов. Все они прятали глаза, смотрели себе под ноги, на стены зала — куда угодно, лишь бы не встретиться взглядом с колдуном.

Авшар зарычал на них, и они пали на колени, а потом и распростерлись перед ним на полу. Гибкие макуранцы сумели сделать это изящно, йезды же преклонились перед новым владыкой медленно и нехотя. Но ни один из присутствующих не посмел отказаться от этой церемонии.

— И ты тоже, — велел Авшар Марку. — Я слыхал, что ты не преклонял колен даже перед Автократором Видессиан. Но я могущественнее и выше, чем он, ибо я одновременно и жрец, и повелитель, Патриарх и Император. Все они признают мою власть и силу моего бога. Ты тоже признаешь их.

По приказу Авшара стражники проволокли Скавра вперед и бросили к ногам колдуна. От сапог Авшара все еще пахло лошадиным потом. Он грубо пнул Скавра в плечо и вдруг спросил:

— Что ты сделал с головой Маврикия Гавра?

— Похоронил, — ответил Марк, слишком ошеломленный для того, чтобы промолчать.

— Какая жалость! Теперь, когда я получу голову Туризина, комплект будет неполным. Ну что ж, пусть будет так. Место головы Маврикия займет твоя.

Авшар приблизился к мечу трибуна. Чудесное оружие все еще лежало там, где Скавр выронил его во время схватки. Князь-колдун наклонился, чтобы поднять меч с пола, но задержался прежде, чем его рука успела коснуться рукояти.

Галльский меч уже показал себя достаточно опасным. Он сумел отразить многие из чар Авшара. Слишком опасное оружие. В последний миг князь-колдун побоялся его трогать.

— Табари! Приблизься.

— Да, мои повелитель, — с готовностью ответил человек, которого римлянин спас от смерти. Он распростерся перед колдуном и, коснувшись пола лицом, произнес: — Высокая честь для меня — видеть тебя вознесенным на достойную тебя высоту. Твои последователи ждали… О, долго ждали этого дня!

— И я тоже ждал, — сказал Авшар. — Я тоже.

Марка мутило не только от удара по затылку. Спасти вельможу Йезда было для него само по себе крупной неприятностью. Но собственными руками вырвать из когтей смерти одного из приспешников Авшара! Угодить в плен к князю-колдуну! Мысль об этом причиняла Марку невыносимую муку.

Поглощенный своими терзаниями, Скавр едва заметил, как двое стражников вздернули его на ноги. Еще двое подняли с пола Гая Филиппа. Старший центурион яростно сопротивлялся, однако вырваться так и не смог.

Авшар повелел Табари, указывая на галльский меч:

— Отнеси этот кусок ржавчины в мои подземные покои. Ты знаешь подвалы достаточно хорошо и отыщешь их без труда.

Табари неприятно засмеялся:

— О да, мой повелитель!

— Я так и думал. И отведи в тюрьму этих ублюдков. — Авшар ткнул пальцем в сторону римлян. — Возможно, заколдованный меч откроет мне свои тайны, если сперва накалить его, а затем остудить в крови его прежнего владельца.

— Какая глубокая мысль! — восхитился Табари, убив последнюю, уже слабую надежду Скавра на то, что макуранец еще помнит добро и попытается помочь своим спасителям.

Табари махнул рукой стражникам, и те потащили трибуна из тронного зала. Он услышал, как Гай Филипп у него за спиной изрыгает проклятия.

Голос Авшара преследовал пленников:

— Наслаждайтесь этим, пока можете, ибо больше в вашей жизни ничего приятного не будет! Вы подохнете, как паршивые собаки!

Сопровождаемые стражниками и Табари, пленники ступили на узкую винтовую лестницу, вырубленную прямо в глыбе камня позади тронного зала. Когда их волокли вниз, в темноту, откуда-то сверху донесся пронзительный женский крик. Атосса, тупо подумал Марк. Должно быть, она вошла в тронный зал. Ее голос почти сразу же прервался.

— У Вулгхаша есть сын, — проговорил Гай Филипп.

— Бессмысленно, — отозвался Марк. — Сам Вулгхаш не сумел выстоять против Авшара в своем собственном дворце. У Кобина нет шансов.

— Проклятие, ты прав, — вздохнул центурион. — А я было поверил, что Вулгхаш спасется. Он был ведь готов к любой неожиданности… А как взвыл Авшар, когда открылась потайная дверь! Проклятый колдун понятия о ней не имел.

Расслышав имя своего повелителя, стражники заворчали добродушно и преданно. Однако они, похоже, не обращали большого внимания на разговор пленников. Возможно, вкладывая в их головы слепую преданность собственной персоне, Авшар немного не рассчитал сил и вовсе лишил бедняг ума. Понадеявшись на это, Марк попытался вырваться. Но хватка стражников стала только крепче. Похоже, заклинание никак не сказалось на физической силе безмозглых орудий Авшара, уныло подумал трибун. По крайней мере, солдаты не имели ничего против того, чтобы пленник вертел головой, оглядываясь по сторонам.

Спускаясь по лестнице, они миновали уже несколько тоннелей. В некоторых размещались склады, из других доносился стук кузнечного молота. Они спускались все ниже и ниже. Несколько раз видели слуг, заменявших сгоревшие факелы новыми. Даже глубоко под землей факелы горели ярко и не дымили.

Порыв холодного ветра вдруг коснулся щеки Марка. Да, макуранские владыки, похоже, сумели сработать в своих подземельях куда более эффективную систему вентиляции, чем видессиане. Марк поневоле сравнивал подвалы Машиза с тюрьмой, расположенной под архивами Видесса. Интересно, много ли людей посидели в тюрьмах и в Видессе, и в Машизе, чтобы иметь возможность сравнивать их?

Когда Марк пробормотал это себе под нос. Гай Филипп отозвался лающим смехом:

— По-моему, тут хвастаться особенно нечем.

Скавр кивнул. Пожалуй, не стоило делать такого резкого движения. От боли голова у него разламывалась на части.

Стражники наконец повернули налево и вошли в пустой и тихий боковой тоннель.

— Да, господа, мы почти уже на месте, — проговорил Табари.

Он молчал на протяжении всего пути. Впрочем, римляне не особенно рвались разговаривать с предателем. Но сейчас, когда всякая надежда на спасение была уже потеряна, трибун повернулся к нему, чтобы попросить последнего одолжения:

— Возьми мой меч и убей нас обоих. Мы спасли тебе жизнь — помоги теперь нам!

— Позволь мне самому судить о моих долгах! — Табари поднял галльский меч и неожиданно зарубил одного из стражников.

Гай Филипп действовал так, словно ожидал этого. Он резко развернулся и схватился с другим стражником, чтобы Табари успел выдернуть меч из тела убитого.

Охранники Скавра заколебались на несколько мгновений, и это было их роковой ошибкой. Пока они стояли в замешательстве, Марк ударил одного из них ногой по колену, и тот со стоном повалился. В ту же секунду трибун вскочил ему на спину и выхватил из-за пояса врага кинжал.

Йезд оказался силен, как бык. Противники в бешенстве катались по полу, рыча от злобы. Трибун почувствовал, что противник берет верх. Стражник высвободил руку. По ребрам Скавра скользнул кинжал. Широко раскрыв от боли рот, трибун попытался снова схватить врага за запястье, одновременно ожидая в любую секунду смертельного удара. Я все-таки заставил их убить меня, подумал он почти торжествующе.

Тяжесть тела противника, навалившегося на Марка, увеличилась вдвое. Трибун застонал и отчаянно толкнул йезда обеими руками. Солдат безжизненно отвалился, нож выпал из бессильной руки. Под левой лопаткой у него торчал кинжал. Гай Филипп выдернул из трупа оружие и вложил его в ножны. Ноздри Марка дрогнули, уловив резкий запах крови.

Остальные стражники были уже мертвы.

— У этого ублюдка была крепкая башка, однако не крепче каменного пола, — заметил старший центурион, показывая на одного из убитых.

Табари наклонился над последним из врагов, перерезал ему горло и вытер галльский меч о его одежду.

— Ты ранен, — заметил йезд, указав на красное пятно на груди Марка.

Табари помог трибуну снять тунику и разрезал рубаху одного из солдат, чтобы перевязать длинную резаную рану, начинающуюся на груди и оканчивающуюся у нижнего ребра.

Кровотечение стало слабее, но не прекратилось. Грубая повязка скоро набухла от крови.

— Значит, твои приветствия Авшару во дворце были только игрой? — спросил у Табари Гай Филипп. В голосе старшего центуриона звучало сомнение. Он все еще держал кинжал наготове.

— Нет, — ответил Табари.

Без лишних слов Гай Филипп приготовился броситься на йезда.

— Выслушай для начала, — быстро вмешался Марк.

Табари спокойно продолжал:

— Я давно уже отдавал предпочтение Авшару перед Вулгхашем. Авшар сделает Йезд великим и могущественным! Но о моих долгах да будет мне позволительно судить самому.

И отдал трибуну галльский меч. Марк быстро схватил свое оружие, без меча он чувствовал себя получеловеком.

Лишенный сентиментальности Гай Филипп резко сказал министру:

— Ты что, парень, совсем в уме повредился? Когда этот иссохший двигающийся труп узнает, что ты отпустил нас, ты позавидуешь той участи, которую он нам готовил.

— Такая мысль уже приходила мне в голову. — Табари поднял бровь. — Поэтому я прошу вас хорошенько поколотить меня. Надеюсь, вы не нанесете мне непоправимых увечий. Если я буду оглушен и избит, если меня найдут среди трупов, все поймут, что я сражался, покуда меня не одолели.

— И как же нам быть? — спросил Марк.

— Ты можешь идти?

Скавр с трудом сделал один шаг и едва не пришел в отчаяние. Он чувствовал, как кровь тонкой струйкой стекает на живот. Собрав все свои силы, трибун сказал:

— Если необходимо, смогу. Думаю, ради того, чтобы вырваться из когтей Авшара, я соглашусь даже взлететь.

— Идите вон туда, вниз, в лабиринт. — Табари указал на отверстие в каменной стене. — Тоннели тянутся во всех направлениях на десятки миль. Никто сегодня не знает всех путей, за исключением, пожалуй, Вулгхаша, но тот уже мертв. Возможно, вам удастся вырваться на свободу. Это единственная надежда на спасение.

— Кажется, и впрямь легче взлететь, — пробормотал Гай Филипп недоверчиво, разглядывая черную дыру. Но другого выхода не было, и старший центурион понимал это не хуже Марка.

Табари замер в напряженном ожидании.

— К вашим услугам, — произнес он.

Гай Филипп приблизился к йезду и похлопал его по плечу.

— Я никогда не делал такого прежде в качестве услуги, — заметил он и, не закончив фразы, с силой погрузил свой жилистый кулак в живот Табари. Министр согнулся пополам. Гай Филипп ударил его в челюсть. Табари рухнул на пол, потеряв сознание.

Потирая гудящие от удара костяшки пальцев, центурион разорвал тунику Табари и провел кинжалом по его груди, оставив кровавую царапину.

— Теперь они решат, что мы сочли его убитым.

— Не забудь разрезать тунику тоже, — напомнил Марк.

Гай Филипп обругал себя за недогадливость и последовал совету друга.

Марк снял с поясов убитых стражников фляги с водой — ведь неизвестно, сколько им придется блуждать в лабиринте. Жаль, что у йездов не было с собой провизии. Гай Филипп выдернул один за другим все факелы из гнезд в стене тоннеля.

— Зачем ты это делаешь? Нам будет легче видеть, что творится в темноте.

— Зато те, кто побежит за нами, смогут легко нас найти, — ответил ветеран. Теперь настал черед Скавра хмуриться и ругать себя за недогадливость.

Гай Филипп добавил:

— В конце концов, нам придется зажечь факелы, но к тому времени мы будем уже так далеко от преследователей, что это не будет иметь большого значения.

И старший центурион бросился к темному входу в тоннель. Марк нехотя последовал за ним.

Оба римлянина пошли, держась за руки, чтобы не потерять друг друга в неосвещенном лабиринте. Кольцо света за их спиной постепенно уменьшалось и наконец исчезло, когда тоннель круто повернул вправо. Впереди и позади застыла густая, непроницаемая темнота.

Теперь Гай Филипп шел впереди, высоко подняв горящий факел. Марк изо всех сил старался не отставать. Рана как будто онемела. Марку казалось, что кровотечение прекратилось, но потеря крови сделала его слабым. Несмотря на все свои усилия, он отставал, и тьма стала сгущаться вокруг него. В наступившем мраке Скавр вдруг заметил, что символы друидов мерцают на галльском мече бледным желтоватым светом. Где-то рядом действует магия. Но пока сияние рун оставалось слабым, Марк решил не слишком тревожиться.

Примерно каждые сто шагов тоннель имел ответвления. Римляне поворачивали направо или налево, не особо выбирая направление. В любом случае дорога была им неизвестна. На каждом повороте они клали три камня возле того тоннеля, который выбрали.

— Это поможет нам не пройти по тоннелям дважды, — сказал Скавр. — Если только мы их не пропустим, конечно.

— Ты неплохо умеешь подбодрить, а?

Они забирались все глубже под землю. Марк почувствовал, что уши у него заложило от перепада давления. Позади не доносилось ни одного звука. Римляне услышали бы шаги преследователей задолго до того, как погоня приблизится. Пока что, если не считать их тяжелого дыхания и слабого шороха ног по камням, беглецов окружали мертвая тишина и кромешная тьма.

Спустя некоторое время они остановились, чтобы передохнуть и выпить по глотку воды. А затем, чувствуя себя заблудившимися муравьями в чужом лесу, они вновь пустились в путь.

Сделав несколько сотен шагов, они увидели освещенный коридор и отпрянули, точно столкнулись лицом к лицу с самим Авшаром.

— Что это? — спросил Гай Филипп и показал рукой на стену. Там было что-то нацарапано острым инструментом.

— Видессианские буквы, — удивленно произнес Марк. — Поднеси-ка факел поближе… Ага, так лучше. — И прочел: «Я, Хезазий Стен из Резаины, вырубил этот тоннель и написал сии слова. Владыка Шарбараз из Макурана полонил меня в девятый год царствования Автократора Генесия. Да хранит Фос меня и Автократора».

— Бедняга! — сказал Гай Филипп. — Интересно, когда он жил, этот Генесий?

— Не знаю. Алипия сказала бы тебе наверняка.

Имя принцессы отозвалось в сердце Скавра острой болью.

— Хотелось бы надеяться, что у тебя еще будет возможность спросить ее об этом. Хотя, честно сказать, не похоже. — Гай Филипп тряхнул флягой.

У них почти не осталось воды. Еще два дня таких блужданий по подземельям — и безразлично будет, поймает ли их Авшар.

Они ускорили шаги. Теперь им уже не требовалось отмечать камешками повороты. В лабиринте лежал такой густой слой пыли, что их шаги отпечатывались, словно в отливочные формы. Надпись, сделанную Хезазием Стеном, давно поглотила тьма.

Единственным развлечением римлян стала беседа. Они разговаривали, разговаривали, пока не охрипли. Воспоминания уносили Гая Филиппа в те далекие годы, когда Скавр был еще мальчишкой. Первая военная кампания, в которой участвовал ветеран, приходилась на времена Гая Мария и гражданской войны.

— Марий был к тому времени стариком и наполовину маразматиком, но даже в такой развалюхе можно было разглядеть отличного солдата. Кое-кто из его центурионов воевал под его знаменами еще против Югурты. Эти старики просто боготворили Мария. Ведь именно он сделал из них людей. До реформы Мария безземельные граждане не имели права служить в легионах.

— Не знаю, насколько это лучше, — возразил Марк. — Если у тебя нет своей земли, для тебя существует лишь один авторитет — твой военачальник. Он может дать тебе землю, он может дать тебе все! Такое подчинение армии одному человеку может оказаться опасным для государства в целом.

— Легко тебе говорить! Ты-то родился в семье, имевшей большой кусок земли, — парировал Гай Филипп. — Если военачальник может дать солдатам землю, они будут храбро биться за него. Что бы бедняки делали без армии? Подыхали от голода в больших городах, как этот бедолага Апокавк которого ты вытащил из трущоб Видесса.

По мнению старшего центуриона, война и политика были куда меньшей бедой, чем женщины. Несмотря на дружеские чувства, питаемые Гаем Филиппом к трибуну, старший центурион не мог понять привязанности Марка к женщинам — сначала к Хелвис, а потом к Алипии.

— Зачем покупать овцу, если тебе нужна от нее только шерсть? — спрашивал Гай Филипп.

— Да что ты можешь знать о любви? Ты породнился с легионом и женился на центурии! — ответил Марк. Он хотел пошутить, но понял, что неожиданно сказал правду. На миг Скавр запнулся, потом осторожно продолжил: — Настоящая женщина вдвое уменьшает печаль. И вдвое увеличивает радость.

Скавру казалось, что он разговаривает о поэзии с глухим.

Так оно и было. Гай Филипп заявил:

— Наоборот! Если тебя интересует мое мнение, я скажу тебе, что женщины увеличивают горе в два раза и разбивают радость пополам. Если даже не говорить о Хелвис…

— Неплохо бы, — быстро перебил трибун. Каждое напоминание о предательстве Хелвис, об утраченных детях до сих пор причиняло ему нестерпимую боль.

— Ну хорошо. Что такого дала тебе твоя Алипия, чего ты не мог бы получить за серебряную монету от любой девки? Насколько я понимаю, ты же спал с принцессой вовсе не ради карьеры. Если бы подобное брякнул кто-нибудь другой, Марка уже трясло бы от гнева. Но Скавр слишком хорошо знал характер своего старшего центуриона. И потому ответил на его вопрос вполне серьезно:

— Что такого дала мне Алипия, чего нельзя купить за деньги? Любовь! Глубочайшее чувство, которое не оценить никаким количеством серебра! Ее мужество, ее отвага. Она вынесла столько страданий, пережила столько унижений, и все-таки ее душа осталась чистой. Она умна и добра. Хотел бы я надеяться, что сумел дать ей столько же тепла, сколько получил от нее. Когда она рядом, на меня нисходит покой.

— Тебе бы поэмы писать, а не солдатами командовать, — хмыкнул Гай Филипп. — Покой на него нисходит, надо же! А я-то думал, это из-за нее на тебя посыпались неприятности, которых хватило бы на четверых.

— Она же и спасла меня от беды. Если бы не она, кто знает, что сделал бы со мной Туризин после… — Марк неловко замялся: старая боль опять поднялась в душе. — После того, как намдалени спаслись бегством.

— О да. Хелвис бежала, и ты несколько месяцев провел на свободе. После чего Алипия убедилась, что ты снова рад угодить в чан с кипящей смолой.

— В этом нет ее вины. Беда в том, что она рождена принцессой.

Символы друидов на галльском мече пылали уже так ослепительно, что их сияние затмевало даже свет факела в руке Гая Филиппа.

— Стой! Не двигайся, — резко приказал Марк ветерану. — Где-то рядом с нами — магия.

Беглецы пристально вглядывались в темноту, сжимая рукояти мечей. Они были уверены: Авшар совсем рядом. Но поблизости не было никаких следов князя-колдуна.

Скавр отступил на несколько шагов назад. Горящие символы на мече слегка потускнели.

— Стало быть, что-то подстерегает нас впереди. Дай-ка я пойду первым, Гай.

Они поменялись местами. Трибун медленно и осторожно двинулся вперед, держа в руке меч как щит. Сияние рун становилось все ярче и ярче. Туннель, куда никогда не проникало солнце, залил ослепительный свет, точно путники находились в пустыне в полуденный час.

Впереди, среди снопов яркого света, темным пятном выделялась большая глубокая яма шириной в три человеческих роста. Только узкий каменный мостик соединял ее «берега».

Скавр коснулся мечом края пропасти и заглянул вниз. До дна, утыканного кольями с железными остриями, было не меньше тридцати метров. На дне пропасти, пронзенный двумя остриями, скорчился скелет. Он навеки застыл в той позе, в какой настигла его ужасная смерть.

Гай Филипп постучал Марка по плечу.

— Почему мы стоим?

— Очень смешно. Ты неплохой шутник, Гай. Еще один шаг — и я составлю неплохую компанию этому парню. — Трибун указал на останки жертвы.

Старший центурион взглянул на Скавра в недоумении.

— Какой еще парень «там внизу»? Я вижу пыльный пол, вот и все.

— Ты не видишь пропасти? Не видишь копий? И скелета? Похоже, один из нас сошел с ума. — И вдруг Скавра осенило. — Дотронься-ка до моего меча.

Он протянул свое оружие центуриону, и оба вскрикнули от неожиданности. Марк — потому что, как только его пальцы перестали касаться меча, увидел под ногами только пыльные камни; Гай Филипп — потому что его глазам открылось как раз то, что так поразило Марка.

— Неужели это реальность? — спросил Гай Филипп.

— Хочешь проверить? Три шага вперед, и ты убедишься на собственной шкуре, — предложил Марк.

— Нет уж, спасибо. Лучше уж я по мостику. Пройдем ощупью.

По узкой каменной дорожке вдоль стены едва мог протиснуться человек.

Гай Филипп протянул галльский меч Скавру:

— Держи его левой рукой, а я буду держать правой. Поползем по этому выступу, как крабы, спиной к стене. Надеюсь, так мы сможем разглядеть, что происходит у нас под носом.

Коснувшись рукояти меча, трибун снова увидел пропасть с кольями на дне. Римляне едва смогли поставить на уступ ноги.

Отточенные железные наконечники копий вспыхивали в ярком сиянии, исходившем от галльского меча. Острия других были ржавыми, покрытыми темными пятнами — воспоминание о страшной участи тех, кто залил их своей кровью.

Римляне прошли уже две трети пути, когда Марк оступился. Одна нога скользнула в пустоту. Марк отчаянно пытался удержать равновесие. Гай Филипп резко ударил его в грудь своей сильной ручищей и прижал к стене. На мгновение Марк задохнулся от боли. Но едва лишь он обрел способность говорить, как просипел:

— Спасибо. Эта штука, там, внизу, более чем реальна.

— Вот и я так подумал. На-ка, отхлебни глоток.

По телу Марка прошла судорога запоздалого страха. Он тоже мог стать очередной безымянной жертвой, насаженной на колья…

Символы друидов потускнели, когда римляне перебрались на другую сторону пропасти. Гай Филипп опять пошел впереди, и огонь его факела, казалось, горел все ярче по мере того, как галльский меч тускнел.

Внезапно трибуна охватило радостное возбуждение.

— Макуранцы не поставили бы эту страшную ловушку если бы она не охраняла путь к чему-то очень важному, — сказал Марк. — Скажем, к тоннелю, выводящему наружу.

— Возможно, — согласился Гай Филипп. И со свойственным ему пессимизмом добавил: — Интересно, что еще они придумали, чтобы преградить путь непрошенным гостям?

Но в сердцах беглецов загорелась надежда.

Каждый поворот тоннеля приносил мучительные размышления. Ошибочный выбор мог оказаться роковым. Какое-то время римляне, натыкаясь на очередную развилку, добросовестно ломали себе головы. В конце концов Гай Филипп сказал:

— Чума на все это! Раздумья нам не помогут. Будем просто выбирать первый же тоннель.

Скавр приподнял голову, как затравленное охотниками животное, втягивающее ноздрями порывы ветра.

— Стой и не шевелись, — прошептал он.

Гай Филипп замер. Трибун прислушался и дернул ртом. Тоннель позади беглецов больше не был безмолвным, как прежде. Отдаваясь на большом расстоянии странным эхом, точно бормотание прибоя, то сильнее, то более приглушенно доносились крики солдат и легкий топот десятков бегущих ног. Авшар наконец обнаружил исчезновение пленников.

Римляне, собрав последние силы, ускорили шаги, но они были очень утомлены и не могли тягаться с отдохнувшими солдатами.

Погоня явно настигала их. Ледяной холод охватил римлян; враги приближались к ним с каждым шагом. Иезды шли по пятам беглецов и, должно быть, двигались не вслепую. Вероятно, наткнулись на их следы в густой пыли. Может быть, им помогало колдовство Авшара. Марк грязно выругался.

Но князь-колдун знал далеко не все тайны подземного лабиринта, да и к тому же он не слишком хорошо подготовил своих подручных. Вот отчаянный вопль отразился от стен тоннеля, миг спустя за первым последовал второй. Один из из рухнувших в пропасть солдат вопил, не переставая.

Слуги князя-колдуна, вероятно, начали обходить пропасть и обнаружили наконец узкий уступ у стены. Именно этим Скавр объяснил внезапно наступившее молчание. Молчание, нарушенное страшным, диким криком еще одного йезда, который оступился на краю предательской, невидимой пропасти и полетел вниз, навстречу гибели. Трибун содрогнулся.

— Они далеко не трусы, если осмелились ступить на этот выступ, когда ничего вокруг не видно.

— Лично я предпочел бы видеть их трусами, раз уж они гонятся за мной, — заявил Гай Филипп.

Как раз в этот момент до беглецов донесся отчаянный вопль еще одного йезда. Потеря этого (уже четвертого) солдата оказалась последней каплей для преследователей. Они остановились в нерешительности, и вскоре единственным звуком, нарушавшим тишину, стали стоны умирающих на дне смертоносной ямы.

Ни Марк, ни Гай Филипп не стали говорить о том, чего опасались: невзирая на задержку и нерешительность, враги остановились не слишком надолго. Либо иезды отыщут способ перебраться на другую сторону ловушки, либо Авшар сумеет показать ее своим слугам при помощи магии.

Когда символы друидов вспыхнули снова, трибун сначала подумал, что меч отразил заклинание князя-колдуна. Но сияние, исходящее от рун, становилось все ярче и ярче по мере того, как римляне все дальше уходили от страшной ямы.

— Ну а теперь-то в чем дело? — хмыкнул Гай Филипп.

— Кто знает? Оно началось, когда этот боковой тоннель соединился с нашим. — Скавр снова пошел впереди, настороженно озираясь по сторонам. Возможно, теперь вместо развершейся пропасти следует ожидать кислоты, которая хлынет на них из отверстий в потолке, снопа пламени… всего, чего угодно.

Неопределенность и предчувствие беды терзали Марка так, что он отпрянул при виде собственной тени. Трибун остановился передохнуть на минуту и опустил меч, коснувшись им пыли. В тот же миг вспышка света, вырвавшаяся из клинка, едва не ослепила его, и трибун закрыл глаза руками. Свет казался особенно ярким в полумраке подземелья. Но это продолжалось лишь мгновение.

Марк отступил назад. Какую же ловушку раскрыли руны друидов на этот раз? И тут он увидел следы, четко отпечатавшиеся в густой пыли. Следы уходили вперед. Гай Филипп не замечал их, пока не коснулся рукояти галльского меча.

— Ага, тут кто-то заметает следы колдовством! — сказал ветеран. Он сделал угрожающее движение кинжалом, как бы перерезая горло невидимому врагу. — Ты случайно не знаешь, кто он, наш невидимый дружок?

— Кто это может быть, как не сам Авшар? — горько ответил Марк. Но каким образом князь-колдун опередил их? Впрочем, это не имело значения, мрачно подумал трибун, если он действительно рядом. Увы, Авшар опередил их и на этот раз! Отступать римляне не могли, им оставалось только одно: идти вперед.

— Ну что ж, во всяком случае, он не захватит нас врасплох.

— Ни за что. — Гай Филипп уже двинулся вперед. — Теперь наша очередь. Устроим для разнообразия маленькую засаду.

Как и везде, в одних местах пыль лежала гуще, в других покрывала пол едва заметным налетом. Иногда она была настолько густой, что римляне задыхались в душных облаках. Однако свет на мече Скавра безошибочно указывал им направление даже там, где следы почти терялись.

— Куда же он пошел, этот ублюдок? — прошептал Гай Филипп. В этих извилистых переходах звук мог распространяться дальше, чем свет.

— Налево, — ответил Марк уверенно.

Однако не прошли они и пятнадцати шагов, как следы исчезли, и даже галльская магия оказалась бессильной.

— Что за… — начал было трибун и внезапно услышал за спиной быстрые шаги. Зная, что снова попался на какую-то хитрость, он резко повернулся, желая встретить врага лицом к лицу в последней, безнадежной схватке.

Эту сцену Марк запомнит навсегда: три человека с поднятыми мечами, и каждый замер в изумлении.

— Ты?! — вскрикнули они в один голос и, точно марионетки на одной ниточке, разом опустили оружие.

— Я же видел тебя мертвым! — воскликнул Марк почти гневно.

— Ты видел не меня, а другого, — ответил… Вулгхаш.

Низвергнутый повелитель Йезда был одет в шелковый плащ офицера, наброшенный на кирасу из жесткой плотной кожи, и в штаны из мягкой замши. Покрытый пылью и грязью, Вулгхаш тем не менее держался как подобает властелину.

— Я наложил мой облик на одного из предателей, которого зарубил, — продолжал каган. — Кроме того, я переодел его в мою одежду. Сам же принял его облик и вынес наружу тело убитого. Авшар слишком самоуверен. В тот час он не глядел дальше внешней оболочки.

Каган говорил совершенно спокойно, но Скавр представлял себе ту отчаянную спешку, в которой тот действовал, не имея даже уверенности в том, что подручные колдуна не обрушатся на него прежде, чем заклинания будут завершены.

Однако и Вулгхаш смотрел на римлян с не меньшим изумлением:

— А как же вам удалось спастись? Я же своими глазами видел, как вас схватил Авшар. Он схватил вас по-настоящему. Вы не владеете никакой магией, не считая меча, а меч был утрачен в бою.

Марк прятал галльский меч за спину. Глаза Вулгхаша покраснели от усталости, кагану было очень трудно вглядываться в темноту тоннеля. Трибун ответил:

— Здесь не было никакой магии. — Он рассказал обо всем, что сделал для них Табари.

— Благодарность — куда более сильная магия, чем та, которая известна мне, — хмыкнул каган. — Похоже, ты сильнее заколдовал Табари, нежели это удалось сделать мне, коли он служит теперь Авшару.

Вероятно, Табари повезло, что Вулгхаш не мог сейчас до него добраться.

С присущей ему практичностью Гай Филипп осведомился у кагана:

— Почему же ты не сбежал, пока носил маску другого человека?

— Я сделал бы это, но Авшар (чтоб его любимый Скотос сожрал живьем) решил повысить меня в звании за убийство «Вулгхаша» и наградил меня этими тряпками. — Каган похлопал себя по грязной одежде. — Это означало, что я ступил в отряд его бандитов и не мог свободно передвигаться. Кроме того, внешний облик, который я принял, держался довольно слабо. У меня просто не было времени для более серьезного заклинания. Оно могло разрушиться в любое мгновение. И это убило бы меня, если бы произошло во дворце, где меня могли увидеть все рабы и прислужники Авшара. Поэтому при первой же возможности я скрылся через один из потайных ходов в лабиринте. — Вулгхаш махнул рукой. — Здесь я, по крайней мере, в безопасности. Я знаю этот лабиринт как никто другой. Такие подземелья можно изучить, только пройдя их пешком. Здесь очень много скрытых чарами ловушек, и раскусить их непросто даже опытному колдуну. Некоторые были созданы еще во времена макуранских королей, другие же установил я сам — на черный день. Оседлав змею, внимательно следи за ее зубами. И если знать, что искать, то можно отыскать спрятанные в стенах цистерны с питьевой водой и макуранский хлеб — крепкий, как камень. Такой хлеб может долго сохраняться, не плесневея. Не слишком лакомое блюдо, но оно помогает поддерживать жизнь.

Римляне переглянулись. В их флягах оставалось не больше двух-трех глотков воды. Сколько раз они уже упустили возможность наполнить их водой?

Гай Филипп заговорил охрипшим от злости голосом:

— Ну хорошо, ты спасся из лап Авшара. Но в этих крысиных норах наверняка есть выходы. Почему же ты не воспользовался одним из них?

Вулгхаша ответил не без гордости:

— Потому что я намерен отобрать у колдуна то, что принадлежит мне по праву. Да, я знаю, что Авшар веками извивался от ненависти, как змея, брошенная в уксус. Но ведь и я не трясущийся от страха раб. Я хочу застать Авшара врасплох и сразиться с ним.

Марк и Гай Филипп снова обменялись взглядами.

— Вы не верите мне, — сказал каган. — Даже не имея никакой надежды на победу, я все равно останусь здесь, выжидая удобного момента. — Его голос слегка смягчился. — На кого же еще, как не на меня, может рассчитывать Атосса?

Римляне взглянули на него ошеломленно. Вулгхаш заметил этот немой взгляд.

— Что вам известно о ней? Говорите!

Он поднял меч, как бы намереваясь вырвать ответ силой.

— Боюсь, она уже мертва, — ответил Скавр и рассказал о внезапно оборвавшемся женском крике, который услышал к тронном зале.

Вулгхаш снова поднял саблю. Прежде чем трибун успел закрыться мечом, каган разрезал себе обе щеки в знак скорби, по степному обычаю. Кровь потекла по его бороде, густыми каплями упала в пыль. Оттолкнув в сторону римлян, каган побежал по тоннелю в обратном направлении. Теперь он уже не скрывал своих следов; в этот миг ему было наплевать на магию. Сабля в руке — вот единственное, что имело сейчас значение.

— Авшар! — закричал он громовым голосом. — Я иду за тобой, негодяй!

Почти утратив рассудок от печали и гнева, Вулгхаш непременно погибнет в неравном бою с князем-колдуном. Гай Филипп понял этой воспользовался единственным доводом, способным остановить кагана.

— Ну да, беги, напади на него и умри. После этого ты с чистой совестью сможешь повстречать свою жену в мире ином. Скажешь ей, что хотел отомстить, но вместо этого по глупости погиб сам, причем совершенно бессмысленно.

Насмешка старшего центуриона сработала там, где ничего не добился бы Марк со своими рассудительными увещеваниями. Вулгхаш пружинисто повернулся. Он был почти ровесником Гаю Филиппу, но возраст не сделал его менее опасным воином.

— После вашего бегства поднялась суматоха, а я хочу захватить паука врасплох! — Вулгхаш почти выплюнул эти слова ветерану. Однако то обстоятельство, что каган вообще начал спорить, говорило о том, что доводы Гая Филиппа подействовали.

— Это кто кого захватит врасплох? — осведомился старший центурион с презрительной усмешкой. — Я так полагаю, шлюхин сын находится в десяти тоннелях позади нас, а его подручные наступают нам на пятки после того, как обошли яму кольями.

Это дошло даже до Вулгхаша, хотя он отозвался вовсе не на те доводы, которыми Гай Филипп пытался переубедить его.

— Вы прошли сюда через пропасть с кольями? — требовательно спросил каган, и в его тоне послышалось сомнение. — Но как? Ведь у вас нет магии! Это самая смертельная ловушка из всех, что расставлены в тоннелях.

— У нас есть это, — напомнил ему Скавр, похлопав по мечу. — Он предостерег нас прежде, чем мы подошли слишком близко к опасному месту. Точно так же, как он показал нам и твои следы, — добавил римлянин.

У Вулгхаша дрогнул подбородок.

— Сильная магия, — сказал он. — Она привлекает Авшара, как яркий факел, пылающий в темноте. Без вашего меча он был бы слеп, как новорожденный котенок. — Каган оскалился на Гая Филиппа. — В твоих словах есть доля правды, будь ты проклят. Авшар рядом, у него наготове могущественные заклинания и солдаты. Сейчас нет никакой надежды победить его. Нам лучше спастись бегством. Эти слова душат меня, когда я их произношу! — Вулгхаш повернулся к Марку. — Но какой смысл в бегстве, если ты освещаешь путь охотникам, идущим по твоим следам? Оставь свой меч здесь.

— Нет, — сказал трибун. — Когда Авшар схватил меня, он побоялся даже дотронуться до меча. Я не брошу самое лучшее оружие, какое у меня когда-либо было в жизни. Я не допущу, чтобы колдун развлекался с ним.

— Будь проклят тот черный день, когда я встретил вас! — странным голосом проговорил Вулгхаш. — Если бы я только знал, кто вы такие, то никогда бы не назвал вас своими друзьями!

— Хватит молоть чепуху! — рявкнул Гай Филипп. — Если бы ты не встретил нас, ты был бы сейчас мертвецом, а Авшар управлял бы твоим вонючим царством-государством.

— Чей-то колючий язык явно нуждается в том, чтобы его укоротить…

Шум и крики преследователей донеслись до беглецов.

— Похоже, солдаты колдуна все-таки перешли пропасть, — сказал Марк Вулгхашу. — Ты рассуждаешь как Авшар; возможно, ты и думаешь как он, и надеешься выкупить свою жизнь ценой наших жизней.

— Клянусь всеми существующими богами, я никогда не заключу сделки с Авшаром и его подручными, покуда жизнь теплится в моем теле…

Каган на миг задумался, опустив саблю, и вдруг сделал несколько быстрых, замысловатых и почти неуловимых движений руками. При этом он пробормотал заклинание на архаическом видессианском диалекте, который употреблял и Авшар.

— Твоя магия не сможет коснуться меня и моего меча, — напомнил ему Скавр.

— Знаю, — отозвался Вулгхаш. — Но я могу окутать тебя и меч пеленой заклинаний, чтобы колдун не смог ничего разглядеть. Магия не коснется тебя, понимаешь? Случись это, она утратила бы свою силу. Мои чары собьют колдуна с толку и помогут нам замести следы. Итак, друзья мои, — Вулгхаш вложил в последние слова обвиняющую интонацию, — идемте. Вы доказали, что бегство является наиболее мудрым решением.

Все трое побежали по тоннелю.

Глава десятая

— Вот он, Машиз, во всей своей красе! Смотрит на нас, а мы, проклятие, ничего не можем с ним сделать! — мрачно проговорил Виридовикс. Он напряженно вглядывался в вечернюю темноту, окружавшую столицу Йезда. Армия аршаумов расположилась на склонах горных отрогов Дилбата.

— Что ж, одна яростная атака — и город наш! О чем тут говорить! — звенящим голосом отозвался Пикридий Гуделин. Некогда белоснежная туника дипломата стала грязно-серой, плечо забинтовано.

Кислый смех донесся с той стороны, где собрались остатки видессианских солдат Агафия Псоя, члены посольства и друзья посланников.

Ариг оставался верен своей дружбе с Видессом, но большинство аршаумов полагало, что их втянули в неудачный военный поход во имя интересов чуждой им Империи. Вид Машиза, находившегося так близко и остающегося столь недосягаемым, только усиливал горечь и раздражение. Облака едкого дыма, поднимавшиеся над вершиной гранитной пирамиды в западной части города, не могли скрыть огромного количества юрт. И с каждым днем их становилось в городе все больше и больше — к Машизу подходили все новые отряды йездов. Походные костры пылали, как мириады звезд.

Даже если бы армия аршаумов находилась сейчас в наилучшей форме, она все равно растворилась бы в этом безбрежном море врагов. Разобщенные, как любые кочевники аршаумы могли быть сметены одним прямым ударом. Горгид только удивлялся, почему этого удара до сих пор не последовало.

После того как языки колдовского пламени и лобовые атаки раздробили армию аршаумов, йезды, казалось, утратили всякий интерес к своим врагам. Разъезды йездов только следили за тем, чтобы отряды союзников Империи стояли в стороне от Машиза. За этим исключением аршаумов, казалось, попросту не замечали. Йезды даже не препятствовали отдельным небольшим отрядам соединяться друг с другом, хотя пересеченная местность не позволяла аршаумам собраться в кулак и образовать по-настоящему боеспособную армию.

— Кто идет?! — нервно вскрикнул Превалий, сын Хараваша.

Нервы у всех были напряжены. Дошло до того, что имперские солдаты из Присты начали с подозрением относиться к аршаумам.

Затем в голосе Превалия послышалось облегчение:

— А, это ты…

Это был Ариг. Прислонившись к большому валуну, он переводил взгляд с Гуделина на Виридовикса, с Горгида на Агафия Псоя. Потом с силой ударил кулаком по колену.

— Я не собираюсь прозябать в этих горах мелким разбойником! Мне не по душе считать себя героем, когда удастся выкрасть пяток овец или девку.

— Что же ты намерен делать? — поинтересовался Псой. Этот видессианин обладал римской прямолинейностью и не имел обыкновения кружить вокруг да около.

— Не знаю, будь оно все проклято! — ответил Ариг, гневно взглянув на дрожащее море костров, разлитое по ночной столице Иезда.

Скилицез последовал глазами за его взором:

— Если обойти их стороной, то можно будет сразиться с ними, соединившись с войсками Империи.

— Нет, — уверенно произнес Ариг. — Я не отступлю от Машиза, пока еще в состоянии нанести врагам удар. Дух отца вечно будет преследовать меня, если я не отомщу за его смерть.

Знакомый с обычаем степей, видессианин кивнул в знак согласия. Затем Скилицез попытался зайти с другой стороны:

— Но ты вовсе не должен отказываться от мести! Прими помощь Империи. Увеличь свою армию новыми союзниками, как сделал в Эрзеруме. Это только ободрит твоих воинов.

— Возможно. Но только я делать этого не стану. Не сравнивай Империю и Эрзерум. В Эрзеруме я был хозяином положения. С Туризином мне придется стать попрошайкой.

В разговор вмешался Горгид:

— Гавр такой же враг йездов, как и ты. Попросив у него помощи, ты не предашь своей мести.

— Нет, — повторил Ариг. — Туризин — правитель большого государства. У меня с нам разные заботы. У него могут появиться свои причины заключить с Иездом мир. Что, если намдалени снова вцепятся ему в горло, как это случилось в прошлом году? Сейчас я слишком слаб, чтобы идти на такой риск. Видессиане свяжут меня договорами по рукам и ногам, лишат свободы действий. Если бы у меня было хоть что-нибудь, что я мог бы предложить Гавру… Тогда, возможно, все было бы иначе. Но сейчас… — Ариг вздохнул. — Я знаю, что все вы желаете мне добра. Но сделаться командиром имперских наемников — незавидная участь. Это немногим лучше, чем стать вожаком шайки грабителей. Что будет с моим кланом, если место кагана займет Дизабул? Я должен вернуться со своими людьми в Шаумкиил!

Виридовикс поразился тому, как возмужал и вырос его друг. Всего лишь за один год Ариг превратился из буйного юноши, который кутил в Видессе, в умного, дальновидного вождя.

— Он повзрослел и далеко обошел меня в этом, — удивленно пробормотал кельт, обращаясь к самому себе. — Я пошел бы на край света, чтобы только отомстить, и будь я проклят, если бы стал при этом думать о последствиях. Каким смелым и мудрым правителем он станет! Он всегда сначала думает о людях, а уже потом о самом себе.

Горгиду Ариг напомнил величественного героя старинной трагедии. Сколько же вождей эрзерумцев клялись вернуться из Йезда с победой! И все они были побеждены и отброшены в горы Эрзерума. Теперь же и Эрзерум остался далеко позади. В горах Дилбата Ариг оказался в ловушке, как загнанный охотниками кабан.

— Что предрекают духи твоему шаману? — спросил Арига Агафий Псой. Видессианский офицер достаточно долго прослужил на самом краю степи, чтобы серьезно относиться к ясновидению энари кочевников. Скилицез хмуро посмотрел на своего соотечественника. Глубоко верующий человек, он не слишком терпимо относился к языческим культам.

— Толаи несколько раз вопрошал духов, но не слишком хорошо понял их ответы. Мы чересчур приблизились к этому… — Ариг указал на едкий дым, поднимавшийся над пирамидой. Не было нужды продолжать; Горгид сразу узнал запах горящего мяса — однажды грек помогал выносить трупы из сгоревшего здания…

— «Сама земля под нашими ногами полнится ловушками», так сказал Толаи, — добавил Ариг.

— Языческие предрассудки. — Скилицез осуждающе сдвинул брови, однако вынужден был признать: — Вероятно, заявление шамана можно принять в качестве метафоры. Зло действительно окружает Машиз со всех сторон.

Скилицез тоже без труда понял, чем пахнет в столице Иезда, — видессианская армия нередко применяла для своих катапульт горючие смеси.

— Метафора? — Гуделин иронически приподнял бровь. — Я не мог даже помыслить, чтобы столь грубый солдафон, как ты, Ланкин, в состоянии был определить в чьей-либо речи метафору.

— В таком случае, кто из нас двоих сейчас явил невежество, Пикридий?

Виридовикс нарисовал пальцем в воздухе значок, как бы отмечая удачное попадание в цель:

— Хороший удар, Скилицез!

Булыжник, на который опирался Ариг, внезапно заскрежетал. Песок и маленькие камешки посыпались аршауму под ноги. Вскрикнув, Ариг отскочил в сторону.

— Это еще что такое? Неужели даже камни в этой проклятой стране ополчились на нас?

— Землетрясение! — тут же сказал Ракио. Горгид, Скилицез и Гуделин повторили его слова мгновением позже.

Но земля под ногами оставалась неподвижной. Камни осыпались только с большой гранитной скалы. Сама эта скала задрожала, точно живая.

— Мета… как ты там сказал? — торжествующе произнес Ариг, обращаясь к Скилицезу и хватаясь за саблю. — А мне так кажется, что это самая обычная ловушка. Нам останется только захлопнуть ее. Похоже, наши враги выбрали неудачное время для засады.

Товарищи аршаума также обнажили мечи.

Заскрежетав, валун стал плавно отодвигаться.

— Там внизу какая-то тропа, — сказал Ракио. Узкая темная щель под камнем уходила под землю. — У них тут, похоже, потайной ход!

Виридовикс отпрянул. Кельт сразу же вспомнил энари Липоксая в шатре Таргитая. Хаморский шаман разглядел в своих пророческих видениях пятьдесят глаз, дверь в горах и два меча. Первая часть предсказания оказалась такой страшной, что кельт добросовестно постарался забыть о том, что оно имело вторую и третью части.

Отверстие у основания скалы было достаточно широким, чтобы туда мог пройти взрослый человек.

— Кто бы там ни скрывался, я разрублю этого мерзавца до пупа! — крикнул Виридовикс. Высоко подняв меч и толкнув по дороге Ракио, он бросился к скале. Но едва кельт приблизился к отодвигающемуся камню, символы друидов на его клинке вспыхнули золотым огнем. — Осторожнее! — крикнул Виридовикс своим друзьям. — Похоже, там Авшар или кто-то из его колдунов.

Из недр подземелья донесся чей-то странно знакомый голос:

— Похоже, я свихнулся, Скавр. Мне показалось, что там, наверху, разоряется этот дубина-варвар.

Виридовикс едва не выронил меч на землю. Они с Горгидом обменялись ошеломленным взглядом. Затем кельт стал изо всех сил отодвигать камень. Грек бросился к нему на помощь. Каменная «дверь» зашаталась и покатилась вниз по склону.

Моргая от яркого света походных костров, двое римлян и их товарищ-кочевник кое-как выбрались из тоннеля. С диким криком радости Виридовикс широко раскрыл друзьям медвежьи объятия. Гай Филипп охотно обнял кельта, но Марк уклонился и поморщился.

— Прости — я ранен, — пояснил он. Даже сейчас, усталый, покрытый грязью и кровоподтеками, с ввалившимися щеками, Скавр оставался сдержанным и вежливым.

— Да хранит меня Фос, если это не Скавр! — прошептал Гуделин.

Насколько мог припомнить Горгид, это был первый случай, когда чиновник очертил знак солнца на груди.

Грек почти не слышал, как Ариг кричит своим воинам, что люди, выкарабкавшиеся из-под земли, противу всех ожиданий, оказались друзьями. Не требовалось быть врачом, чтобы заметить, что римляне еле живы от голода и лишений.

— Как вы здесь оказались? — почти выкрикнул грек, помогая друзьям устроиться возле одного из костров.

Ни Скавр, ни Гай Филипп не противились его помощи.

— Кайре, — устало проговорил трибун, обращаясь к греку.

Горгид отвернулся, скрывая внезапно набежавшие слезы. В этом мире ни один человек, кроме Марка, не мог бы сказать ему «привет» по-гречески. Это так похоже на Скавра!

Марк взглянул на врача, потом перевел взгляд на Виридовикса, все еще не веря, что видит их наяву.

— Отсюда до степей — немалый путь, — выдавил он наконец.

— От Видесса тоже неблизко, — заметил Горгид. Он был слишком ошеломлен, чтобы вдаваться в подробности.

— Неужели это действительно ты, шарлатан? — спросил Горгида Гай Филипп. — Ты просто чудовище с этой бородищей.

Голос Гая Филиппа звучал грубовато и язвительно, как всегда, и это как ничто другое помогло Горгиду поверить, что перед ним действительно старший центурион.

— Лучше уж бородища, чем та жалкая рассада, которая торчит на твоей физиономии, — огрызнулся грек.

Человек, который выбрался из тоннеля вместе со Скавром и Гаем Филиппом, уселся рядом с трибуном. Это был йезд, но грязный даже по степным меркам, к которым грек уже притерпелся. Лицо йезда было окровавлено. Этот странный кочевник на удивление свободно владел языком Империи.

— Аршаумы, видессиане!.. Клянусь всеми богами, какие только существуют!.. — произнес он сердито, оглядываясь вокруг. Затем обратился к Марку: — Ты знаешь этих людей?

Задетый резким тоном йезда, Виридовикс положил на его плечо свою тяжелую ладонь.

— Не язви, ты!.. Да сам-то ты кто будешь? Враг или Друг?

Йезд гневно стряхнул руку кельта и, не мигая, без всякого страха уставился ему в лицо.

— Еще раз дотронешься до меня — быстро увидишь, кто я такой. — Его угроза прозвучала холоднее дыхания зимы. Меч Виридовикса на несколько дюймов вышел из ножен.

— Это друг, — быстро вмешался Марк. — Он помог нам спастись. Его зовут…

Он запнулся, не уверенный в том, что Вулгхаш захочет называть себя своим настоящим именем.

— Шарвеш, — заключил каган так спокойно, что заминка не показалась ни долгой, ни подозрительной. — Меня захватили в плен, когда Авшар сверг Вулгхаша. Однако я сумел вырваться на свободу. Некоторое время провел в подземных тоннелях, а потом встретил этих двоих. Они тоже уносили ноги от проклятого колдуна…

Скавр восхитился выдержкой кагана. Если не считать того, что Вулгхаш назвался чужим именем, он ни на волосок не уклонился от правды. Более того, новость заставила окружающих мгновенно забыть о существовании какого-то таинственного йезда.

— Авшар… что?!! — вскрикнули в голос Скилицез, Гуделин и Ариг, один громче другого.

Вулгхаш подробно рассказал обо всем, что произошло в Машизе, добавив, что сам он являлся одним из тех телохранителей кагана, что отказались покориться воле князя-колдуна.

— Таким образом, Машиз — в стиснутом кулаке Авшара, — заключил Вулгхаш. — Вы — его враги, верно?

Рычание его слушателей было достаточно красноречивым ответом.

— Отлично. Позвольте попросить у вас лошадь. У меня есть родные на северо-западе. Из-за меня им может грозить опасность. Надо предупредить их, пока еще есть возможность.

— Выбирай любого коня, — моментально отозвался Ариг. — Хотел бы я, чтобы ты отправился с нами, однако вижу — ты лучше знаешь, что тебе делать.

В знак благодарности Вулгхаш коротко кивнул. Когда он направлялся к привязанным лошадям, Марк, несмотря на протесты Горгида, с трудом поднялся на ноги.

— Шарвеш! — позвал он.

Каган Йезда обернулся и остановился, ожидая, пока римлянин подойдет к нему поближе.

— Окажи мне услугу, — тихо сказал Скавр, стараясь, чтобы его мог услышать только один Вулгхаш. — Наложи чары на меч Виридовикса — вон того верзилы с рыжими волосами, — как ты сделал это с моим мечом, чтобы Авшар не напал на его след.

— С какой стати? Я не называл его своим другом. У меня нет никаких обязательств перед ним.

— Он мой друг.

— Насколько я понял, и Туризин Гавр — тоже. Меня это не касается, — холодно ответил Вулгхаш. — Пока Авшар преследует тебя, он не сможет преследовать меня. Вот так обстоят дела. Нет, я не стану выполнять твою просьбу.

— В таком случае, почему я должен позволить тебе спокойно уйти? Мы в состоянии задержать тебя здесь силой.

— Ну что ж, делай как считаешь нужным. Если ты надеешься вырвать у меня магию силой, не смею останавливать тебя. Попытайся! — Каждым своим жестом Вулгхаш выражал презрение к любому, кто нарушил бы клятву дружбы.

Марк почувствовал, как уши его запылали. В конце концов, каган изрядно пострадал из-за римлян. Марк не имел права силой заставлять Вулгхаша делать то, чего он не хотел делать по доброй воле.

— Поступай как тебе угодно, — молвил трибун, отступая в сторону.

На лице кагана появилось живое выражение.

— Если мы еще когда-нибудь встретимся, я хотел бы только одного: чтобы ты был моим другом. Моим настоящим другом. — Интонация, с которой Вулгхаш произнес последнюю фразу, сделала ее более чем понятной.

Попрощавшись таким образом с Марком, каган Иезда направился к табуну. Когда аршаум, чью лошадь Вулгхаш выбрал для себя, начал протестовать, Ариг отдал своему воину одну из собственных.

У лошади не было седла, но для Вулгхаша не составляло затруднений ездить верхом и без седла. Он махнул рукой Аригу, ударил лошадь пятками и поскакал в сторону гор.

Трибун вернулся к костру, но сесть для раненого оказалось не легче, чем встать.

— Ложись-ка, — велел ему Горгид. — Ты это заслужил.

Скавр растянулся на земле и уже начал было засыпать, когда одна мысль внезапно пришла ему в голову.

— Боги! — воскликнул он, махнув в сторону разверстого подземелья. — Сам Авшар в любой миг может появиться из этой дыры!

— Проклятие! — рыкнул Гай Филипп. — Все эти невероятные истории, наша встреча… Я совсем забыл об этом ходячем трупе. Сюда, наверное, бежит сейчас половина всех иездов Машиза.

Ариг быстро прикинул: уходить или сражаться.

— Уходим, — решил он.

Аршаумы свернули лагерь с быстротой, которая поразила даже римлян. Разумеется, подумал Скавр, кочевникам не приходилось иметь дела с инвентарем легионеров и их многочисленным имуществом. Аршаумам нужно было лишь свернуть шатры, оседлать лошадей и тронуться в путь.

Они отъехали недалеко, всего на пять или шесть километров к юго-западу от тоннеля. Теперь Машиз был скрыт горами Дилбата.

Хотя путешествие было коротким, но, покачавшись на спине степной лошадки, Марк и Гай Филипп побелели. Когда они наконец спрыгнули с седел, состояние Скавра настолько очевидно ухудшилось, что Горгид сказал повелительным, не терпевшим возражений тоном:

— Сбрось с себя эти тряпки, мне нужно осмотреть тебя.

Врач научился командовать не хуже офицера, и Марк машинально подчинился. Глаза Горгида слегка расширились, но грек был слишком хорошо воспитан, чтобы выдать свои мысли. Он прошелся руками по всей длине резаной раны, запоминая реакцию Скавра на каждое движение пальцев. При этом он бормотал себе под нос по-гречески:

— Краснота и опухоль, боль и жар… — Затем он заговорил со Скавром: — Твоя рана воспалилась.

— Ты не мог бы дать мне какое-нибудь лекарство, чтобы остановить воспаление? Я должен быть в состоянии сесть в седло.

Марку показалось, что Горгид даже не слышит его. Грек сидел, уставившись в огонь. Хотя дышал он глубоко и ровно, он казался отлитым из бронзы; его спокойное лицо застыло. Марк вдруг понял, что врач даже не моргает.

Горгид повернулся и коснулся руками груди трибуна. Его прикосновение было сильным, и оно задело то место, где боль была нестерпимой.

Скавр бессознательно открыл рот, чтобы вскрикнуть, но, к своему изумлению, обнаружил, что руки врача не принесли никакой боли. Скорее наоборот: Марк почувствовал, что резкая боль сменяется теплой волной покоя. На смену смертельной усталости приходило ощущение бодрости, которого Марк не знал с тех пор, как стал пленником Авшара.

Пальцы грека нашли то место в ране, откуда исходил самый сильный жар. При каждом уверенном, сильном нажатии трибун чувствовал, как жар и боль отступают.

Когда Горгид снял руки с раны, она превратилась в бледный длинный рубец, точно прошло уже несколько лет с той поры, как она зажила. Трибун потянулся так, что захрустели кости, и понял, что может двигаться свободно.

— Ты же не умеешь этого делать!.. — вырвалось у Скавра.

Врач открыл глаза. Его лицо осунулось от усталости, однако он сумел слабо улыбнуться.

— Разумеется, не умею, — отозвался он и повернулся к Гаю Филиппу. — Теперь, думаю, смогу разобраться и с тобой, если хочешь. Хотя по большей части это только пара синяков.

— Ты, должно быть, перепутал меня с Виридовиксом, — парировал ветеран. — Ну ладно, валяй, делай все, что умеешь, и я, так и быть, скажу тебе спасибо. Целитель ты там теперь или не целитель, с бородой ты ходишь или без бороды, но кое в чем ты совсем не изменился.

— Вот и хорошо, — отозвался Горгид, испортив старшему центуриону шутку.

Когда грек снова погрузился в транс, Марк прошептал Виридовиксу на ухо:

— Ты не знаешь, как он сумел обучиться этому?

— Ответ будет такой: и знаю, и нет. Я был при этом. Можно даже сказать, что я-то и послужил причиной, поскольку замерз почти до смерти, как сосулька. Но так как я пребывал… э-э… в замерзшем состоянии, то не сумел сделать пару записей для потомства. Я-то, дурак, думал, что ты сидишь в Видессе, в тепле и безопасности, а твоя Хелвис уже настругала тебе пять-шесть детишек. Одного взгляда на такую женщину достаточно, чтобы согреться даже в самую холодную ночь.

Гай Филипп зашипел, и это не имело никакого отношения к тому, что врач сильно сжал его локоть пальцами. Лицо Скавра внезапно помрачнело.

— Я сказал что-то не то? — спросил Виридовикс. — Похоже, так оно и есть. Опять я ляпнул невпопад. Прости!

— Не обращай внимания, — вздохнул трибун.

— У нас был год полный событий, — примирительно молвил Виридовикс. — Успеем еще обо всем переговорить.

— Только завтра, умоляю тебя! Я тоже хочу послушать, — проговорил Горгид. Закончив лечение Гая Филиппа, он еле держался на ногах. Глаза его закрывались.

Гай Филипп отдал врачу торжественный легионерский салют, выбросив вперед правую руку, сжатую в кулак.

— Поступай как тебе хочется! — горячо сказал старший центурион. — Ты вполне заслужил это право.

Грек приподнял бровь.

— Да? В самом деле? Заслужил, говоришь… Ну что ж, посмотрим. — Горгид махнул рукой молодому воину. Парень наклонился, улыбнувшись, и положил руку на плечо Горгида. Врач представил его: — Это Ракио из Клятвенного Братства Ирмидо. Мой возлюбленный.

Грек откровенно ожидал, что после этих слов на него рухнет небо.

— Рад познакомиться, — произнес Ракио, поклонившись.

— К воронам тебя, — зарычал Гай Филипп на Горгида. — Думаешь, так легко сделать из меня дурака? Не получится, дружок!

Ветеран протянул Ракио руку. Скавр последовал его примеру. Ракио по очереди пожал им руки; у молодого ирмидо была хватка солдата.

Римляне назвали ему свои имена.

— Тогда вы — из того же мира, что и Горгид! — воскликнул Ракио. — Он часто о вас рассказывал.

— Неужели? — спросил Марк врача, но не получил ответа. Горгид заснул, едва его голова коснулась кошмы.

Оставив Ракио, который накрыл Горгида легким одеялом, римляне принялись бродить по лагерю аршаумов. Исцеление сняло усталость. Марк снова с удовольствием потянулся.

— Похоже, Виридовикс прав, — сказал он. — Это был и впрямь насыщенный год.

Марк говорил по-видессиански, поскольку только что разговаривал на этом языке с Ракио. Пикридий Гуделин вырвал трибуна из задумчивости ироническим замечанием:

— Позволь прервать твои необыкновенные философские раздумья! Не угодно ли будет мыслителю побеседовать со мной? Как ты полагаешь, каким будет наш следующий шаг? Конечно, если тебе так уж по душе йезды, можешь задержаться здесь на неопределенный срок. Лично я полагаю, любое место, включая ад Скотоса, предпочтительнее Машиза.

— Тогда — флаг тебе в руки, — быстро ответил трибун. — Авшар сейчас на коне, и разница между адом Скотоса и Машизом не стоит и плевка. — Марк снова с наслаждением потянулся, чувствуя себя совершенно здоровым. — Но сначала расскажи мне, каким образом вы попали сюда и какова ситуация в целом?

Гуделин приступил к повествованию, украшая его различными фигурами речи — в лучшем стиле видессианской риторики. Скилицез тут же вмешался и в трех-четырех кратких фразах изложил суть дела. Бюрократ уставился на Скилицеза с нескрываемой досадой, но под давлением видессианского офицера вынужден был завершить свою пространную повесть как можно лаконичнее.

— Ариг и шагу не сделает на восток, пока усматривает в союзе аршаумов с Видессом потерю независимости для себя и пока существует вероятность мира между Империей и Йездом.

— Такой вероятности не существует, — отозвался Скавр. — Когда я покидал Видесс, Гавр планировал начать нынешним летом новую военную кампанию против Иезда. Что касается независимости Арига, то Гавр согласится заключить с ним союз почти на любых условиях. Император и сам сейчас не слишком силен, чтобы позволить себе смотреть на своих союзников сверху вниз.

— Ну что ж, тогда все в порядке! — сказал Гуделин Скилицезу. Он протянул руку и похлопал офицера по спине.

Марк с любопытством наблюдал за этой занятной парочкой. Бюрократ уловил взгляд трибуна и с уверенной улыбкой произнес:

— Как только я вернусь в благословенную Фосом столицу, я непременно начну вновь противиться возвышению военной фракции — всем сердцем…

— Бюрократы сейчас не в особой чести, — перебил его Скилицез.

— А-а, чтоб тебе провалиться под лед. Я как раз собирался сказать, что все это время, которое я провел среди варваров, несколько изменило мои взгляды на мир и на место Видесса в нем. Но что же я встречаю в ответ? Одни поношения! — Гуделин драматически возвел глаза к небу.

— Побереги свои театральные жесты для балаганов Зимнего солнцестояния, — невозмутимо сказал Скилицез. — Нужно срочно поговорить с Аригом. У нас есть новости, которые могут заставить его изменить свое мнение.

* * *

Гай Филипп тщательно осмотрел гладий Горгида, точно проводил инспекцию в своей манипуле.

— Ну что ж, ты неплохо берег его, — снизошел наконец до похвалы старший центурион. — Маленькая щербинка на краю лезвия, видишь? И еще одна, ближе к острию. Но ничего такого, что нельзя исправить точильным камнем. Однако умеешь ли ты им пользоваться? В этом-то вся загвоздка!

— Да, — кратко ответил Горгид. Он все еще испытывал весьма смешанные чувства к новому для него умению владеть оружием.

В нескольких шагах от них Виридовикс трунил над Марком:

— Вот ты и попался, приятель! А кто меня чуть с говном не съел за то, что я спал с Комиттой Рангаве! Хорош! Да ты переплюнул меня в этих опасных играх! Я-то избежал ловушки, чего не скажешь о тебе. Что ж, снимаю перед тобой шапку. — И кельт действительно приподнял свою меховую шапку.

Трибун только зубами заскрипел. Именно такой реакции он и ожидал от Виридовикса. Марк лихорадочно придумывал, что бы ответить такого поостроумней. Кони шли, расплескивая воду, по истоку реки Гараф, одного из главных притоков Тубтуба.

Виридовикс, похоже, исчерпал свое красноречие. Разговор велся по-латыни, чтобы имперцы не проведали о связи трибуна с Алипией.

Наконец Марк проговорил, с трудом подбирая слова:

— Это не было… обычной связью. Все куда более серьезно. Серьезнее даже, чем с Хелвис. Сейчас я оглядываюсь назад и понимаю, что должен был с самого начала увидеть опасные подводные камни в этом бурном потоке.

Хорошо зная о многочисленных любовных похождениях Виридовикса в Видессе, Марк ожидал, что кельт начнет дразнить его.

Но Виридовикс внезапно помрачнел.

— Вот, значит, как оно обернулось? Могу только пожелать тебе счастья. Когда любовь пришла ко мне, она не принесла мне ни удачи, ни радости. И я не знаю, смогу ли вернуть себе счастье… — Он заговорил словно сам с собой. — Ок, Сейрем, я принес тебе одно только горе и беду в тот день, когда мы с тобой повстречались…

Они ехали все дальше на восток, погруженные в свои невеселые думы. Скавру, который прибыл в Машиз с караваном Тамаспа, эта холмистая низменность была уже знакома.

Ариг двигался чуть севернее караванной тропы. Маленькие города теснились у речных берегов. Вдали от воды солнце неумолимо выжигало жидкую травы и колючие кустарники, превращая растительность в желто-серый сушняк. Даже выносливым степным лошадкам едва хватало травы.

К аршаумам быстрым галопом несся разведчик, что-то крича на своем языке. Горгид перевел для римлян:

— В нашем направлении движется отряд йездов. — Грек снова прислушался. — Он говорит, что мы превосходим их численностью.

Марк с облегчением вздохнул. У Арига оставалось сейчас не более шестисот человек. Большой отряд йездов, идущий в Машиз, чтобы присоединиться к Авшару, разбил бы их без особого труда.

Ариг принял решение быстро. Сигнальные флаги взметнулись за его спиной. Аршаумы перестроились из колонны в боевую линию с быстротой и аккуратностью, которые сделали бы честь и римским легионерам. Всадники на флангах клиньями выступили вперед. Центр слегка подался назад. В центре Ариг держал вместе с лучниками остатки эрзерумцев и видессианский отряд Псоя. Заметив, что Скавр наблюдает за его приготовлениями, аршаум обнажил зубы в невеселой усмешке:

— У нас маловато тяжеловооруженных всадников, но хорошие воины и небольшим отрядом сделают свое дело.

Гонец галопом прискакал с левого крыла и торопливо заговорил с вождем аршаумов, после чего так же быстро умчался. Еще больше сигнальных флагов замелькали вверх-вниз.

— Они заметили тех дурней вон там, — сказал Виридовикс, поняв сигнал.

Отряд быстро двинулся влево.

Марк никогда не был хорошим наездником, однако надеялся, что сумеет в бою усидеть на лошади. Гай Филипп, видимо, всерьез беспокоился, думая о том же. Скавр еще не видел его таким тревожным перед битвой. Старший центурион неуверенно прикинул на вес одолженную у аршаумов саблю. Горгид предложил было ему гладий, но старший центурион сердито отказался:

— Лучше уж я буду биться незнакомым оружием, чем ты.

Они перевалили через холм, откуда прискакал разведчик, и Скавр увидел йездов, полускрытых облаком пыли, поднимавшейся из-под копыт. Враги отступали в идеальном порядке.

Виридовикс закричал, предупреждая своих друзей:

— Не попадайтесь на их удочку! Это хитрость. У кочевников всегда так! Они хотят, чтобы мы подумали, будто они отступают.

Аршаумы на обоих флангах преследовали врагов, в то же время держась настороже. Они все еще оставались на приличном расстоянии от главных сил противника, однако самые быстрые всадники Арига почти поравнялись с арьергардом йездов. Аршаумы не пытались подойти к неприятеятелю ближе. Вместо этого они растянулись, желая окружить йездов.

Увидев, что аршаумы вполне в состоянии захватить в мешок весь его отряд, командир йездов принял новое решение. С идеальной быстротой его воины резко развернули лошадей и на полной скорости понеслись в противоположном направлении, прямо на Арига, целясь в центр его отряда. Один за другим кочевники высоко поднимались в седлах на коротких стременах и пускали стрелы, стремительно опустошая свои колчаны.

Марку уже приходилось стоять под смертоносным градом стрел — в римском строю, при Марагхе. Теперь же он сидел в седле, его окружали кочевники, отвечавшие йездам стрелой на стрелу. Кони несли седоков с такой скоростью, что у Марка от порывов ветра выступали слезы.

Вот лошадь одного из аршаумов рухнула на всем скаку. Позади нее прянул в сторону конь, обнажив бок перед йездом, — и вот уже второй аршаумский конь дико заржал и упал на землю. Воин-аршаум успел спрыгнуть с падающего коня. Кочевник покатился по жесткой земле, закрыв голову руками.

Стрела куснула Скавра за икру. Трибун невольно вскрикнул. Взглянув вниз, он увидел струйку крови, вытекающую из маленькой ранки. Наконечник стрелы скользнул вдоль ноги.

Обмен стрелами закончился. Враги сблизилксь, и закипела схватка на мечах. Йезды пытались пробиться сквозь ряды своих противников, прежде чем весь отряд Арига успел бы их окружить. Воины Арига яростно рубились, не давая неприятелю возможности вырваться.

К своему ужасу, трибун увидел, как первый же йезд уклонился от его атаки с такой легкостью, словно лошадь римлянина попросту стояла на месте.

По счастью, бой стал ближним. Темп его замедлился. Еще один враг оказался рядом со Скавром. Иезд сделал ложный выпад и рубанул его саблей. Марк мог считать себя счастливцем, сумев отразить удар. Скавру пришлось забыть обо всем; любая слабость в этом бою могла оказаться для него роковой. Ответный удар трибуна чуть не отсек ухо его лошади. Увидев, что имеет дело с неумелым наездником, йезд позволил себе усмехнуться в густую черную бороду. Однако, в атаках йезда было больше ярости, чем опыта, и Скавр, отбив несколько полукружных ударов, почувствовал, как к нему возвращается уверенность. Постепенно усмешка сбежала с лица йезда. Неизвестно, чем бы закончился этот поединок. Водоворот боя разделил их.

С легким уколом зависти трибун заметил, как ловко и уверенно действовали на конях Виридовикс и Горгид. Длинные руки кельта и его длинный прямой меч делали его смертоносным противником. Горгид не был столь удачлив и лих в бою, но тем не менее держался стойко. А старый рубака Гай Филипп размахивал саблей с таким видом, будто родился с этим оружием в руке. Хотел бы Марк с такой легкостью приспосабливаться к любым условиям и обстоятельствам.

Трибун вступил в отчаянную схватку с йездом, который оказался куда более опытным воином, чем его первый противник. Внезапно йезд резко отвернулся от Марка, чтобы защитить себя от новой опасности. Но было слишком поздно. Тяжелое зрзерумское копье с легкостью пронзило маленький кожаный щит кочевника и воткнулось в грудь всадника, выбив его из седла. Со времен мятежа намдалени в западных провинциях Скавр не видел тяжелых копейщиков. Теперь трибун мог только пожелать, чтобы у Арига было побольше горцев.

Те йезды, что сумели пробиться, в панике бросились бежать на запад. Аршаумы не преследовали их — путь армии Арига лежал в противоположном направлении. Стычка стоила аршаумам и их союзникам примерно полтора десятка человек. Иезды потеряли убитыми в три раза больше. Несколько раненых врагов корчились и стонали на оставленном поле боя. Ариг склонился над йездом, у которого был распорот живот. Кишки раненого вывалились на сухую траву. Умирающий стонал от боли. Ариг подозвал Скилицеза.

— Скажи ему, что я подарю ему быструю смерть, если он скажет мне правду.

Вождь аршаумов вытащил из ножен кинжал; глаза йезда жадно впились в клинок. Услышав обещание Арига, он кивнул. Боль искажала лицо умирающего.

— Спроси, куда Авшар собирается двинуть армию, которую сейчас собирает в Машизе.

Скилицез повторил вопрос на языке хаморов.

— Видесс, — просипел йезд, и слезы от муки, которой стоило ему это слово, потекли по его щекам. Он добавил еще несколько слов.

— Ты обещал убить его, — перевел Скилицез рассеянно. От новости, которую услышал, лицо имперца стало мрачным и суровым.

Ариг перерезал йезду горло.

— Я хотел бы наверняка убедиться в этом, — сказал каган и начал расспрашивать еще одного поверженного врага, но йезд умер прежде, чем Скилицез закончил переводить. Третья попытка, однако, подтвердила сообщение первого кочевника.

— Хорошо, — молвил Ариг. — Теперь мне легче. Я знаю, что Авшар меня не преследует.

Аршаумы бросили убитых врагов там, где те погибли, но тела своих людей подобрали и поспешно выкопали для них могилы, как только нашли достаточно мягкую почву возле одного из ручьев.

Толаи быстро проговаривал что-то, пока кочевники засыпали землей тела своих товарищей.

— Что он говорит? — спросил Марк Горгида.

— Слушай сам… Ох, прости! Я осел. Ты ведь не знаешь языка аршаумов. — Врач потер слипающиеся глаза. — Я так устал… — пробормотал он. После стычки грек исцелил троих тяжелораненых кочевников своим искусством. С видимым усилием Горгид встряхнулся. — Толаи молится, чтобы духи врагов, убитых в бою, служили этим воинам в ином мире.

Неожиданная мысль пришла в голову Скавра.

— Толаи — сильный чародей?

— Более сильный, чем я предполагал поначалу. Но почему тебя это интересует?

Не называя имени Вулгхаша, трибун рассказал, как его галльский меч был частично скрыт от чар Авшара. Горгид наклонил голову в знак того, что уловил мысль трибуна.

— Да, Виридовикса проклятый колдун преследовал по всей степи и нашел именно по мечу. Если Толаи сумеет наложить такие же чары на оружие кельта, это поможет замести наши следы. — Пристальный взгляд Горгида стал просто пронзительным. — Не слишком ли сильное колдовство для случайного стражника, который попался тебе на пути?

Лицо Марка запылало от смущения; ему уже давно следовало понять, что невозможно утаить что-либо от умного и проницательного грека.

— Полагаю, сейчас уже не имеет большого значения, кем был этот чародей на самом деле, — ответил трибун и рассказал обо всем Горгиду.

Врача внезапно одолел приступ лютого кашля. С трудом придя в себя, он сказал:

— Разумеется, это к лучшему, что ты не назвал его настоящего имени при Ариге. Каган увидел бы в Вулгхаше лишь повелителя Йезда, то есть врага. Вряд ли Ариг пощадил бы его только ради твоего спасения. Наш вождь-аршаум любит тебя, но не настолько, чтобы отказаться от мести.

— Тогда он ничем не отличается от своего противника, — заметил Скавр. — Да и Туризин — тоже. — Марк криво усмехнулся. — Порой я ворчал на порядки в Римской республике, но, поглядев на царей и императоров вблизи, я надеюсь, что республика будет существовать вечно.

В тот же день вечером Толаи внимательно осмотрел меч трибуна, потом подверг такому же осмотру меч Виридовикса.

— Я вижу результат, — сказал наконец шаман, — но не знаю, как его добились. Я попытаюсь сделать так же, но по-своему.

Толаи быстро облачился в одежду шалмана, украшенную бахромой, надел маску демона и начал бить в барабан, призывая на помощь духов. Скавр даже подскочил от неожиданности, когда неизвестно откуда донесся громкий голос; трибун еще не сталкивался с такого рода колдовством.

Барабан стучал все громче и чаще, призывая демона все настоятельнее. Но магия, заключенная в галльском мече, должно быть, восприняла это колдовство как враждебное, потому что символы друидов внезапно загорелись золотым огнем. Дух взвыл. Толаи покачнулся и крикнул что-то суровым, повелительным тоном. Ему ответил только удаляющийся презрительный смех.

Дрожащими руками шалман приподнял оскаленную деревянную маску. Его широкое, скуластое лицо так побледнело, что белизна пробивалась даже сквозь загар смуглой кожи. Он быстро заговорил с Горгидом. В голосе Толаи слышались огорчение и досада. Грек перевел:

— Он говорит, что может только похвалить того чародея, который наложил скрывающие чары на твой меч, Скавр. Шаман сделал все, что мог, но его магия недостаточно сильна.

Трибун с трудом скрыл свое разочарование.

— Во всяком случае, стоило хотя бы попробовать. Хуже уже не будет, и мы ничего не потеряли.

— Если не считать беднягу духа, пожалуй, — сухо отозвался Виридовикс. — Он взвыл, как пес, которому прищемили хвост.

Позднее Горгид заметил в разговоре со Скавром:

— Я не думаю, что Толаи просто потерпел неудачу. Однажды он побил двух колдунов одновременно. Вулгхаш, должно быть, очень могущественный чародей, если смог наложить заклятие на твой меч.

— Не на сам меч, а скорее вокруг, это будет ближе к истине, — ответил трибун. — Даже Авшар не осмелился бы наложить заклинание, которое коснулось бы самого меча.

— И это правильно, — вмешался Виридовикс. — Наши друиды обладают большим могуществом, чем какой-то паршивый, полудохлый колдун, потому что их чары исходят от истинных богов! Вот так-то.

В его голосе слышалась абсолютная уверенность в превосходстве кельтских жрецов над любыми другими.

Гай Филипп презрительно фыркнул:

— Если твои расчудесные «великие» друиды такие могущественные, то почему же Марк одолел одного из них в бою и получил этот меч? И почему магия, заключенная друидами в этом оружии, перенесла нас всех сюда, прихватив с нами и тебя? Заколдованный меч должен был оставить тебя в Галлии, как положено всякому порядочному магическому предмету.

Виридовикс смерил старшего центуриона негодующим взглядом.

— Проклятие, я совсем забыл, какой ты ядовитый жучок! — Кельт пошевелил поленом тлеющие угли в костре. — Я думаю, что все мы попали сюда не просто так, а из-за какого-нибудь предзнаменования или там предназначения.

Кельт сказал это ради того, чтобы защитить друидов, но Горгид прервал насмешливое фырканье Гая Филиппа.

— Может быть, так оно и есть, — серьезно заметил грек. — Отшельник в руинах старого города тоже говорил об этом.

— Какой отшельник? — спросил Марк. Столько всего случилось с ним, с центурионом, с его друзьями в этой степи, что никто из них не успел еще толком разобраться во всех их приключениях.

Горгид и Виридовикс стали наперебой рассказывать свою историю. Слушая их, Скавр поглаживал щетину на подбородке. Встретившись с друзьями, Марк первым делом одолжил у Виридовикса бритву и сбрил свою бороду. Трибун продолжал бриться, хотя эта процедура с прогорклым жиром оставляла желать лучшего.

Когда рассказ был закончен, Гай Филипп заметил:

— Похоже, еще один жрец слишком долго варился в собственном соку. Он не сказал случайно, что это было за дурацкое предназначение?

— На мой взгляд, люди создают предназначения, а не предназначения — людей, — сказал Горгид и с вызовом спросил ветерана: — Ты нарочно задал мне нелегкий вопрос?

Из горла Гая Филиппа вырвался невеселый смешок:

— Я хочу убить Авшара.

— Я тоже! — Виридовикс почти пропел эти слова. Сейчас он снова стал похожим на того варвара, который уже почти исчез в нем. — Я тоже! Я хочу прибить его голову над дверью моего дома.

Марк подумал, что эту тему, в сущности, можно было бы и не обсуждать. Не говоря уж о том, сколько зла причинил им всем колдун, Авшар подвергал Видесс смертельной опасности. Одного этого достаточно, чтобы навсегда сделать Скавра врагом колдуну. Несмотря на все недостатки Империи, Скавр полюбил свою новую родину; он знал, как редко такое случается.

Неожиданно одна мысль пришла Марку в голову. Очень медленно он повернулся к Виридовиксу и спросил:

— Что бы ты сделал, чтобы одолеть его?

— Колдуна? — Кельт не колебался ни секунды: — Нет такой цены, которой я не заплатил бы за это.

— Надеюсь. Теперь слушай, что я придумал…

* * *

Аршаумы остановились у развилки. Ни одна из дорог на восток их не прельщала. Более северная вела через выжженную, голую, безлюдную землю. Южная же уводила в настоящую пустыню. Гай Филипп и Марк уговаривали Арига пойти южной.

— Границы Видесса простираются дальше на юго-восток, — объяснял трибун. — Идя южнее, ты скорее окажешься в Империи. К тому же встретишь по дороге меньше йездов. Они предпочитают оставлять выжженную землю кочевникам пустыни. В такой местности недостаточно воды для их стад.

— А сами-то мы что будем пить в пути? — прямо спросил Ариг.

— Вода там есть, если ты знаешь, где ее искать, — заявил Гай Филипп. — А Скавр и я знаем, как это делать. Этим путем мы шли на запад с караваном Тамаспа. Этот разбойник знает расположение и название любой лужи, любой скважины в этой местности. Мы со Скавром — не зеленые новички, Ариг. Всю дорогу мы держали глаза широко раскрытыми.

— Странный маршрут для каравана, — задумчиво проговорил вождь аршаумов. — Тысяча Городов могли предложить Тамаспу куда более богатую и прибыльную торговлю.

— В обычных условиях — да. Но ветер, принесший захватчиков, переворотил в горах все вверх дном, — усмехнулся Марк. — Тамасп — старая лиса. Он-то знал обо всем. Полагаю, ветром, взбудоражившим Эрзерум, был ты.

— Именно, — подтвердил Ариг, улыбнувшись. — Возможно, духи послали нам хорошее предзнаменование. Что ж, будь по-вашему.

Ариг редко колебался подолгу и, один раз приняв решение, уже не уклонялся от него. Он последовал по дороге, предложенной римлянами.

* * *

В воздухе стоял удушливый запах горячей пыли. Солнце накаляло желтый песок так, что до него невозможно было дотронуться.

Ракио смотрел сквозь прищуренные ресницы на выжженную плоскую землю.

— Как же мне не хватает долин и рек и зеленых прохладных лугов! — сказал он жалобно. — Здесь, должно быть, очень печальное место для смерти.

— Как будто имеет значение, где умирать, — отозвался Виридовикс. — Я и без того скоро подохну, не здесь, так в другом месте.

С тех пор как он согласился на план Скавра, в его голосе зазвучало больше покорности судьбе, чем мрачности. «Фей», — подумал Горгид; кельтское слово в точности отражало состояние Виридовикса.

Что касается трибуна, то он изо всех сил старался не думать о последствиях, к которым вполне могло привести исполнение его замысла. То, что Марк служил отряду проводником, немного помогло ему забыться.

Он быстро обнаружил, что обещания, которые они с Гаем Филиппом расточали Аригу, было легче дать, чем выполнить. Местность выглядела совсем иначе, чем по пути в Машиз, когда Марк силился запомнить приметы. Одной из причин тому был песок, подгоняемый быстрым ветром. Иногда под его покровом исчезало до двухсот метров дороги. Хуже всего, однако, было то, что прежде Марк двигался на запад. Теперь же, когда он шел в противоположном направлении и видел все с другой стороны, пейзаж стал вообще неузнаваемым. Только пройдя мимо и обернувшись, он мог до конца убедиться в том, что нашел именно то место.

— Как, оказывается, бывает полезно оборачиваться и смотреть назад. Никогда бы не подумал, что это может так пригодиться, — заметил Скавр, обращаясь к старшему центуриону после того, как им удалось отыскать первый большой колодец.

По просьбе римлян кочевники подводили лошадей к колодцу одну за другой, не толпясь.

— Если ты запачкаешь оазис, кочевники пустыни будут охотиться за тобой, пока не убьют, — предупредил Скавр Арига.

Аршаум все еще сомневался в его словах, пока Виридовикс не сказал ему:

— Подумай о том, как осторожны ваши кланы в степи с огнем.

— Да, теперь понимаю, — согласился Ариг, сообразив, в чем смысл сравнения. — Здесь нет опасности зажечь пожар. Но загрязнить воду или вылить ее по глупости — это может вызвать в пустыне настоящую войну.

Тревожные крики часовых подняли аршаумов, едва забрезжил рассвет. С юга приближался отряд кочевников пустыни.

Большинство ехали на тонконогих легких лошадках, некоторые восседали на верблюдах. Несколько аршаумских лошадей зафыркали и взвились на дыбы, учуяв незнакомый запах.

— Нападут ли они на нас, не начав переговоров? — спросил Ариг.

— Не думаю. Мы превосходим их численно в три раза, — ответил Скавр.

Аршаумы уже садились в седла.

— Никогда им, однако, не доверяй, — добавил Гай Филипп. — Они предают друг друга просто ради развлечения; очень часто им случается ограбить и убить чужеземцев, если они видят, что те слабее. И еще одна вещь, которой тебе надо опасаться. Их луки не посылают стрел так далеко, как ваши, но наконечники бывают иногда отравленными.

Ариг кивнул:

— Я помню, что послы из их племен всегда грызлись в Видессе между собой.

В эти дни Ариг показал себя настолько мудрым вождем, что Марк почти забыл о тех временах, которые аршаум легкомысленно провел в столице Империи.

Кочевники тем временем выслали вперед группу людей. Те шли медленно, выставив напоказ руки.

— Вы знаете о них больше, чем любой из нас, — обратился Ариг к римлянам. — Идемте.

В сопровождении лучников-аршаумов они поехали в сторону приближающихся парламентеров. Кочевники пустыни и степняки с любопытством смотрели друг на друга.

Вместо штанов и туник жители оазиса носили широкие одежды из белой или коричневой шерсти. Некоторые обматывали полосы мягкой ткани вокруг головы, спасаясь от палящего солнца, другие защищали себя легкими шарфами из тонкого полотна или шелка. Большинство из них были худощавыми людьми с очень смуглыми, удлиненными, будто точеными лицами. Их глубоко посаженные глаза источали холод, подобно тому, как пустыня источала жар. У нескольких были навощенные усы, большинство же отпускали короткие курчавые бороды, едва покрывавшие подбородок.

Они ожидали, что Ариг заговорит первым и тем самым «потеряет лицо». Но аршаум ошеломил их, резко спросив:

— Вы говорите по-видессиански?

Это немного сбило с них спесь.

— Да, — произнес наконец один из них. У него была курчавая бородка и темное, как старая кожа, лицо. Должно быть, их вождь, предположил Марк. Его высокое положение подчеркивали тяжелые серебряные браслеты на запястьях обеих рук.

— Меня зовут Шенута из Нифуда. Кто вы такие, чтобы пользоваться водой Коатифа без нашего позволения? Что скажете в свое оправдание?

Ариг назвал себя, а потом громко сказал:

— Я нахожусь в состоянии войны с Йездом. Достаточное ли это оправдание?

Это было умно. Шенута не смог скрыть удивления, показавшегося на его лице. Он быстро заговорил на своем гортанном языке. Несколько человек из его отряда громко вскрикнули; один погрозил кулаком в сторону северо-запада, где лежал Машиз.

— Разумный ответ, — признал Шенута, и его лицо снова стало невозмутимым.

Ариг начал развивать свое преимущество:

— В Коатифе нам не нужно ничего, кроме нескольких глотков воды. Ты можешь послать своих людей и убедиться в этом, если хочешь. В обмен на воду я дам тебе подарок. — Он протянул вождю Нифуда свой запасной лук. — Видишь, спинка лука укреплена рогом дикого барана, а тетива сплетена из сухожилий? Стрелы, выпущенные из этого лука, опередят соперниц, слетевших с другой тетивы. Сделай побольше таких луков и обрати их против йездов!

— Ты один из самых странных людей, когда-либо виденных мною, но держишься ты как истинный владыка, — сказал Дригу Шенута. — Нет ли у тебя дочери, которую я мог бы взять в жены, дабы скрепить нашу дружбу?

— Прости — у меня нет дочери. Но даже если бы она у меня и была — моя родина далеко на севере, и путь туда непрост. — В знак сожаления Ариг развел руками.

Шенута поклонился, сидя в седле.

— Тогда уравняем намерения и свершения. Я позволяю тебе и твоим людям пользоваться водой Коатифа. Прежде эту привилегию делили между собой три караванщика: Сарипний-видессианин, который в обмен обучил меня своему языку; Джандал, мать которого родом из Нифуда; и Тамасп, который право останавливаться во всех моих оазисах выиграл у меня в кости.

— Очень похоже на него! — засмеялся Гай Филипп.

В первый раз за все время разговора Шенута повернулся к римлянам.

— Вы знаете Тамаспа? Несколько раз я видел в его караване таких светловолосых людей, как ты. — Он кивнул на Скавра.

— Это люди не моего народа, — ответил трибун. — Я и мой друг служили в его караване охранниками, когда он несколько месяцев назад шел на Машиз. Эта дорога — самый короткий и быстрый путь в Видесс, поэтому мы рассказали о ней нашему другу Аригу. Никто из нас не хочет причинить никакого зла тебе или твоим людям.

— Хорошо сказано, — заметил Шенута. — Если бы мне пришлось выбирать между Видессом и Иездом, думаю, я выбрал бы Видесс. Но мне не нужно ничего выбирать; ни Видесс, ни Иезд никогда не будут повелевать нашей пустыней. Возможно, когда-нибудь они уничтожат друг друга. И тогда Нифуд и другие племена свободных людей войдут в их земли!

— Может быть, — вежливо согласишься Марк, но про себя подумал, что пустынные кочевники, несмотря на свою чванливую манеру держаться, оставались такими же варварами, как хаморы или аршаумы. И все же не следует забывать, что хаморы некогда завоевали чуть ли не треть Видесса…

Вождь Нифуда и Ариг обменялись клятвами; Шенута поклялся солнцем, луной и песком пустыни. Скавр решил было, что на этом церемония закончилась, но, когда Ариг поворачивал лошадь к оазису, Шенута сказал:

— Когда нагонишь Тамаспа, скажи ему, что я все еще думаю, что в кости он жульничает.

— Тамасп сейчас в Машизе, собирает товар для следующего похода, надо полагать, — отозвался Гай Филипп. — Он говорил нам, что на это ему потребуется не меньше месяца.

Шенута пожал плечами.

— Он поил своих животных у оазиса Фадак к югу отсюда. Это было всего лишь позавчера.

Марк не знал такого оазиса.

Житель пустыни между тем продолжал:

— Он сказал, что намерен снова повернуть на север, как только уйдет дальше к востоку. Ваши лошади выглядят свежими и не обременены товарами. Думаю, скоро вы нагоните его. Не забудьте же передать ему мои слова!

Он снова поклонился Аригу, кивнул своим всадникам и поскакал назад.

— Интересно, что заставило Тамаспа рвануть из Машиза так быстро? — задумчиво заговорил Гай Филипп. — Это совсем не похоже на него.

— Ты хотел бы остаться в городе, который только что захватил Авшар? — спросил его Марк.

Ветеран что-то прикинул в уме и быстро ответил:

— Ни за что на свете.

* * *

От Коатифа аршаумы шли с усиленными патрулями — тот случай, если кочевники Нифуда решат отнестись к своей клятве легкомысленно. Несколько из них действительно довольно долго следовали за Аригом — как и аршаумы, они продолжали следить за новыми союзниками. И все же Шенута доказал, что держит слово.

Марк и Гай Филипп постепенно привыкали к седлу и держались все более и более уверенно, хотя им пришлось претерпеть те же неудобства, через которые за год до того прошли в степи Виридовикс и Горгид. На каждой остановке старший центурион растирал гудящие от боли бедра. Когда аршаумы стали посмеиваться над ним, он зарычал:

— Вас бы — да на усиленный марш в легион! Поглядел бы я на вас тогда. Там бы вы быстро оставили свои подлые ухмылочки.

После того как Скавр вывел отряд к следующему оазису, он почувствовал, как уверенность возвращается к нему. А когда они наткнулись на брошенный лагерь и следы, ведущие на восток, радостное возбуждение охватило римлянина.

— Тамасп, вне всякого сомнения! — воскликнул он, обнаружив лоскут желтого полотна, зацепившийся за колючий кустарник.

Отверстия, оставшиеся в земле в тех местах, куда были вбиты колья, позволяли определить размер шатра. Ариг не скрывал удивления; размеры шатра поразили даже его.

— Совсем неплохо для кочевого торговца. Его шатер больше, чем несколько юрт вместе взятых.

Виридовикс бросил на Марка хитрый взгляд:

— По-моему, все идет совсем недурно. Как только мы повстречаем этого купца, нам больше не придется зависеть от милости этих оболтусов-римлян, которые показывают нам дорогу и путают все подряд неизвестно почему.

Вот тебе и уверенность в себе, подумал трибун. Но вслух сказал:

— Для меня это будет большим облегчением, знаешь ли.

К удивлению Марка, кельт гневно воскликнул:

— Грек уже обкормил меня под самую завязку своими дурацкими вялыми ответами!

С этими словами он ушел. В угрюмом настроении Виридовикс оставался весь вечер.

Порой ветер пустыни заносил следы каравана, но аршаумы тем не менее упорно держались одного направления. И по мере того как они нагоняли Тамаспа, следы остановились все более четкими.

Солнце палило у аршаумов за спиной, когда они наконец поравнялись с караваном. Там уже подготовились к обороне. Лучники притаились за наваленными впопыхах тюками с товаром и телегами. Купцы сновали взад-вперед. В гуле голосов Марк различал такой знакомый ему рев Тамаспа, отдающего последние распоряжения.

Трибун обратился к Аригу:

— Позволь нам поговорить с ним.

— Да, пожалуй, лучше это сделать вам. Не думаю, что он станет слушать меня. — Ариг позволил себе сухо усмехнуться. Его узкие раскосые глаза метнули взгляд в сторону каравана, оценивая действия Тамаспа. — Похоже, он знает, что ему делать. Что ж, давай, попробуй успокоить его.

Пикридий Гуделин неожиданно предложил:

— Если вы не против, я буду сопровождать вас. Возможно я смогу быть вам полезным.

— Только не одной из длинных речей, — сказал Горгид встревоженно, вспомнив пышные цветы ораторского искусства, которыми бюрократ блистал в степи. — Из всего, что я слышал о Тамаспе, не думаю, чтобы он ценил риторику.

Гуделин фыркнул:

— Позволь мне напомнить, что я и сам знаю, кто я такой. Там, где составляется завещание, присутствует нотариус.

Его товарищи были вынуждены согласиться. Ариг пожал плечами.

— Как тебе будет угодно.

Трибун, старший центурион и имперский чиновник двинулись вперед. Они приблизились к каравану на такое расстояние, что были теперь в пределах досягаемости лучников. Но никто не пустил стрелы.

Скавр крикнул:

— Тамасп! Камицез!

Гай Филипп эхом вторил ему, выкрикнув имя командира, под началом которого служил:

— Музафар!

— А-а, это опять вы? — заорал в ответ разъяренный Тамасп. — Еще шаг вперед, и вы оба станете пищей для гиен. Я уже говорил вам, как мы поступаем со шпионами.

— Мы не шпионы, — ответил трибун. — Ты будешь слушать нас или нет?

Впервые за время переговоров вступил Гуделин:

— Ты не останешься внакладе.

Эти слова удивили Марка; у аршаумов не было ничего, кроме лошадей, одежды и оружия. Но в голосе чиновника звучала непоколебимая уверенность.

Скавр услышал громкий голос Камицеза. Неплохо зная характер невысокого угрюмого видессианина, Марк предположил, что тот уговаривает Тамаспа не вступать в переговоры с предателями. Но большое количество солдат за спиной Марка имело свою, куда более сильную логику, а Тамасп, несмотря на свой грозный вид, был человеком очень практичным.

Он согласился — правда, очень неохотно и ворчливо.

— Ну ладно, слушаю вас. Можете подойти ближе.

Бывшие товарищи по оружию встретили римлян ледяным презрением и яростными взглядами, когда те вступили в укрепленный лагерь каравана. Тамасп быстрыми шагами вышел вперед. На нем была гигантская кольчуга, в которой могли бы поместиться одновременно и Скавр, и Гай Филипп. Купец натягивал ее на ходу. Украшенный острым шпилем макуранский шлем кривовато сидел на его бритой голове. В нескольких шагах от него ступал Камицез, не снимая рук с метательных ножей, заткнутых за пояс. Караванщик сложил руки на своей широкой груди.

— Я думал, вы уже в Видессе, — обвиняющим тоном произнес он. — Или это всё ваши «дела»?

— А мы думали, что ты все еще в Машизе, — парировал Марк. — Или ты не смог выдержать свидания с Авшаром?

Он надеялся, что его догадка была правильной. Когда Тамасп отвел глаза, Марк понял, что именно так все и случилось.

— Мы тоже не смогли, — заключил Марк и сдернул тунику. Увидев на груди трибуна длинный шрам, Тамасп поджал губы. Несколько солдат, что были дружны с римлянами, выругались на десятках разных языков.

Но первой заботой Тамаспа, как и всегда, была забота о его караване.

— Ну и что с того, что у нас есть причина ненавидеть одного и того же человека? Какое это имеет отношение к тем ворам, что стоят вон там? — При этих словах Тамасп ткнул своим большим пальцем в сторону аршаумов, стоящих смутной, но угрожающей массой в сгущавшихся сумерках.

— Это долгая история, — сказал Гай Филипп. — Помнишь, почему ты решил не идти через Страну Тысячи Городов?

— Какое-то нашествие варваров или… — Караванщик быстро сопоставил факты. — Так это были они? Только не говори мне, что вы связаны с ними.

— Не совсем так.

Марк кратко рассказал об их встрече с Аригом, заключив:

— Ты направляешься в Видесс, мы — тоже. Тебе известны все кратчайшие пути в Империю и самые удобные дороги на восток. Стань нашим проводником, и у тебя будет самая лучшая, самая большая охрана для твоего каравана. Иезды не осмелятся даже подойти к тебе.

— А если я не соглашусь… — начал было Тамасп, но голос его оборвался. Ответ был очевиден. Караванщик сорвал со своей бритой головы шлем и изо всех сил пнул его сапогом. Зазвенев, шлем покатился по песку. — Можно подумать, у меня есть выбор! Возможно, вы, ублюдки, завтра ограбите меня до нитки, но, с другой стороны, вы наверняка ограбите меня, если я откажусь. Чума на вас, чужеземцы! Мой старый дедушка всегда говорил: сломя голову беги от всего, что пахнет политикой. И вот ты явился — и я уже по уши в грязи.

— Не всякая политика плоха и опасна, — сказал Гуделин. — Да и кроме того, ты не пожалеешь о том, что помог нам.

В аршаумской одежде из кожи и замши, с плохо подстриженной бородкой, отросшими и не слишком чистыми волосами, чиновник выглядел недостаточно впечатляющей фигурой для окружающих.

Тамасп проворчал:

— Кто ты такой, маленький человечек, чтобы бросаться подобными обещаниями?

Выпрямившись, чиновник надменно объявил:

— Глупец! Ты имеешь честь обращаться к Пикридию Гуделину, министру и полномочному Послу Его Императорского Величества Туризина Гавра, Автократора Видессиан.

До Тамаспа даже не дошло, что он имеет полное право усомниться в этих словах. Однако купец был не тем человеком, которого можно было поразить чем-то надолго.

— Тогда с чего бы это такая честь, а?

— Дай мне лист пергамента, перо и чернила. И еще сургуч для печати.

По распоряжению караванщика один из его солдат принес все необходимое. Чиновник набросал несколько коротких строк.

— Есть ли у тебя под рукой огонек? — спросил он.

— Что бы я без него делал?

Несколько слуг Тамаспа всегда носили в походе бронзовые клетушки с горящими углями. Один из солдат бросил на землю несколько угольков и придвинул их к поленьям, лежащим стопкой у палатки. Когда занялось пламя, Гуделин расплавил кусочек красного воска и уронил несколько капель на нижнюю часть пергамента. Затем прижал печаткой своего перстня мягкий воск и передал документ Тамаспу.

Караванщик наклонился. Его губы зашевелились, он стал читать. Внезапно сердитое выражение, не покидавшее его лицо с того момента, как римляне вошли в лагерь, сменялось усмешкой. Он повернулся к своим людям и громко крикнул:

— Освобождение от имперских налогов и таможенных пошлин и сборов в течение трех лет!

Купцы и солдаты разразились радостными криками. Тамасп обхватил Гуделина обеими руками и сжал его в своих медвежьих объятиях, после чего расцеловал в обе щеки.

— Малыш, считай, что мы договорились!

— Как трогательно, — пробормотал чиновник, поспешно высвобождаясь.

Пока Марк махал рукой аршаумам в знак того, что договор заключен, Тамасп ткнул Гуделина в ребра локтем. Чиновник вскрикнул. Караванщик хитро сказал:

— А знаешь, скорее всего, я смог бы избежать уплаты пошлин и без этой бумаги. Даже ваши трижды проклятые имперцы не могут находиться везде одновременно.

— В таком случае, — сухо проговорил Гуделин, удержав руку Тамаспа, — мне, может быть, лучше забрать документ? Наказание за контрабанду суровое: конфискация товаров и клеймение всех преступников, замешанных в уклонении от уплаты пошлин.

Тамасп сделал быстрое движение, и пергамент мгновенно исчез.

— Нет, нет, в этом нет необходимости. Я же сказал, что договор заключен!

Остальные члены видессианского посольства, Ариг и несколько его старших командиров подъехали поближе, чтобы обменяться приветствиями и дружескими рукопожатиями с караванщиком и его помощниками.

Тамаспа откровенно тревожило присутствие такого количества новых союзников в непосредственной близости от его товаров. Однако у него хватило ума послать несколько бурдюков кочевникам — достаточно, чтобы развеселить их, но маловато для того, чтоб начался пьяный дебош.

Скавр в течение долгого времени не пил ничего, кроме воды, и поэтому особенно наслаждался вином. Он осушил уже половину второй кружки, когда вдруг воскликнул:

— Чуть не забыл!

Он подошел к Тамаспу, который одновременно задавал вопросы Виридовиксу (рыжие волосы кельта поразили купца) и отвечал Горгиду — грек хотел узнать все о тех далеких землях, где побывал караванщик.

Когда трибун передал ему слова Шенуты, Тамасп ухмыльнулся:

— Ага, так он думает, что мои кубики фальшивые? Он ошибается. Я никогда таких вещей не делаю, — объявил тучный купец. А затем подмигнул: — Странно, что у этой старой песчаной акулы еще хватает наглости так говорить. Это его кубики утяжелены… и не с той стороны, что надо!

Громкий веселый хохот Тамаспа загремел в пустынной ночи.

Глава одиннадцатая

— Это против всех существующих правил, — уже не в первый раз повторял Евтихий Корик, губернатор Серреса.

Да уж. Такое было для него и в самом деле чересчур. В тихом, сонном Серресе никогда ничего подобного не происходило. Это был крошечный городок на границе пустыни и центрального плато Видесса. Даже йезды обошли его стороной; их вторжение в Империю произошло намного севернее. Катаклизмы, сотрясавшие столицу, не коснулись Серреса. Такое вполне подходило Евтихию Корику, который видел смысл жизни в праве спокойно дремать вместе со своим городком.

Обиженно и сердито уставился губернатор на грубых незнакомцев с обветренными лицами, которые заполонили тесное помещение.

— Такого нет в нашем законодательстве, — упрямо твердил он. — Согласно этому документу, подателю сего дозволяется слишком многое, а я не уверен, что наделен достаточной властью, дабы подтвердить подобные притязания своей подписью.

— Ты, заплесневелый идиот! — заорал Тамасп. — Всем насрать, подпишешь ты его или нет. Тебе нужно сделать только одно: подчиниться этому приказу. Иначе можешь возвращаться домой и покрываться там пылью. — В сию грубоватую форму наш милый караванщик вложил истинную суть дела. Вся власть в данном вопросе исходит от меня, — мягко вмешался Гуделин. Одной этой фразой он привел губернатора в еще большее замешательство, нежели Тамасп. Гуделин был похож на настоящего варвара, но изъяснялся при этом как высокое должностное лицо.

— Я, со своей стороны, также подтверждаю сказанное, — добавил Марк.

Трибун раздражал Корика не меньше, чем Гуделин. Его речь и внешний облик явно выдавали в нем чужеземца. При этом он назвался эпаптэсом. Если это правда, то диковинный чужеземец являлся не только старшим офицером, но и чиновником управления финансов Империи. Кроме того, Марк был осведомлен о том, что происходит в столице, гораздо лучше, чем Корик.

— Дай нам припасы и свежих лошадей. Мы идем к Туризину Гавру, — сказал Ариг.

При обычных обстоятельствах каган перепугал бы Корика до полусмерти. Однако сейчас Ариг просто развлекался. Он даже не соизволил показать, что представляет собой нечто большее, нежели обычного варвара, глазеющего на имперского чиновника.

— Автократора сейчас нет в Видессе, — важно сказал Корик. — Как же это вышло, что столь важные, якобы высокие официальные персоны, как вы, не информированы об этом обстоятельстве?

Но несчастному губернатору недолго пришлось наслаждаться кратким замешательством незваных гостей.

— Ну так где же он, ты, безмозглый кретин?! — рявкнул Гай Филипп, нависая над столом Корика, словно собираясь вырвать у него ответ силой.

Если Туризин отправился на восток, выступив против намдалени, то все надежды Арига рухнули…

На этот раз, однако, Гуделин не собирался задерживать друзей долгими словопрениями. Он шагнул вперед, положив руку на рукоять меча, и этот жест непроизвольно выдал, как изменился чиновник за минувший год.

— То есть как это — «где»? В Аморионе, конечно, где же еще? — вырвалось у Корика.

— Это невозможно! — в один голос воскликнули Скавр, Гай Филипп и Тамасп. Купеческий караван ушел из Амориона буквально из-под носа наседающих на город йездов.

— Да что вы говорите? — с презрением переспросил Корик. Он стал ворошить на своем столе свитки пергамента.

Поскольку бюрократические дела в Серресе вершились так же медленно, как и все остальное, пергаментов было совсем немного. Марк узнал солнечные лучи императорской печати на документе, когда губернатор наконец нашел то, что искал. Удерживая лист на расстоянии вытянутой руки, Евтихий Корик прочитал:

«… таким образом, надлежит послать контингент численностью в треть от общих сил гарнизона Серреса. Этот отряд должен присоединиться к нашей армии в Аморионе. В случае невыполнения приказа никакие оправдания не будут приняты к рассмотрению». — Губернатор победоносно взглянул на неприятных визитеров. — Повинуясь этому распоряжению, я и направил в Аморион, к Его Императорскому Величеству, ровно треть от моего гарнизона, то есть девять солдат.

— Великолепно, — сказал Гай Филипп. — Я уверен, что йезды поблагодарят тебя за своевременно присланную закуску.

Корик с удивлением уставился на центуриона, по-прежнему не понимая, что все это значит. Ветеран вздохнул и сдался.

— Это, безусловно, писал Гавр. Нельзя не узнать его ужасного солдафонского стиля, — сказал Гуделин. — Никакой изысканности!

Скилицез хмыкнул, но спорить не стал, позволив бюрократу насладиться своей насмешкой над военными.

— Но что же Туризин делает в Аморионе? — настойчиво повторил Марк.

Йезды, Земарк — кто угодно мог сейчас контролировать этот город, но только не Империя. Похоже, именно этот вопрос послужил последней каплей для бедняги губернатора, осаждаемого со всех сторон.

— Не знаю и знать не хочу! Мне наплевать на это! — завизжал он. — Ступайте туда и узнайте все сами, а меня оставьте в покое!

Под влиянием этой неожиданной вспышки энергии Корик выхватил у ошеломленного Тамаспа документ об освобождении каравана от пошлин, стремительно написал свое имя большими неровными буквами, поставив его под подписью Гуделина, и швырнул лист пергамента прямо в лицо караванщика.

— А теперь убирайтесь, иначе я позову стражу и вас выгонят силой!

Тамасп хлопнул себя ладонью по лбу.

— Стражу? Всех восемнадцать человек, которые у тебя остались? — осведомился Марк самым вежливым тоном.

Ариг громко рассмеялся:

— Тащи их всех сюда! Мы сами их выгоним взашей, кроме тех двух-трех, которые уже, наверное, спрятались.

Корик побагровел от бессильной ярости. Скилицез иронически отсалютовал ему. Губернатор продолжал выкрикивать проклятия вслед незваным гостям, когда те выходили из его резиденции, но Марк все же успел заметить облегчение, мелькнувшее на лице Корика.

* * *

Серрес остался в двух днях пути. Вместо того чтобы строить дома из мягкого серого камня, которого было здесь в изобилии, местные жители вырубали жилые дома и даже храмы Фоса прямо в скалах. Горгид записывал свои наблюдения каждый раз, как встречал на пути такую деревню или городок.

«… Удивительно, что даже строители подобных домов понимают, что эта технология весьма необычна. Поэтому они стараются имитировать более привычные стили. Таким образом, можно видеть вырезанные на цельной скале „кирпичи“, ставни, окна, даже балюстрады, выполненные в форме глубокого рельефа, чтобы обмануть глаз и создать иллюзию настоящей постройки».

Жители этих городов-«скал» реагировали на прибытие армии аршаумов примерно так же, как Серрес. Большинство захлопывало двери перед самым носом пришельцев и (Марк был уверен в этом) баррикадировали их тяжелой мебелью.

С десяток наиболее храбрых выходили на рыночную площадь поторговаться с купцами Тамаспа. Караванщик был чрезвычайно расстроен тем, что торговля идет так вяло.

— Что толку в том, что с меня не берут ни гроша пошлины, если никто не покупает мои товары?

— Что толку будет в том, если ты разбогатеешь и как раз в этот момент на тебя обрушатся иезды? — парировал Марк.

— Не могу сказать, что ты не прав, — вздохнул Тамасп, — но мне куда больше бы понравилось, если бы город не выглядел так, словно отсюда только что ушли захватчики.

В его жалобах была доля правды. Если бы аршаумы пошли на восток, к Амориону, то для любого непривычного к кочевникам человека они были бы только еще одним отрядом степняков, движущихся к Видессу. На большом расстоянии даже йезды принимали их за своих соплеменников. Маленькие отряды всадников проходили мимо них совсем близко, даже не оборачиваясь. Что касается видессиан, то те пугались аршаумов Арига не меньше, чем йездов. Даже мощная словесная эквилибристика Гуделина подчас оказывалась бессильна завоевать доверие местных жителей.

— В эти дни никому нельзя верить, — так высказался седобородый старейшина одного из скальных поселков, когда предстал наконец перед чужаками. Его дом был тоже вырублен в камне, и было очевидно, что хозяин этого жилища готов в любой момент перейти к обороне. Старейшина кашлянул и сплюнул в пыль сквозь щель между передними зубами. — В прошлом году нас могла постичь одна большая беда, если бы не другая глупая удача.

— Как это? — осведомился Тамасп.

Теперь караванщик стал куда менее мрачным — деревенские жители начали постепенно выходить на площадь и покупать кое-что у него и его купцов. Женщины обменивались радостными восклицаниями, громко обсуждая достоинства и недостатки холстов с набивным рисунком и рулонов макуранских тканей с геометрическим узором или в полоску. Хозяйки спорили с торговцами о качестве специй и лаврового листа, в то время как их мужья проверяли на ноготь остроту кинжалов. Деревенские жители пытались купить как можно больше товаров на свои золотые монеты (в большинстве случаев плохой чеканки, с добавлением серебра или меди).

Почтенный старейшина снова сплюнул.

— У нас праздновали свадьбу, и все собрались на пир. Кстати, это была свадьба моей внучки. На следующее утро мы вышли на поля… и что же мы видим? Множество следов. Отряд мародеров-йездов подошел к самому краю городка, а потом вдруг резко повернул в сторону и удрал, словно сам Скотос гнался за ним. Наверное, наше пение, пляски и шум пирушки испугали их, вот они и решили, что у нас тут на постое множество солдат.

— Наилучшее применение для свадьбы, — пробормотал Гуделин. — Я раньше даже и представить себе не мог, что из этого дела можно извлечь пользу.

Марку доводилось как-то встречать супругу Гуделина, широкоскулую крикливую матрону, которая переставала болтать только засыпая. Скавр отлично понимал, что именно толкнуло бюрократа на это замечание. Старик принял его слова за шутку и засмеялся, обхватив себя за худые бока.

— Хи-хи! Я должен передать это своей старушке! Она взбесится! Но пусть эта шутка будет стоить мне недели ночевки в хлеву, она стоит того, клянусь Фосом!

— Скажи спасибо, что у тебя еще есть, кому ее пересказать, — заметил Виридовикс, который хоть и озадачил видессианина, но не смог унять его веселья.

И кельт, и видессианин расстались, весьма недовольные своим кратким диалогом.

* * *

Путешествие по плато наглядно продемонстрировало таланты Тамаспа и его обширные познания. Ему было известно, какая река пересыхает в это время года, а какая будет полноводной; какие пастухи продадут или обменяют несколько овец или коров из своих стад, а какие спрячутся при первом же появлении чужаков. Он отлично знал местность и мог выбрать любой удобный маршрут, зная, какими тропами ходят йезды, а каких избегают.

Аршаумам пришлось вступить в бой только один раз, да и то стычка была очень короткой. Банда йездов столкнулась с авангардом Арига и сражалась, пока не подоспели остальные аршаумы. После этого враги потеряли к ним всякий интерес и поспешно отступили.

В добавление к остальным своим талантам воин-караванщик вскоре приобрел еще один: он научился бегло ругаться на языке аршаумов. Громовой голос и надменные манеры Тамаспа вызывали у кочевников улыбки, однако спустя короткое время они уже повиновались ему столь же охотно, как Аригу, который только удивленно покачивал головой.

— Хотел бы я уметь писать, как это делаешь ты, — заметил Ариг, разговаривая как-то с Горгидом. — Я обязательно записал бы все это.

Но несмотря на весь опыт Тамаспа, путники не могли пройти мимо того обстоятельства, что в западных землях разбойничают захватчики. Разрушенные мосты, обугленные бревна — все, что осталось от некогда богатой усадьбы, вытоптанные поля — все это подтверждало первое впечатление.

Один раз аршаумы миновали старое поле боя, где лежали трупы йездов. Судя по всему, тут одни йезды сражались против других. Как обычно, Горгид искал более глубинные корни случившегося.

— Вот свидетельство того, что для Видесса еще осталась надежда, — сказал грек, когда аршаумы разбивали лагерь на ночь. — Сама природа зла заключается в том, чтобы предавать, нападать друг на друга, совершать братоубийство. И в этом — величайшая уязвимость зла. Вспомни, как Вулгхаш и Авшар набросились друг на друга вместо того, чтобы действовать сообща против общего врага.

— Хорошо сказано! — воскликнул Ланкин Скилицез. — В последней великой схватке Фос, вне всякого сомнения, выйдет победителем.

— Я этого не говорил, — сухо ответил Горгид. Скилицез сделал совершенно не тот вывод, к которому стремился в своих рассуждениях грек.

Гай Филипп заметил, вызвав раздражение одновременно и у грека, и у видессианина:

— Лично я не стал бы валить в одну кучу Авшара и Вулгхаша. Они совершенно разные люди.

— В чем же разница, если оба они стремятся разрушить Империю? — осведомился Скилицез.

— Намдалени тоже пытались сделать это. Только дай им любую возможность, и они попытаются сделать это опять. Из того, что я видел, наблюдая за Вулгхашем, могу сказать: он, конечно, наш враг — это да. Но он честен, и у него вовсе не дьявольская душа. Что касается Авшара… — Старший центурион выдержал паузу и покачал головой: — Авшар — это нечто совсем иное.

Никто не стал с этим спорить. Марк сказал:

— Я думаю, что в утверждении Горгида есть какая-то глобальная ошибка. Дело даже не в том, насколько Вулгхаш предался злу и дьявольская ли у него душа. Хотя в вопросе о Вулгхаше я полностью согласен с Гаем Филиппом.

— Продолжай, я слушаю. — Мысль об удовольствии долгого теоретического спора была для Горгида настолько привлекательной, что грек даже не обратил внимания на критику в свой адрес.

Скавр заговорил, тщательно подбирая слова:

— Мне просто пришло в голову, что недоверие друг к другу и разобщенность заложены в самой природе человечества. Они не являются просто частью зла. Иначе как можно объяснить междуусобицу, раздирающую Видесс в последние несколько лет? Или, скажем, Рим?

Пока грек колебался с ответом, Скилицез быстро произнес:

— Дело в том, что Скотос соблазняет людей и склоняет их ко злу.

Эта нерассуждающая самоуверенность привела Горгида в ярость. Грек даже забыл на миг о том, как глубоко видессиане убеждены в правоте своей веры. Он сердито буркнул:

— Какая чушь! Ответственность за зло лежит на каждом конкретном человеке, а не на каком-то абстрактом «зле», существующем вне людей. Зло не появляется само по себе, его создают люди.

Личная ответственность каждого за свои поступки была для Марка очевидной, как и для Горгида, но Скилицеза это утверждение шокировало.

Виридовикс во время всего разговора сидел молча, но когда он увидел, как окаменело лицо имперского офицера, бросил одно из своих язвительных замечаний, которые так часто срывались с его губ в эти дни:

— Берегись, милый мой Горгид! Разве ты не видишь, что он уже готовится отхлестать тебя прутьями до крови?

В степи Скилицез сумел бы выдавить кислую улыбку и обо всем забыть. Но сейчас он находился у себя на родине, и выражение его лица не изменилось.

Разговор постепенно угас.

Иногда, подумал Марк, с имперцами иметь дело было почти так же трудно, как и с их врагами — еще один аргумент против первого тезиса грека.

* * *

Маленький ручей пробивался между двумя большими камнями и уходил на восток.

— Хотите верьте, хотите нет, но это исток Итоми, — сказал Тамасп. — Двигаясь вниз по течению, можно дойти до самого Амориона.

— Значит, ты не пойдешь с нами в город? — разочарованно спросил Виридовикс. Шумный, живописный человек, караванщик был близок душе кельта. — Стоило зайти с вами так далеко, а в самом конце пути свернуть с дороги?

— Будь ты купцом, ты бы уже умер от голода, — ответил ему Тамасп. — Ни один купец, у которого есть хоть капля ума, не станет ходить в один и тот же город дважды за год. Я держался сделки, которую вы мне навязали; теперь же настало время подумать и о моей выгоде. Через две недели в Доксоне будет большая ярмарка. Если я поспешу, то еще смогу попасть туда вовремя.

Никакие доводы не могли заставить караванщика изменить решение. Когда Ариг, высоко оценивший его знания и опыт, принялся его уговаривать, Тамасп сказал:

— Честно говоря, я хочу поскорее избавиться от твоих солдат. Вы относились ко мне лучше, чем я даже мог подумать, но в Аморионе стоит большая армия. С ней я не желаю иметь никакого дела. Для купца солдаты хуже бандитов, потому что солдат защищает закон. Как ты думаешь, почему я так быстро сбежал из Машиза?

У аршаума не нашлось ответа.

Тамасп похлопал Гая Филиппа по плечу:

— Ты неплохой парень. — Он повернулся к Скавру, добавив: — Что касается тебя, то я рад, что мне не нужно торговаться с тобой. Я никогда не сумел бы прочитать твои мысли. Желаю удачи! У меня такое чувство, что она тебе понадобится.

— И у меня тоже, — сказал трибун.

Но ему показалось, что Тамасп даже не слышит его. Караванщик уже раздавал распоряжения охранникам и купцам, находящимся в его караване. Охранники под командой Камницеза и Музафара занимали свои места. Когда торговцы было замешкались, Тамасп громко крикнул:

— Последний, кто задержится, будет моим подарком аршаумам!

Это быстро сдвинуло копуш с места. Больше бритая голова Тамаспа заблестела в лучах солнца; караванщик затянул непристойную песню; караван выступил в путь. Ни один из охранников и купцов не оглянулся назад.

— Свободный человек вернулся на волю, — сказал Гай Филипп, провожая его глазами.

— Надолго ли хватит этой воли, если Авшар победит? Наша задача — позволить Тамаспу оставаться свободным человеком, — ответил Марк.

— Будет много паршивой и тяжелой работы, когда до этого дойдет.

Аршаумы следовали вдоль Итоми на восток. Вскоре речка превратилась в быстрый и полноводный поток; все больше маленьких притоков несли в нее свои воды. К концу первого дня пути Итоми была уже большой рекой. Местность, по которой она протекала, становилась для римлян все более знакомой.

— При таком темпе мы будем в Аморионе уже через два дня, — заметил Скавр, когда всадники разбили лагерь на берегу.

— Гавру, черт побери, лучше бы обрадоваться нашему появлению, — добавил Гай Филипп. — Он сейчас в Аморионе. А вернули ему этот город мы. С этим он не может не согласиться.

— Я тоже иногда думаю об этом.

Теперь, когда цель была так близка, трибун чувствовал, как растет его тревога при мысли о скорой встрече с Императором. Если бы Автократор обещал трибуну только баронский титул, Марк был бы уверен, что тот сдержит слово. Но сделка заключала в себе куда большее… Не знал Марк и того, что происходит сейчас с Алипией.

Виридовикс не сделал ничего, чтобы подбодрить друга, когда сказал:

— И я о том же. Этот владыка не слишком-то любит выполнять своя обещания, потому что некому заставить его держать слово.

От римлян Виридовикс уже знал об опале Комитты Рангаве, но, несмотря на это, кельт тоже далеко не был уверен в том, что Туризин будет счастлив его видеть.

* * *

На бледной утренней заре аршаумов подняли по тревоге. Часовые заметили появление чужих всадников.

— Какие неосторожные ублюдки, — сказал Гай Филипп, наскоро проглотив большой кусок лепешки. — Стоят, как шлюхи на свадьбе. Их видно в солнечных лучах. В любой другой стороне они были бы просто невидимы.

Когда всадников обнаружили, они не сделали ни одного движения, хотя бы намекающего на намерение отступить.

— Вот наглецы! Глазеют на нас и не двигаются с места, — сказал Виридовикс. Он поправил свой галльский шлем с металлическим обручем, обитый семью бронзовыми пластинками. Шлем горел в лучах восходящего солнца, соперничая с огненно-рыжими вихрами кельта.

Марк прикрыл глаза ладонью, всматриваясь в чужих всадников, которые все еще не двигались с места.

— Не думаю, чтобы это была пустая бравада, — сказал он наконец. — Это уверенность в себе. У них за плечами большой отряд, если только я не ошибаюсь.

Горгид тоже, прищурившись, вглядывался в даль. У него развилась с годами небольшая дальнозоркость, и он видел на большом расстоянии дальше, чем трибун.

— Это кочевники, — проговорил грек с тревогой в голосе. — Интересно, что делает такой большой отряд йездов так близко от имперской армии?

Большинство аршаумов уже сидели в седлах, и римлян освистали за медлительность.

— Вы не слишком-то торопились, — фыркнул Ариг, когда те наконец уселись на коней. — Что ж, давайте для разнообразия узнаем, что здесь происходит.

Он отправил навстречу незнакомцам сотню всадников. Маленький отряд двигался растянутой линией, а не колонной, но приближался медленно, чтобы это не было похоже на угрожающий маневр.

Марк видел, как чужие всадники потянулись за стрелами, но ни один из них пока не поднимал лука. Двое или трое были в доспехах из толстой кожи, какие носили и аршаумы, но у большинства сверкали кольчуги.

Подняв руку вверх, Ариг остановил своих людей прямо на границе полета стрелы и осторожно выехал вперед — один. Через несколько мгновений один из стоящих в ожидании всадников повторил его жест и двинулся ему навстречу.

Когда их разделяло расстояние метров в пятьдесят, вождь аршаумов крикнул на хаморском языке фразу, которую успел выучить:

— Кто вы?

Судя по облику, приближающийся всадник с одинаковым успехом мог быть и йездом, и кочевником из Пардрайской степи.

— А вы-то сами кто?

Ответ был произнесен на видессианском языке, но с очень жестким акцентом. Марк пришпорил своего коня и быстро подскакал к Аригу. Несколько аршаумов громко закричали, чтобы он вернулся в строй. Но возглас Марка перекрыл все вопли:

— Хо, хатриш! А где же Пакимер?

Незнакомец положил руку на рукоять сабли, когда римлянин приблизился к нему, однако из ножен ее не вынул.

— Он там, где ему быть полагается, и нигде больше! — прокричал он в ответ. — А кто это хочет знать о нем?

Насмешливый ответ не задел Скавра; трибун хорошо успел узнать легкомысленный нрав хатришей.

— Это друзья, — сказал он Аригу, а потом громко назвал свое имя.

— Ах ты, лживый ублюдок! Скавр же мертв!

— Кто мертв? Я?

Трибун выехал вперед и остановился на достаточном расстоянии от хатриша, чтобы тот мог увидеть его лицо. Как и надеялся Марк, дерзкий хатриш оказался одним из младших офицеров Лаона Пакимера. Как же его зовут? А, вспомнил!..

— Ну, посмотри на меня внимательно, Конон, и скажи честно, мертв я или нет.

Конон внимательно оглядел римлянина.

— Ух ты, чума на мою голову! — воскликнул он. — Это и вправду ты! А тот мрачный зануда — он все еще с тобой?

— Гай? — Марк скрыл улыбку. — Да, он с нами.

— Ну конечно, куда он денется, — мрачно проворчал Конон и махнул рукой в сторону аршаумов. — А это еще что за жулики? Если ты с ними, то, я полагаю, они не йезды.

— Нет.

Аршаумы и хатриши, видя, что их парламентеры мирно беседуют, приблизились друг к другу. Конон с нескрываемым любопытством рассматривал кочевников Шаумкиила. Их широкие, почти безбородые лица, плоские, приплюснутые носы и раскосые глаза были для него непривычны.

— Странные и забавные на вид ублюдки, — заметил он беззлобно. — Сражаться-то они умеют?

— Они прошли через всю Пардрайю и Йезд.

— Да, в таком случае, умеют.

Трибун представил Конона Аригу и наконец задал вопрос, мучивший его так долго:

— Что делает Гавр в Аморионе?

— Ну, уж тебе-то это должно быть хорошо известно, — ответил хатриш. — Это все твоя вина.

— Что? — Такого ответа Скавр не ожидал.

— А чья же еще? — развязно продолжал Конон. — Когда Сенпат и Неврат примчались к Муницию и наперебой принялись вопить о том, что Император погнал тебя в Аморион, в пасть к Земарку, ничто на свете не могло удержать его. Весь легион отправился тебя спасать. Разумеется, Пакимер взял на прогулку и нас всех.

Несмотря на веселый тон хатриша, к горлу трибуна подступил комок. Возможно, раньше Марк просто не задумывался о том, как относятся к нему его солдаты… да и хатриши тоже.

— Значит, легионеры сейчас в Аморионе?

— Я только что сказал тебе это, еще не забыл?

Гай Филипп подошел к собеседникам вместе с Горгидом и Виридовиксом, чтобы услышать свежие новости. Хатриш еще раз повторил для них свое сообщение и, усмехнувшись, добавил:

— У нас было веселенькое времечко, пока мы шли вверх по течению Аранда. Мы двигались так быстро, что Явлак до сих пор не сообразил, кто же это дал ему по зубам.

Гай Филипп обвиняюще ткнул в хатриша своим острым пальцем.

— Так это ваша проклятая армия… нет, наша проклятая армия? Так это вы шли на Аморион в дни гибели Земарка?!

— Ну конечно! А кто еще, как ты думаешь?

— О, моя бедная голова! — простонал ветеран.

Марку хотелось смеяться и плакать одновременно. Они с Гаем Филиппом бежали на запад с караваном Тамаспа, попали в Машиз, прошли страшные подземные тоннели — и все только потому, что были уверены: армия, идущая на Аморион, могла быть только армией иездов.

Конон повернулся к трибуну:

— Ах да, еще одно: Гагик Багратони сердит на тебя.

— За что? Я же разделался с Земарком!

— Именно поэтому он и зол. Накхарар мечтал сделать это сам — и постепенно, а не сразу. Не могу винить его за это после всего, что я слышал о Его Святейшестве Земарке Благочестивом. Как ты думаешь, простит ли тебя когда-нибудь Багратони? — На мгновение хатриш посерьезнел. — Мы, честно говоря, уж решили, что оба вы попали в ловушку, из которой живыми не выбрались. Мы разобрали Аморион по кирпичику, разыскивая вас, но не нашли и следа. — Казалось, хатриш искренне возмущен тем, что они все-таки уцелели.

— В ловушку, из которой не выйти живым? — повторил Скавр и содрогнулся при мысли о пропасти с кольями на дне. — Ты почти прав. На свете есть места, куда более страшные, чем Аморион.

* * *

Ровные ряды кожаных палаток на восемь человек каждая располагались позади насыпи, квадратной в плане. Лагерь легионеров разительно контрастировал с царившим вокруг хаосом. Тут высился шатер из белого шелка; там сгрудилась куча юрт; еще дальше вырос целый лес палаток и укрытий, разбросанных в полном беспорядке. Одни палатки были маленькими, в других мог укрыться от непогоды целый отряд в сто — сто пятьдесят человек…

Часовой у ворот римского лагеря, смуглый, плотно сбитый солдат в кольчуге-безрукавке, пристально вглядывался поверх большого полуцилиндрического щита в приближающихся всадников, одетых как кочевники в меха и кожу. Подняв тяжелое копье, он крикнул:

— Стойте! Что вы здесь делаете?

— Привет, Пинарий. Не слишком хорошая погода, а? — сказал Марк по-латыни. Ошеломленный легионер со звоном выронил копье…

— Нет, вы только поглядите на этого несчастного дурня! — проговорил Виридовикс, печально качая головой. — Если он не сможет назвать нас по именам, значит, с ним все кончено. Похоже, он, бедняжка, рехнулся. Не может даже отличить друга от врага.

Пинарий уже собрался было броситься со всех ног в лагерь, когда разглядел Гая Филиппа… и не посмел оставить свой пост. Вместо этого он громко крикнул:

— Клянусь всеми богами! Наш трибун вернулся и все вместе с ним!

Подхватив свое копье, он отступил в сторону и, отдав Марку салют, пропустил гостей в лагерь.

И в тот же миг хваленая римская дисциплина с грохотом рухнула. Римляне выскакивали из палаток, бросали свои тренировки на мечах и копьях и со всех ног мчались к трибуну. Марк и его товарищи не успели соскочить с лошадей — их сняли с седел десятки рук. Легионеры облепили их со всех сторон, обнимали, пожимали им руки, хлопали по спине, чтобы убедиться, что все это происходит, наяву.

— В Галлии вы приветствовали меня далеко не так горячо, — жаловался Виридовикс.

Горгид слишком настороженно воспринимал прикосновения чужих рук. Для него буйная радость легионеров была в некотором роде испытанием. Ракио стоял рядом. Кто-то заметил незнакомца.

— Кто это?

— Друг, — ответил грек.

С этого мига Ракио приветствовали с таким же восторженным энтузиазмом, как и всех остальных. В отличие от Горгида, ирмидо получал от этого большое удовольствие.

— Отойдите же в сторону! — К вновь прибывшим, расталкивая легионеров, шел Секст Муниций. Но продвигался он медленно, поскольку толпа была очень плотной. В конце концов он все же подобрался к трибуну.

Месяцы, проведенные Муницием в командирской должности, не прошли для него даром. Молодой солдат возмужал на глазах; на его широком красивом лице появилось серьезное, слегка суровое выражение, которого Скавр прежде не видел.

Муниций отдал Скавру четкий салют.

— Рад передать тебе отряд и командование!

Марк покачал головой:

— Отряд мне не принадлежит. Гавр разжаловал меня.

Легионеры разразились сердитыми криками. Муниций сказал так:

— Мы слышали об этом. Я тебе так скажу: мы сами выбираем, кто нами командует.

Он снова отдал трибуну честь. Римляне одобрительно загудели.

— Он прав, черт подери! Мы же не указываем Гавру, как ему поступать, и он пусть тоже не лезет в наши дела! Если бы не мы, он все еще сидел бы у себя в Видессе. Мы пробили в рядах йездов брешь, через которую может пройти и слепой!

И в толпе все громче поднимался возбужденный хор голосов:

— Скавр, Скавр, Скавр!!!

Тронутый до глубины души, не находя слов, чтобы выразить свои чувства, трибун отдал ответный салют. Радостные вопли стали оглушительными.

Виридовикс тронул Гая Филиппа за плечо.

— Ты, должно быть, заметил, что никто из них не обрадовался твоему появлению?

— Меня здорово удивило бы, случись иначе, — не остался в долгу старший центурион. — Мне положено быть черствым, бессердечным ублюдком, который делает свое дело. На моем фоне командир выглядит просто ангелом.

Видессиане и другие не-римляне среди легионеров поначалу стояли в стороне, чтобы подпустить к Марку его соотечественников, но вскоре и они присоединились к торжеству. Суровые коренастые васпуракане сжимали его в своих медвежьих объятиях, выкрикивали приветствия по-латыни, и все это было сдобрено веселыми и грязными ругательствами на видессианском и васпураканском.

— Значит, ты все-таки уцелел, — прогудел Гагик Багратони, стиснув трибуна так, что тот едва не задохнулся. Накхарар с его широким крепким лицом, густыми волнистыми волосами и черной копной бороды всегда напоминал Скавру льва. — Мы мчались со всех ног. Клянусь, сделали все, что было в наших силах! Когда мы не нашли тебя, то решили уж, что ты мертв.

— Я поражаюсь, что вы вообще добрались до этих мест, — сказал Марк.

— Хорошо поставленная разведка, — хитро отозвался Багратони. Он оглянулся. — Сенпат, Неврат, идите-ка сюда!

Молодые «принцы», растолкав легионеров локтями, пробились к накхарару и Скавру. Сенпат Свиодо был единственным человеком в легионе, который мог носить в любое время дня и ночи свою традиционную васпураканскую треуголку, украшенную цветными лентами. Красивое лицо и веселый, добродушный нрав позволяли ему делать многое из того, за что любой другой давно бы уже поплатился выбитыми зубами. Сенпат топнул ногой и громко запел первый куплет солдатской песенки: «Хей, хей, хей! Мы встретиться хотели поскорей! И лучше поздно, чем никогда, как говорила старая и ржавая пила…» Улыбка его была неотразима; Скавр почувствовал, что невольно растягивает рот в ответной ухмылке.

Марк повернулся к Неврат. Лица большинства васпураканок были грубоваты, но Неврат была счастливым исключением; как и у ее мужа, часть этой красоты заключалась в ее сильном характере. Она даже не захотела слушать благодарностей трибуна.

— Сущие пустяки. Несколько дней прогулки по приятной местности из Видесса в Гарсавру. Не о чем говорить. Разве ты не спас меня от намдалени, когда мы сражались с Драксом во время первой гражданской войны? Ты заколол его как раз вовремя.

— А ты помнишь, как ты отплатила мне за это?

Легионеры взвыли и засвистели. Что-то в глазах Неврат сказало Марку, что помнила она и другие вещи, но в ее больших черных глазах сверкало и озорство.

— Очень хорошо помню, — ответила она просто и прямо.

— Что ж, тогда сравняем счет, — заявил Марк. Крики и улюлюканье стали еще громче. Трибун обратился к Багратони: — Смотри внимательно, Гагик, я собираюсь поцеловать замужнюю женщину.

И обнял Неврат.

— Ты не возражаешь? — прошептала она ему в ухо.

Он кивнул.

Неврат поцеловала его на этот раз по-настоящему, более нежно, чем собиралась. Губы ее были уверенными и сладкими.

— Если ты делаешь что-то, то лучше делать это, как полагается, — заметила она.

— Возможно, мне следовало оставить тебя в Видессе, — зарычал Сенпат, но и он весело смеялся.

Легким кивком Неврат дала понять Марку, что Сенпат ничего не знает. Впрочем, не было ничего такого, что он должен был бы «знать».

Багратони подтолкнул трибуна локтем.

— Так что же такого особенного я должен был увидеть? Такие вещи я знал, когда мне было только двенадцать лет.

Шум в римском лагере привлек и других имперских солдат — видессиан, хатришей, халогаев, хаморов, нескольких намдалени. Они бросились к укрепленной насыпи, чтобы посмотреть, что же привело в такое возбуждение обычно спокойных, невозмутимых легионеров.

— Ну вот, а мы хотели, чтобы наше прибытие осталось незамеченным, — сказал Горгид.

Скавр отлично понял, что он имел в виду.

— Это уже не имеет значения, — ответил он. — Когда Гуделин и Скилицез доложат Императору обо всем, он и так узнает, кто прибыл вместе с аршаумами.

И очень скоро, подумал Марк, последует официальный вызов к Туризину.

Виридовикс нахмурился.

— Тебе-то он, по крайней мере, дал хоть какие-то обещания, — сказал он Марку. — А меня он точно изрубит на кусочки, как собаку, за то, что я мял его любовницу в постели.

Ничто не могло убедить Виридовикса в том, что Туризин был только рад избавиться от Комитты Рангаве.

Трибун, в свою очередь, размышлял над тем, много ли стоят обещания Автократора. Он знал Гавра как человека, который держит слово, но знал также, как велик будет соблазн нарушить клятву.

Ну что ж, тут уж ничего поделать нельзя. И не имеет значения, что собирается делать Туризин. У Авшара тоже имеются свои планы, и эти планы могут разрушить намерения всех остальных.

— Нам нужно узнать побольше о том, что здесь происходит, — сказал трибун Гаю Филиппу.

— Муниций и Багратони будут твоей правой и левой рукой, — ответил ветеран. — И я уже послал за Пакимером.

— Отлично.

Муниций провел их к командирской палатке, которая стояла в центре главной «улицы» лагеря. Он посторонился, пропуская Скавра вперед.

— Похоже, мне нужно снова привыкать к маленькой палатке, — заметил Муниций.

Палатка действительно была просторной. Но, если не считать постели, нескольких циновок и простого походного мешка, она была совершенно пустой. Муниций был солдатом.

Оглядевшись по сторонам, Виридовикс сказал:

— Какая разница, сколько у тебя свободного места? Ты мог спокойно жить и в бочке. Все равно у тебя нет вещей.

— Не думаю, что Ирэна будет этим довольна, — сказал Муниций. — Она снова ждет ребенка.

— Она в Гарсавре? — спросил Марк.

— Да. Все женщины там, за исключением Неврат, но она настоящий воин. Мы бросились на запад в необычайной спешке. Мы не пытались прогнать йездов, а просто прошли сквозь них. Гавр поступил точно так же. Эти ублюдки все еще роятся, как мухи, между Гарсаврой и Аморионом.

— Вот и ответ на один из моих вопросов, — сказал Гай Филипп. — Это не совсем то, что я хотел бы слышать, но именно этого я и ожидал.

Лаон Пакимер прибыл, едва они уселись на циновки. Хатриш тоже сел и кивнул Скавру и Гаю Филиппу так спокойно и непринужденно, как будто они расстались несколько часов назад.

— Ты пришел довольно быстро, — нехотя признал старший центурион. Трудно было сказать наверняка, что больше раздражало его: быстрота и эффективность действий Пакимера или его легкомысленный, ребяческий стиль командования. Командир хатришей знал, что выводит ветерана из себя, и решил подшутить над ним.

— У нас есть свои обычаи, — сказал он весело.

— Пакимер переговорил с Кононом прежде, чем римский гонец добрался до лагеря хатришей, — пояснил Горгид.

Пакимер обиженно надулся:

— Ты опять испортил мне фокус!

— Ладно, давай о серьезном, — сказал Марк.

Хатриш внезапно стал деловитым, как и остальные собравшиеся. Он сообщил Скавру подробности: легионеры и хатриши вместе пробились к Амориону из Гарсавры. Когда Туризин увидел, что их поход увенчался удачей, он последовал за ними с остальной частью армии, которая теперь базируется в Аморионе. Гавр не сумел полностью взять под свой контроль долину реки Аранд, но послал отряд к северу от порта Наколея на побережье Видесского моря.

— Это разумно, — сказал трибун. — Таким образом, мы не будем совершенно отрезаны от Империи.

После этого разговор перешел к вопросам обеспечения продовольствием, готовности солдат к походу и войне, о планах Гавра.

Секст Муниций сказал:

— Вряд ли у него вообще были какие-то планы, когда он пошел за нами. Разве что хотел убедиться, что мы не захватим Аморион. Но теперь получено донесение о том, что Авшар движется на нас через Васпуракан. Если это так, то Аморион послужит хорошей базой.

Трибун и его друзья обменялись торопливыми взглядами.

— Этот проклятый высохший труп передвигается, на мой взгляд, слишком быстро, — заметил Гай Филипп.

Никто не сомневался в том, что князь-колдун намерен сокрушить Видесс раз и навсегда. Они видели приготовления Авшара собственными глазами; трибун и старший центурион слышали похвальбу и угрозы, срывавшиеся с сухих губ колдуна.

Пакимер сказал:

— Мне кажется, в прибытии Императора сразу вслед за нами кроется куда больше смысла, чем говорил Муниций. — Хатриш замолчал и стал ждать, пока Скавр и его друзья сами найдут ответ на эти слова.

— Политика? — предположил Гай Филипп.

Командир хатришей в замешательстве почесал голову. Пусть его религия и отличалась от ортодоксального видессианского учения, но Пакимер был частью этого мира — в отличие от грека, римлян и Виридовикса.

— Иногда мне кажется, — проговорил он, — что вы родились полуслепыми. Попробуйте понять, если сможете: за последние несколько лет Аморион был заражен схизмой. Этот город выступал против жрецов Фоса и официальной столицы, за что спасибо Земарку. Вы, римляне, в большинстве своем язычники и неверующие. Имперцы же считают мой народ одним сортом еретиков, а народ Багратони — другим. Туризин не мог доверить никому из нас установить здесь власть; иначе зачем же он привез с собой Бальзамона? Разве не для того, чтобы вернуть схизматиков в лоно ортодоксальной веры?

— Бальзамон здесь? — Марк насторожился. — Я ничего не слышал об этом.

— Да, это так. Старый лысый человек проповедовал направо и налево — очень здорово проповедовал, надо признать. Я сам слушал его раз или два. Очень живой человек. По правде говоря, еще бы несколько таких жрецов, как он, и я сам обратился бы в веру имперцев. Он заставляет тебя поверить в Добро.

— Я тоже слушал его, — подхватил Багратони. — Он куда лучше, чем Земарк, — да, в тысячу раз! Но переменить веру? Нет, никогда. Слишком много страданий претерпели «принцы» от Видесса, чтобы теперь принять веру Империи.

После этого совещание быстро закончилось. Марк подумал, что даже истовый религиозный Скилицез не осмелился бы в эту минуту спорить с накхараром о религии. Что касается самого Марка, то он вообще не следовал вере Фоса. И куда больше понимал светского владыку Видесса, чем всех его жрецов и патриархов вместе взятых.

* * *

На следующее утро двое стражников-халогаев уже поджидали Скавра у главных ворот римского лагеря. Кое-чему халогаи от легионеров уже научились, подумал Марк. Из четырех ворот лагеря главные были самыми близкими к палатке командира.

На самом деле Скавр пытался отвлечься от гнетущей тревоги, думая о таких обыденных вещах. Халогаи вызвали только его, а не Гая Филиппа, Горгида или Виридовикса. Марк не был уверен, что это хороший знак.

Наемники-северяне обливались потом под знойным видессианским солнцем. Это были высокие белокурые люди, такие же рослые, как трибун, но более широкие в плечах. У одного из них волосы свободно падали на плечи, другой заплел их в толстую косу, которая спускалась ему на спину. У обоих висели в ножнах мечи, хотя основным оружием гвардейцев-халогаев были тяжелые боевые топоры на длинных рукоятях.

Они кивнули Марку, узнав его. Халогаи с косой сказал:

— Нам приказано отвести тебя к Автократору.

Халогай говорил с сильным жестким акцентом, но трибун понял его. Он пошел между двух стражников, которые подняли свои топоры на плечи и двинулись к императорскому шатру.

Гавр не стремился к роскоши и в походе жил очень просто и скромно. Голубой флаг с золотым солнечным шаром в расходящихся лучах развевался перед его палаткой. Это был единственный знак, свидетельствовавший о его высоком положении. У многих офицеров были шатры куда богаче.

Еще двое солдат-халогаев ходили взад-вперед перед входом. Они напряженно замерли, когда перед ними появились Марк и его сопровождающие. Один из северян сказал:

— Это командир римлян.

Часовые отошли в сторону, пропуская их внутрь.

Склоняя голову под пологом и входя, Скавр делал все возможное, чтобы удивление никак не отразилось на его лице. Почему халогаи назвали его «командиром римлян»? Ведь Туризин отобрал у него звание! Неужели он снова вернул ему легион?

Но у Марка было не слишком много времени для замешательства; он слышал, как Гавр нетерпеливо говорит:

— Давайте покончим с этим поскорее. У меня есть и другие дела.

Какой-то офицер отсалютовал Императору и повернулся спиной к Скавру. При звуке его голоса трибун сжался, как пружина. Провк Марзофл! Когда тот повернулся, чтобы выйти из шатра, он налетел на Марка и вдруг замер, как громом пораженный. Недоумение и злоба исказили его лицо.

— Ты?! — вскрикнул он, хватаясь за меч.

Рука Марка молниеносно метнулась к оружию. Один из халогаев бросился между Марзофлом и Скавром, другой железной хваткой стиснул руку римлянина.

— Оставь оружие в ножнах, — приказал он, и трибуну оставалось только повиноваться.

Туризин не двинулся с места. Он сидел за столом, заваленным свитками.

— Выполняй приказ, Провк, — промолвил он. — Могу заверить тебя, что поступлю с ним так, как он заслуживает.

Тон и слова Императора не слишком понравились Скавру. Но и Марзофла они не чересчур обрадовали.

— Слушаюсь, — ответил кавалерист, едва не задохнувшись от бессильной злобы. Он надменно тряхнул волосами и вышел из палатки, процедив на прощание сквозь зубы: — Между нами еще не все закончено, ты, осел в львиной шкуре.

Единственное, что не позволило римлянину броситься на Марзофла, была железная рука стражника. Гнев Марка удивил даже его самого. Он не сердился на кавалериста за то, что вытерпел сам: сделано и позабыто. Но Марзофл был в ответе за все, что случилось в эти несколько месяцев с Алипией. А этого трибун никак не мог ни забыть, ни простить. Принцесса и так уже выстрадала слишком много.

— Убирайтесь отсюда, Бьоргольф, Харэк, — сказал Туризин стражникам-халогаям, стоявшим справа и слева от трибуна. — Эвинд и Скаллагрим останутся снаружи и проследят за тем, чтобы этот человек не попытался умертвить меня. Впрочем, он ведь этого не сделает — я нужен ему живым. Не так ли, чужеземец?

Туризин цинично посмотрел на Марка. Трибун промолчал. Халогаи отдали честь и вышли — у них не было ни малейшего желания спорить со своим повелителем.

Трибун повернулся к слуге, который чистил его красные сапоги, и бросил ему серебряную монету.

— Довольно, Гликий. Иди потрать ее на что-нибудь.

Рассыпавшись в благодарностях, видессианин последовал за наемниками-халогаями. Когда он ушел. Император с удовольствием хмыкнул:

— Теперь здесь не осталось никого, кто упал бы в обморок, увидев, что ты все еще отказываешься от проскинезы.

Марк по-прежнему стоял молча. Ему уже приходилось видеть Туризина в таком игривом настроении. Это беспокоило Марка, он не мог читать мысли Императора.

Гавр поднял бровь:

— Если ты не собираешься ложиться на брюхо, то, по крайней мере, садись в кресло.

Трибун повиновался.

Скрестив пальцы, Туризин внимательно рассматривал его целую минуту, прежде чем заговорить снова:

— Что же мне делать с тобой, римлянин? Ты, как фальшивый медяк, всегда появляешься, когда тебя не ждут.

Марку внезапно стало не по себе от этого неопределенного начала — Гавр обычно держался куда прямее и откровеннее. Наконец трибун сказал:

— Мне кажется, возможны только два варианта. Или ты сдержишь слово, или казнишь меня.

Император тонко улыбнулся:

— Пытаешься меня уговорить? Несколько раз мне и впрямь страшно хотелось видеть твою голову на пике у Вехового Камня. Но не я буду решать сейчас твою участь.

— Не ты. Авшар. — Это не было вопросом.

— Да. — Мысль о войне снова заставила Туризина посерьезнеть. — Вот, смотри сам.

Скавр придвинул свой стул поближе. Гавр повернул карту западных территорий так, чтобы она оказалась справа от римлянина, и показал реку Рамн на восточном рубеже Васпуракана.

— Сигнальные костры донесли, что армия йездов перешла Рамн чуть севернее города Соли. Это было вчера.

Трибун мысленно прикинул расстояние. Князь-колдун передвигался быстрее, чем Марк считал возможным.

— Значит, через неделю. Возможно, плюс-минус один-два дня, не больше. На их пути лежит каменистая пересеченная местность. Или ты собираешься встретить их где-то на полпути, по дороге сюда?

— Нет. На этот раз я решил стоять в обороне.

Туризин раздраженно покривил губы; его первым порывом всегда была атака.

— После Марагхи, — продолжал Император, — после бесконечных гражданских войн, это — последняя армия, которую я сумел наскрести. Если я потеряю ее, то у Видесса не останется ничего. И это еще одна причина заботиться о твоем здоровье, засранец. Я не могу позволить себе роскошь подбить твоих головорезов на мятеж.

Марк принял командование легионом так же непринужденно и незаметно, как Туризин — обмолвился об этом в разговоре.

— Сколько солдат в армии Авшара? — спросил он.

— Я надеялся узнать об этом от тебя. Его армия больше моей, я полагаю, но ты хорошо знаешь, чего стоят донесения, переданные на такие большие расстояния. Да и йезды идут в поход со всеми своими запасными лошадьми, что заставляет людей думать, будто их в несколько раз больше. Но ведь ты только что был в Машизе… Ад Скотоса, Скавр, если верить Гуделину, ты был рядом с Вулгхашем, когда Авшар выдернул трон прямо из-под его задницы. Это была первая весть о его низвержении. О том, что происходит в Иезде, ты должен знать больше всех.

— Я могу кое-что рассказать тебе об Авшаре, если хочешь.

Туризин нетерпеливо тряхнул головой:

— Я уже и так знаю больше, чем мне хотелось бы. Не имеет значения, кто сидит на троне Иезда — Авшар или Вулгхаш. Важно другое: вот уже много лет именно Авшар дергает все ниточки.

— Я встречался с Вулгхашем и не стал бы с такой уверенностью говорить, что не имеет значения, кто именно занимает престол владык Иезда, — отозвался трибун. — А сейчас я скажу тебе то, чего не мог сообщить тебе Гуделин: Вулгхаш жив, хотя Авшар считает его мертвым.

Скавр рассказал Туризину о том, как каган и римляне встретились в тоннелях под дворцом владык Машиза.

— Любопытная история, но что в ней толку? — сказал Гавр. — Живой или мертвый, Вулгхаш — беглец и изгнанник. Он больше не игрок. Я не стану тосковать по нему, даже если он вполовину такой хитроумный, как ты утверждаешь.

Марк пожал плечами:

— Что ж, я рассказал тебе все, что знал. Если хочешь узнать о йездах что-нибудь еще, поговори с Аригом. Он сражался с ними все лето и наблюдал за их приготовлениями, когда они укрепляли Машиз.

— Я поговорю с ним. Хорошо, что ты привел сюда аршаумов. — Император запнулся и взглянул на Скавра с неохотным уважением. — Чтоб тебе сгнить, шлюхино отродье! Ты оказался слишком полезным, чтобы укорачивать тебя на одну голову. Если мы уцелеем, то, возможно, в конце концов, я доведем до завершения нашу с тобой сделку.

— Как поживает алипия? — спросил Марк тихо.

Губы Туризина сжались.

— Ты не пытаешься облегчить мне задачу, а?

— Лучше сразу узнать все самое плохое. Что толку в том, что сегодня ты случайно оказался в хорошем настроении, если завтра оно опять испортится?

— Иногда я все же думаю, что Маврикию стоило бы пресечь твою наглость с самого начала. Это избавило бы нас от многих неприятностей. — Император забарабанил пальцами по столу. Наконец он сказал: — Да, с ней все в порядке. Вокруг нее вилось полтора десятка молодых дворян (очень богатых и энергичных), которые осыпали ее комплиментами на моей свадьбе. Правда, она их не слушала.

Последняя фраза Гавра заставила Марка глупо раскрыть рот.

— На твоей… что?

— Свадьбе, — повторил Туризин. — Давно пора было мне взять законную супругу. Твои любовные шашни напомнили мне, насколько необходим наследник. А он у меня будет — четыре дня назад я узнал, что императрица в тягости.

— Прими мои поздравления, — сказал Марк от души. Если у Туризина родится наследник, он станет куда менее упрям в вопросе замужества принцессы. Трибун немного поколебался, прежде чем спросить: — И кто твоя супруга?

— Ну да, конечно, откуда тебе это знать! Ее зовут Алания Ворцеза. Ага, вижу, ты уже слыхал о ее семье. Да, это чиновники. Такой брак поможет мне приманить этих жуликов в мой лагерь. Она — тихое, кроткое создание. Еще одна причина выбрать ее после нескольких лет с этой визжащей змеюкой… О, милая Комитта! Да смилуется Фос над монастырем, куда я ее отправил. — Император криво улыбнулся. — А ты все еще немногословен, а? Ты гораздо больше услышал от меня, чем разболтал.

Трибун начал было протестовать, но Император только отмахнулся:

— Убирайся, ты. И если увидишь у палатки одного из моих эпархов, скажи, что он может войти.

Щурясь на яркое солнце после полумрака палатки, Скавр действительно встретил бюрократа, стоявшего у входа и нервно переминавшегося с ноги на ногу. Трибун придержал полог, приглашая чиновника войти. Эпарх с крайней неохотой подчинился. Марк успел еще услышать рев Туризина:

— Ты, ленивый, глупый осел! Куда ты подевал пятьдесят телег с пшеницей? Кто врал мне, что они будут здесь еще позавчера?!

— Я вижу, Туризин все такой же вспыльчивый и несдержанный, — шепнул трибун одному из халогаев. Стражник в ужасе возвел глаза к небу.

Когда Марк вернулся в римский лагерь, до него донесся страшный шум. У входа в палатку он сразу заметил Виридовикса; кельт был на голову выше всех остальных.

— Из-за чего этот тарарам? — осведомился Марк.

Солдаты расступились, пропуская его вперед. Виридовикс уже вбил в землю два кола и заострил их. На каждый он водрузил по окровавленной человеческой голове. На лице одной застыло выражение ярости и вызова, другая же была изуродована до неузнаваемости — меч срезал почти всю правую сторону лица.

— Трофеи? — сухо спросил Скавр.

Виридовикс взглянул на него:

— Привет, мой дорогой римлянин. Да, пожалуй что трофеи. Бросились на меня, несчастные олухи, так сказать, даже не поздоровавшись. Прошу прощения за беспорядок и все такое прочее, но у меня нет двери, к которой я мог бы их прибить.

— Или даже Вехового Камня, — сказал трибун, вспомнив свой разговор с Туризином. Он снова взглянул на головы. Обе были смуглые, с длинными косматыми бородами, сейчас пропитанными кровью. — Иезды.

— Да, думаю, ты прав, хотя я не спрашивал их об этом.

— Как же они проникли в наш лагерь? — спросил Марк.

Шум привлек внимание Гая Филиппа.

— Ты, ты, ты и ты! — закричал старший центурион, тыча пальцем в четырех легионеров. — Каждый из вас — к воротам, смените часовых с постов и пришлите их сюда, чтобы я мог поговорить с ними. Как только мы с ними покончим, они вернутся на свои посты.

Старший центурион только вчера появился в легионе, но власть его была непререкаема, как и прежде. Легионеры отсалютовали и бросились выполнять приказ. Римлянин, который пропустил в лагерь убийц-йездов, в ужасе уставился на «работу» Виридовикса.

— Я… я не думал, что это враги, — запинаясь, пробормотал он. — Они спросили по имени тебя или кельта. В лагере все знали, что Император вызвал тебя к себе, поэтому я сказал им, где можно найти Виридовикса. Я думал, это ваши друзья, которых вы повстречали во время похода.

— Это не твоя вина, Вестилиан, — вздохнул Скавр. Ему не нужно было допрашивать солдата, чтобы узнать, каким образом йезды отыскали его и Виридовикса за тысячи километров. Он снова остро пожалел о том, что не сумел уговорить Вулгхаша наложить чары на меч кельта. Тогда Авшару было бы куда труднее найти его.

— Ничего, все и так получилось неплохо, — заявил Виридовикс, вытирая меч пучком травы. — Вот торчат головы двух ослов, принявших сторону этого гада, а это значит, на двух врагов стало меньше. Думаю, теперь он уже не рискнет посылать таких дураков, раз уж он сам так близко.

— Ближе, чем мы думали. — Марк вспомнил о том, что сказал ему Туризин.

— Ну что ж, хорошо: В таком случае, так или иначе, скоро уже все будет кончено. — С лёгким металлическим шорохом Виридовикс вложил меч в ножны.

* * *

Едва занялся рассвет, как легионер-васпураканин просунул голову в палатку трибуна и разбудил его.

— Тебя ждет посыльный у ворот, — сказал он, мешая видессианские и латинские слова. — После вчерашнего я не хочу пускать его в лагерь.

— Правильно поступаешь, — пробормотал Скавр и потянулся за туникой и штанами. — По крайней мере, Гавр дал мне поспать целую одну ночь. — Он натянул через голову тунику и плеснул в лицо холодной воды. — От кого посыльный на этот раз?

— Он сказал, что его отправил императорский… как там это правильно? В общем, ихний главный жрец. — Васпураканин сплюнул; он не питал большой любви к священнослужителям Видесса. — Если ты спросишь моего мнения, то я скажу: по мне, так пусть ждет хоть до скончания века.

Марк выбежал из палатки. Вызов от Бальзамона был почти так же важен, как вызов от самого Императора.

Скавр уже узнал жреца в голубом плаще, который поджидал его у ворот; встреча была отнюдь не из приятных.

— Что тебе нужно от меня, Саборий? — рявкнул трибун.

Помощник Бальзамона, несмотря на свой жреческий облик и бритую голову, держался как подобает солдату, которым когда-то был.

— Я должен проводить тебя к моему повелителю, — ответил он четко и посмотрел прямо в лицо Скавру. — Ты можешь держать на меня какое угодно зло, твое дело. Моя первая забота — о Его Императорском Величестве.

Марк уже остыл. Забавно, но у них с Саборием было практически одинаковое представление о долге.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда они вошли в Аморион. Городу изрядно досталось с той поры, как трибун видел его в последний раз. Многие дома были покрыты шрамами недавнего мятежа. Уличные бои и стычки оставили разбитые стекла. Трудно было сказать наверняка, были ли то следы бунта, начатого Скавром, или же последствия попыток уцелевших фанатиков Земарка отбросить железную лавину легионеров и хатришей. Многие здания были попросту брошены жителями; сорная трава росла у основания стен. Двери и ворота многих домов были разбиты или распахнуты настежь.

— Владельцы давно уже удрали, — сказал Саборий, перехватив взгляд Марка. — Некоторые бежали при атаке твоих солдат, другие — в страхе перед йездами или перед карой Императора.

Но кое-какие дома все еще были заселены, и там ютилось по нескольку семей. Вновь прибывшие теснились на рыночной площади, застроенной палатками и самодельными убежищами из досок и всякого хлама.

— Беженцы, спасшиеся от йездов, — пояснил Саборий.

— Их будет еще больше, когда вблизи города появится Авшар, — предсказал Марк.

— Знаю. Нам уже сейчас нелегко кормить их. Разумеется, часть беженцев снова покинет город, и баланс, таким образом, почти восстановится. — Саборий говорил с уверенностью человека, видавшего подобные вещи уже не раз.

Бальзамон жил в доме, принадлежавшем некогда Земарку, неподалеку от главного храма Амориона. Как и большинство провинциальных святынь, он был небольшой копией Собора Фоса в Видессе. Марк и Саборий прошли в тени его купола и наконец оказались у маленькой резиденции, спрятавшейся позади храма. Трибун увидел старые незатертые пятна крови на штукатурке стен.

Бальзамон сам открыл дверь.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — Он радушно улыбнулся Скавру. — Нежданный друг лучше жданных двух.

На лице Патриарха показалось лукавое выражение, хорошо знакомое трибуну: Бальзамон как бы приглашал разделить с ним какую-то маленькую шалость, эдакий «секретик».

Но это, пожалуй, было единственным, что осталось от того энергичного и умного прелата, которого Марк знавал в столице. Уже тогда трибун думал, что здоровье Бальзамона пошатнулось; теперь же стало слишком очевидно, что Патриарх сдает. Он очень похудел; его любимый старый плащ болтался на нем, как на вешалке. Кожа нездорово обвисла, щеки покрылись морщинами. Патриарху пришлось опереться об дверь, чтобы удержаться на ногах, когда накатил внезапный приступ слабости.

Но несмотря на старость и болезнь, Бальзамон оставался все таким же внимательным.

Марк не сумел скрыть горечи и тревоги. Заметив это, Бальзамон засмеялся:

— Я еще не умер, друг мой. Не бойся, я протяну ровно столько, сколько потребуется. Ну что, пойдем? Входи! Нам есть, о чем поговорить.

Марк не подозревал, о чем же им разговаривать, тем более — долго… Тем не менее он сделал шаг вперед, затем остановился и обернулся. Как и прежде, Саборий встретил испытующий взгляд трибуна не мигая.

— Император знает, что ты здесь, — сказал он твердо. — Я не буду подслушивать в замочную скважину.

Скавру пришлось удовольствоваться этим.

Бальзамон посторонился, пропуская его в комнату. Патриарх со вздохом облегчения опустился на один из трех стульев с прямой спинкой. Кроме этих стульев и маленького столика, в небольшой комнатушке не было никакой мебели. Аскетическая простота составляла основу всего учения Земарка.

Марк гневно спросил:

— По какому праву Туризин вытащил тебя из Видесса? Ты же болен!

— По самому большому праву — по праву Автократора Видессиан, наместника Фоса на земле, — ответил Патриарх. Он поразил Скавра серьезностью, с которой произнес эти слова. Для видессиан императорская власть была священной. — Если уж говорить все, как есть, то он приказал мне явиться сюда, дабы покончить со схизмой Земарка. Я сделал это с огромным удовольствием. Ты сам видел, какую страшную ненависть он насаждал.

— Да, — признал трибун. — Но почему именно ты? Разве это обычное дело — посылать Патриарха из столицы проповедовать в провинциальном городе?

— Последний Патриарх, покинувший Видесс, насколько мне известно, был Пофос, и случилось это триста пятьдесят лет назад. Его отправили в Имброс с корнем вырвать вспышку ереси «весовщиков». — Усталые глаза Бальзамона засветились легкой улыбкой. — Я думаю, что сумел преизряднейше спровоцировать Императора, коль скоро он поступил со мной так же, как некогда поступили с Пофосом. — Зная, что именно вызвало гнев Туризина, Марк в замешательстве опустил голову. Бальзамон громко засмеялся. — Да спасет меня Фос, я смутил человека, сделанного из камня! Кстати, ты, человек из камня! У меня есть для тебя одно послание. Правда, немного запоздалое, но все же, думается, оно представляет для тебя некоторый интерес.

— Слушаю, — сказал Скавр. Он догадывался, от кого услышит весточку, но после хитрых намеков и шуток Бальзамона не хотел доставлять Патриарху удовольствие, показав свою тревогу.

Его напускная невозмутимость, казалось, забавляла прелата не меньше, чем ожидаемое возбуждение. Хитрым, уклончивым тоном, столь характерным для видессианина, Бальзамон сказал:

— Я, кажется, что-то говорил о камнях? Ну что ж, имеется некий человек, и он не прочь довести до твоего слуха, что некоторые камни — зеленого цвета, — вероятно, знакомые тебе, постоянно надеваются на шею упомянутого человека. И сия персона намеревается носить их до вашей следующей встречи, когда бы сия встреча ни произошла.

Пусть Саборий поломает себе над этим голову, подумал Марк. Он полагал, что помощник Бальзамона и без того знал, чем занимается его формальный «повелитель», независимо от того, подслушивал ли бывший солдат в замочную скважину. Алипия носит подарок Марка — изумрудное ожерелье. Мысль об этом ласково согрела сердце трибуна. Бальзамон понял, что сообщение дошло по адресу. Марк просто сказал:

— Спасибо. Надеюсь, что смогу ответить на это послание сам.

— Человек, который доверил его мне, тоже надеется на это. — Патриарх выдержал паузу, как бы не вполне уверенный в том, что хочет переменить тему беседы. Затем он сказал: — Тебе пришлось проделать путь куда дальше, чем до Амориона.

— Я вовсе не собирался уходить так далеко, — отозвался Скавр. — Мне это путешествие было совершенно не нужно!

Одна только мысль о том, что его понесло на запад, в Машиз, вместе с караваном Тамаспа — и именно в тот момент, когда легионеры рвались к Амориону спасать его, — одна эта мысль выводила его из себя.

— Не нужно, говоришь? Я не был бы столь в этом уверен, — заметил Бальзамон. — В молодости я искал мирской мудрости и обучался в Академии; в зрелые лета начал служить Фосу в жреческом облачении. И за все эти годы я усвоил одну истину: паутина жизни и свершений всегда больше, чем кажется мухе, которая бьется в своем маленьком углу.

— Не слишком отрадная картина.

— Разве? — невозмутимо переспросил Патриарх. И снова помедлил, прежде чем продолжать. — Я так понимаю, ты… м-м… лично имел дело с… м-м… повелителями Иезда.

— Да.

Марк не удивился тому, что у Бальзамона имелись свои источники информации. Зная видессиан, он был бы поражен не окажись их у прелата.

Скавр рассказал о своей встрече с Вулгхашем. Бальзамон выслушал вежливо, но без особого интереса. Однако как только трибун заговорил об Авшаре, весь облик Патриарха преобразился. Его глаза впились в римлянина. И Марк, и прелат позабыли о своей игре в невозмутимость. Бальзамон засыпал трибуна вопросами, точно тот был студентом на экзамене в Видессианской Академии.

Когда трибун в разговоре обмолвился о «развалинах Скопензаны», Бальзамон разом осел, точно под тяжким грузом. Внезапно Марк увидел, каким старым, больным и усталым он был. Патриарх сидел в молчании, не двигаясь, так долго, что Скавр подумал было, что старик грезит с открытыми глазами. Наконец тот произнес:

— Теперь многое становится ясным.

— Только не для меня, — заметил трибун.

— Нет? — Бальзамон приподнял свою густую бровь. — Много столетий назад Авшар был одним из нас. Иначе почему он так ненавидит Видесс и с таким жестоким издевательством каждое наше творение заменяет своим?

Марк медленно кивнул. И многочисленные познания Авшара, и старинный архаический видессианский язык, на котором князь-колдун разговаривал в Империи, — все это свидетельствовало о том, что имперские обычаи и речь были его родными. А вспомнив храм Скотоса в Машизе и красные плащи жрецов темного бога, Марк понял, что имел в виду Патриарх. Пародия, издевательское искажение прообраза…

— Но как ты догадался об этом, услышав название «Скопензана»? — спросил Марк. — Что это такое? Я слышал о ней только один раз — из уст Авшара.

— В наши дни это слово ничего не говорит большинству людей, — отозвался Бальзамон. — Все, что осталось от Скопензаны, — это руины, овраги и, в летнее время, палатки кочевников. Она расположена в местности, ныне принадлежащей Татагушу. Но когда Авшару было всего тридцать лет, эта территория именовалась «провинцией Братзиста», и Скопензана была третьим по величине и значению городом Империи, а может быть, и вторым. «Из золотистого песчаника стены ее, и с пением несет свои воды Алгос в серое море…» Так, во всяком случае, писал о Скопензане поэт.

— А Авшар?..

— … был прелатом Скопензаны. Неужели это тебя так удивляет? Не удивляйся. Он и в самом деле князь, дальний родственник Автократора. Это было в те великие годы, когда Видесс простирался от макуранских границ до холодных вод Халогайского залива. Авшар происходил из знатной семьи, он был необычайно талантлив — предрекали, что когда-нибудь он станет Патриархом Видесса, воистину великим Патриархом.

— Руины, Татагуш… — Марк внезапно связал воедино разорванные нити. — Так это случилось в те годы, когда хаморы вторглись в Империю, не так ли?

— Да. — По взгляду Бальзамона можно было предлоложить, каков ход его мыслей: не исключено, что у этого незадачливого студента имеются неплохие задатки и из него еще выйдет толк, если, конечно, он постарается. — Гражданская война ослабила границы, и кочевники хлынули в бреши, как муравьи. За каких-нибудь девять лет они разрушили плоды терпеливого трехвекового труда, уничтожили целую цивилизацию. Как и многие другие города, Скопензана пала. В какой-то степени Авшару повезло. Он уцелел. Он добрался до реки Алгос и пошел вниз по течению, до самого моря. В конце концов он возвратился в столицу. Но ужас увиденного и пережитого во время войны искалечил его дух, исказил мысли, направил по иному пути.

Трибун вспомнил слова Авшара, произнесенные в тот страшный день в тронном зале Машиза.

— И тогда он отвернулся от Фоса и обратился к Скотосу, не так ли?

«Оценка» экзаменуемого стала еще выше, судя по довольному взгляду Патриарха.

— Именно, — подтвердил Бальзамон. — Он решил, что у Добра больше нет никакой силы в мире, где существует такое страшное зло, и что темный бог является единственным, истинным повелителем нашего мира. Когда Авшар добрался до столицы, он уже знал, что его прямой обязанностью будет обращение в свою черную веру всей священнической иерархии.

Даже в своем последовательном фанатизме Авшар был истинным видессианином, подумал Скавр. Но сказал трибун следующее:

— Чрезвычайно глупые и очень опасные воззрения! Если твой дом сгорел, неужели после этого нужно прожить остаток своих дней в кустах? Куда разумнее восстановить все, что можно, и продолжать нормальную жизнь.

— Так говоришь ты, так утверждаю и я. Но культ Скотоса — это как отравленное вино, сладкое, пока не увидишь дно. Видишь ли, если не существует Добра, то не существует и сознания вины. Почему бы не убить мужчину, не изнасиловать женщину, не ограбить дом?

Безнаказанность и вседозволенность — это и вправду крепкое вино. В своем роде это напомнило Марку вакхические оргии в Риме, запрещенные Сенатом за столетие до его рождения. Но даже в самых своих диких проявлениях вакхические ритуалы были временным освобождением от реального мира с его жесткими законами. Авшар же собирался сделать беззаконие основой вселенной.

— Неужели люди не осознали этого? — спросил трибун, закончив рассказ об оргиях. — Ведь если не будет законов, традиций и обычаев, каждый человек попадет в зависимость от милости самого сильного и самого жестокого.

— Именно так объявил Синод, который осудил Авшара, — кивнул Бальзамон. — Я читал заключения Синода. Это были самые страшные слова, какие мне когда-либо приходилось читать. Даже предавшись злому богу, Авшар оставался ослепительным и жутким, как молния. Его доводы и аргументы до сих пор живы — на пергаменте. В них звучит страшная убежденность, от которой и сегодня стынет кровь в жилах. И если, — задумчиво проговорил Патриарх, — в поклонении злу и темноте он нашел возможность победить даже само Время, если он сумел дожить до сегодняшних дней, если он и сейчас пытается повергнуть Империю на колени — страну, которая сперва оценила его способности и знания, а потом осудила его…

— Не повергнуть на колени, а победить, завоевать и править ею, как ему захочется, — перебил Скавр.

— Это еще хуже. Но теперь многое из того, что случилось за долгие столетия, прояснилось и стало куда более осмысленным. Например, странное, варварское, почти звериное поведение халогаев, которые пересекли Астрис во время правления Анфимия Третьего пятьсот лет назад. В немалой степени их удачный поход объясняется дряхлостью Анфимия, однако затем, тремя годами позднее, на престол сел Крисп…

— Боюсь, все эти имена мне неизвестны, — сказал Марк. Это признание опечалило его. Даже после стольких лет жизни в Видессе он все еще был так невежествен во многом, что касалось Империи и ее древней истории!

Марк хотел добавить что-то еще, но Бальзамон больше не замечал его. Глаза Патриарха затуманились. Казалось, старик вперился взором куда-то вдаль и не может отвести взгляда.

Скавр однажды уже видел это выражение на лице Патриарха, и волосы на голове трибуна встали дыбом, а по коже побежали мурашки. Страшные пророческие видения были для Бальзамона ловушкой. Наконец Патриарх очнулся от своего жуткого сна.

— Все то же, то же, — проговорил он с мукой в глухом голосе. — Все то же самое. Все повторяется.

Он произнес эти слова несколько раз, прежде чем окончательно пришел в себя. Марк не посмел спросить Патриарха, что именно тот увидел. Трибун ушел так тихо и незаметно, как только мог.

День выдался теплый, но на протяжении всего пути в лагерь легионеров Марка пробирала ледяная дрожь. Он слишком хорошо помнил, что сказала Алипия о видениях Патриарха: на Бальзамоне лежало проклятие видеть только гибель. Теперь же, когда расстояние между Авшаром и Видессом таяло с каждым днем, трибуну становилось страшно при одной только мысли о том, что он знает, из какой бездны явился колдун.

Глава двенадцатая

Донесение разведчиков Туризина оказалось точным. Судя по количеству огней походных костров, мерцающих на краю степи, армия йездов значительно превышала ту, что стояла у них на пути. Порывы западного ветра доносили до трибуна бесконечное скандирование: «Авшар! Авшар! Авшар!» Глухие удары барабанов сопровождали эти крики, и от рокота у любого, кто сражался при Марагхе, мурашки бежали по спине. Трудно было забыть о той кошмарной ночи, когда йезды окружили видессианский лагерь.

Однако Гай Филипп только презрительно фыркал:

— Пускай себе стучат. Они могут не спать и драть глотку всю ночь, если им так нравится. Лично я собираюсь хорошенько выспаться.

Скавр кивнул:

— Гавр не очень любит стоять в обороне, но при необходимости он знает, как это делать.

Император двигался от Амориона на северо-запад, покуда нашел нужное ему поле битвы — степь, резко обрывающуюся оврагом. Здесь высилась одинокая скала с острыми камнями. Видессиане разбили наверху укрепленный лагерь. Несколько отрядов и две легкие катапульты прикрывали более незначительные подходы к вершине.

Авшар даже и не пытался атаковать их. Он бросил свою армию прямо на основную часть имперского войска. В отличие от Туризина, князь-колдун рвался в бой.

Разведчики уже обменивались ударами сабель и стрелами на «ничейной земле», и дикое ржание раненой лошади прорезало вопли йездов.

— Значит, завтра, — рассеянно говорил Гай Филипп, примеряя легионерский шлем, который он одолжил у солдата. Удовлетворившись результатом примерки, старший центурион повернулся спиной к костру и уставился в темноту, пытаясь прикинуть, кто же победил в ночной стычке. Но в такой темени почти невозможно было это узнать.

Спустя некоторое время на лице Гая Филиппа проступило выражение замешательства.

— Насколько я понимаю, — сказал он, — Гавр делает все, как полагается. Почему же мне это так не нравится?

— Потому что мы сидим на месте, — тут же отозвался Виридовикс. Горячий нрав кельта заставлял его жаждать действий еще больше, чем Туризина.

— Это не имело бы значения, будь армия уверена в себе, — возразил Горгид. — Однако наша армия… — Он не закончил фразы и выразительно замолчал.

Марк знал, что имел в виду грек. Некоторые отряды армии Туризина — пестрой, собранной с миру по нитке — были вполне крепки и боеспособны. Легионеры всегда сражались с йездами до последнего, как и хатриши, действовавшие с римлянами бок о бок, начиная с Марагхи. Гвардейцы-халогаи, постоянно сопровождавшие Императора, вообще не страшились никого на свете. Что касается аршаумов, то йезды для них были всего лишь еще одним хаморским племенем. Конники Арига составляли большую часть кавалерийского прикрытия Туризина.

Однако видессиане — основа и ядро боевых сил Гавра — были далеко не так едины. Несколько подразделений были укомплектованы ветеранами, такими же опытными профессионалами, как и наемники. Однако для других — гарнизонных солдат из маленьких городков, вроде Серреса, для бойцов местной самообороны — эта битва была первой в их жизни. И никто не мог предвидеть, насколько хорошо будут сражаться неопытные новобранцы.

Кроме того, каждый знал, хотя и не говорил об этом вслух, что Авшар со своим дьявольским колдовством сам по себе стоит целой армии. И эта страшная невысказанная мысль шевелилась в каждой голове, в равной степени устрашая и новичков, и ветеранов.

— Завтра, — пробормотал Скавр и подумал: было то молитвой или проклятием.

* * *

Солдат успели накормить прежде, чем они заняли свои места в строю. Выбрав место для боя, Император одновременно с тем заранее рассчитал и порядок расположения частей. Он сам и гвардейцы-халогаи заняли центральную позицию. Северяне выступили вперед, и их могучие боевые топоры заиграли кроваво-золотым светом в лучах восходящего солнца.

На левом фланге, манипула за манипулой, как на параде, выстроились легионеры. Перед каждой манипулой находился присвоенный ей значок-сигна — две сжатые руки, поднятые венком. Позолоченные значки ярко сверкали в утреннем свете. Острия легионерских копий казались двигающимся лесом, когда римляне шагали к своей позиции на поле.

То и дело в строю легионеров можно было заметить солдат, вооруженных вместо традиционных римских копий и коротких мечей-гладиев иным, более привычным для этих боицов оружием. Виридовикс, разумеется, не расставаться со своим галльским мечом. Зеприн Красный с боевым топором на плече мог бы сейчас находиться среди своих соотечественников в гвардии Императора. Но халогай все еще не считал себя достойным служить в их рядах и потому оставался рядовым легионером.

На левом крыле рядом с императорскими гвардейцами стояла сотня намдаленских латников — Туризин решился довериться им, несмотря на все раздоры между Княжеством и Видессом. На головах намдалени сверкали конические шлемы с металлическими накладками, закрывающими переносицу. Их кольчуги доходили до колен; в руках намдалени держали длинные тяжелые копья, мечи, предназначенные для нанесения рубящего удара, прямоугольные щиты, раскрашенные во всевозможные цвета. Сильные, крупные лошади намдалени были также защищены конским доспехом из плотной кожи и металла.

Ракио, вооруженный с головы до ног, в доспехах, вышел из рядов римлян и подъехал к отряду намдалени, желая присоединиться к ним.

— Не бойся за меня, — сказал он Горгиду. — Будет лучше, если я стану сражаться рядом с солдатами, которые воюют так же, как я.

Он склонился в седле и на прощанье обнял Горгида, Легионеры заулюлюкали. Ракио выпрямился.

— Все вы просто ревнуете, — заявил он, вызвав новую волну воплей и свистков. Однако ирмидо ничуть не разозлился; он привык к обычаям своего народа и не собирался от них отступать. Махнув рукой, он поскакал вперед.

Горгид мог только позавидовать простодушию своего друга. Снова оказавшись среди легионеров, грек почувствовал, что опять возвращается к старой привычке тщательно скрывать свою личную жизнь. Но, оглядевшись по сторонам, он обнаружил, что римляне ухмыляются вполне беззлобно. Возможно, доброта и доверчивость Ракио подействовали на них таким благотворным образом.

— Эй, кто-нибудь, дайте мне точильный камень, — сказал Горгид, желая в последний раз перед боем привести в порядок свой гладий.

Два или три легионера протянули ему свои бруски; один из них усмехнулся:

— Тот парнишка на лошади находит твое лезвие и без того достаточно острым.

Горгид вздрогнул, как от удара. Однако замечание легионера было обыкновенной солдатской шуткой; в нем не было той злобной издевки, с которой несколько лет назад столкнулся Квинт Глабрио. Горгид ответил непристойным жестом. Солдат громко засмеялся.

Лаон Пакимер поднял коня на дыбы, развернулся и повел своих хатришей, чтобы прикрыть фланги легионеров. Марк поднял шлем и махнул, отвечая на приветствие Пакимера.

— Да, неплохие солдаты, хотя дисциплиной у них и не пахнет, — проворчал Гай Филипп, словно прочитав мысли трибуна.

Видессианские солдаты, более легко вооруженные, но зато и более подвижные, чем бойцы центра армии, заняли позиции на левом и правом крыле. Часть из них была вооружена луками, у других были сабли или копья.

Один из видессианских офицеров тоже поднял на дыбы своего породистого тонконогого коня. Обычно имперцам не было свойственно проявлять боевой дух так браво и откровенно. По правде говоря, очень немногие из них были по-настоящему отважны.

И вдруг Марк узнал этого офицера. Провк Марзофл! Трибун не желал признавать за своим врагом мужества.

Кочевников Туризин расположил на обоих флангах своей армии, за видессианами. Слева стояли хаморы, нанятые Туризином в Пардрайской степи. Любопытно, откуда они были — из краев, что неподалеку от реки Астрис, естественной границы между Видессом и степью? А может быть, друг Виридовикса, Батбайян, прислал их на помощь Империи через Присту?

Справа находились аршаумы Арига. Римлянин уже хорошо различал глухие удары военного барабана аршаумов, которые звучали глуше и резче, чем у йездов. Они заглушали даже рожки и дудки, протрубившие сигнал к выступлению.

Армия Авшара, управляемая железной рукой колдуна, тоже продвигалась вперед. Похоже, вся она состояла из кавалерии. Самые сильные, отборные бойцы князя-колдуна занимали центр, выстроенные прямо напротив видессианского стяга, голубого с золотым солнечным диском.

У самого Авшара было два гигантских знамени: поменьше — знамя Иезда, черная пантера в прыжке на фоне полотна цвета засохшей крови; и побольше, красное. Имперцы не сразу разглядели изображенные на нем символы; когда же люди в конце концов поняли, что это такое, многие из них быстро очертили круг солнца у своего сердца. На знамени Авшара развевался символ Скотоса — три параллельные молнии.

Князя-колдуна окружали отряды тяжелых макуранских копейщиков. У многих на верхушках шлемов, украшенных острыми шпилями, колыхались плюмажи, которые делали всадников еще выше.

Но куда большая мощь Авшара заключалась в йездах. Слишком часто Скавр видел их в действии, чтобы презирать этих воинов за беспорядок и плохую дисциплину. Бросаясь в бой всей своей массой, они соединяли бесстрашный варварский дух с удесятеренной жестокостью, которой научились у своего повелителя.

В строю кочевников колыхались знаки множества кланов — здесь зеленый флаг, там волчий череп или человеческая голова, воздетая на копье.

Авшар приучил их и к покорности себе — когда знамя Скотоса четыре раза качнулось вперед-назад, они резко, хотя и несколько неуклюже, остановились.

Армии все еще разделяло расстояние в два-три полета стрелы. Подозревая какую-то ловушку с применением колдовства, Туризин тоже подтянул вперед свои силы и остановился. Его задачей было задержать врагов, а не атаковать их. Пусть Авшар сам бежит в атаку, если хочет.

Из рядов йездов выехал всадник и медленно двинулся вперед по нейтральной полосе между армиями. По имперскому строю пробежал гул, когда он подъехал так близко, что можно было разглядеть его лицо. Это ужасное, мертвое лицо могло принадлежать только самому князю-колдуну. Авшар заговорил, применив небольшое заклинание, так что все солдаты Императора хорошо расслышали его голос:

— Псы! Свиньи! Последние жалкие прихвостни издыхающей религии! Есть ли среди вас хоть один, кто осмелится сразиться со мной?

— Я! — заревел громовым голосом Зеприн Красный. Его лицо побагровело от гнева, и он как никогда оправдывал в этот миг свое прозвище.

Высоко подняв над головой тяжелый топор, звеня кольчугой, великан-халогай пробился вперед сквозь ряды римлян и бросился на колдуна, который сделался объектом его неугасимой ненависти со времен битвы при Марагхе.

— Остановите его! — резко крикнул Марк, и несколько легионеров бросились за халогаем.

Один, пеший, Зеприн недолго продержался бы против конника. У него не было шансов одолеть Авшара даже в честном бою, а трибун знал, что честного поединка с колдуном никогда не будет.

Однако Авшар даже не обратил внимания на Зеприна. Еще один видессианский всадник пришпорил свою лошадь и помчался навстречу князю-колдуну, громко крича:

— Да оградит меня Фос от зла!

Он натянул тетиву до уха и пустил стрелу. Засмеявшись своим страшным, ледяным смехом, Авшар сделал быстрое, неуловимое движение рукой. Стрела вспыхнула, как молния, и исчезла в воздухе.

— Можешь призывать на помощь своего жалкого божка, — сказал князь-колдун. — Увидишь, как он поможет тебе!

Авшар еще раз быстро проделал несколько замысловатых движений. Сноп оранжево-красного пламени вырвался из его тонких, костлявых, как у скелета, пальцев, и метнулся к видессианину. Всадник и его конь отчаянно закричали, охваченные ослепительным пламенем. Их обугленные тела рухнули на землю у копыт Авшарова жеребца, который осторожно отступил на шаг. В воздух поднялся запах паленого мяса.

Наступила гробовая тишина.

— Есть ли еще желающие? — спросил Авшар.

К этому времени римляне сумели обуздать Зеприна и затащить его в свой строй.

Повелитель Йезда снова засмеялся, и в голосе прозвучала жуткая уверенность в скорой гибели его врагов.

Виридовикс поймал взгляд Скавра. Трибун кивнул в ответ. Лучшего случая не представится. Вдвоем они, возможно, окажутся более удачливы, чем безвестный отважный видессианин.

— Есть ли еще кто-нибудь? — снова сказал Авшар. Он явно ожидал молчания. Скавр уже набрал в легкие воздуха, чтобы крикнуть в ответ, но прежде, чем он успел это сделать, в центре видессианской армии началось какое-то движение. Ряды халогаев расступились и пропустили вперед одинокого всадника.

В горле трибуна встал комок от недоброго предчувствия. Не думал он, что Туризин окажется настолько безумным, чтобы выйти на бой по вызову Авшара. Император был хорошим воином, но князь-колдун превосходил силой любого смертного человека.

Однако тот, кто вышел на бой, не был Автократором. Это был старик в поношенном голубом плаще. Он сидел верхом на скромном ослике. Увидев его, Авшар отшатнулся.

— Уходи, — проговорил Бальзамон. Та же магия, которой воспользовался Авшар, заставила голос Патриарха зазвенеть сотнями колоколов. — Много лет назад Святейший Синод предал тебя анафеме. Уходи же отсюда навек! В Видессе нет больше места для тебя и твоих деяний.

Потрясенный, Марк уставился в спину Бальзамона. Ему и раньше доводилось видеть, как Бальзамон, обычно такой смешливый, жизнерадостный и простой в общении с близкими людьми, в одно мгновение обретал суровость и достоинство, подобающие его сану. Однако в этот миг Патриарх превзошел самого себя. Бальзамон, повторяющий анафему, прозвучавшую много веков назад, казался карающим владыкой, подобно мозаичному изображению Фоса под куполом Собора в Видессе.

Однако Авшар быстро оправился от первого потрясения и взял себя в руки.

— Глупец! Ты выставил себя на посмешище, решившись осыпать меня своими жалкими анафемами! Впрочем, это не имеет значения. Дни твои сочтены. Тебе осталось не более года! Да, скоро ты будешь мертв! Мертв, как те слепцы и безумцы, которые не захотели увидеть света истины! После гибели Скопензаны я пришел к ним, желая открыть их пустые глаза. Я стоял перед ними и слушал, как они проклинают меня. Минули века — и вот я стою перед тобой. Скажи — кто же из нас двоих поклоняется более могущественному богу?

— Когда-нибудь и ты, порождение зла, окончишь дни свои. Раньше или позже — какое это имеет значение пред лицом Вечности? Твои жестокие дела вопиют к небесам и свету солнца! Ты будешь призван к ответу, Авшар! Остаток Вечности ты проведешь во льду Скотоса, обреченный страдать среди прочих его темных созданий.

Мрачные глаза князя-колдуна горели презрением.

— Ты так же глуп и наивен, как твои пращуры! Все мы — творения Скотоса, и ты, и я, и все прочие! И тот вспыльчивый болван, что сидит на троне, по праву принадлежащем мне, — он тоже! Воистину, человек — самое замечательное из творений Скотоса. Из всех живых существ лишь он один в полной мере познал, что такое зло, и пользуется им по доброй воле.

Авшар говорил так, словно они с Бальзамоном беседовали наедине. Да так оно, в своем роде, и было. Оба они — невзирая на разделявшую их пропасть — были созданиями теологической иерархии Видесса.

Бальзамон ответил таким тоном, словно пытался вернуть заблуждающегося коллегу к общепринятой доктрине, а не вступил в смертельный поединок с опаснейшим врагом своего народа и своей веры:

— Следуя твоей логике, с тем же успехом можно утверждать, что вся пища — отрава, если в ней попадется одна тухлая рыба. Неужто ты в слепоте своей позабыл о том, что в душе каждого человека кроется не только зло, но и самое удивительное, бескорыстное добро?

Вероятно, Патриарх хотел задать чисто риторический вопрос, но Марк подумал, что Бальзамон затронул самую глубинную суть дела. Чем дольше живет человек, тем больше он становится самим собой. Когда-то в душе Авшара крылось не больше зла, чем в душе любого другого человека. Так продолжалось до тех роковых дней, когда прелату Скопензаны выпало тяжкое испытание — пережить вторжение хаморов и падение Видесса. И тогда он увидел в этой катастрофе знамение торжества Скотоса на земле и обратился к темному богу. Применяя дьявольскую магию, Авшар сумел прожить множество веков. Он сделал выбор и закостенел в нем, и теперь…

… И теперь он проклял Бальзамона с беспредельной жестокостью, которую веками лелеял в своей груди, — ибо ненависть изгнанника и предателя в сотни раз ужаснее ненависти честного врага:

— Так умри! Увидишь, как поможет тебе твое Добро!

Его руки взметнулись вверх в том же движении, которое убило видессианского всадника. Когда яркое пламя коснулось Бальзамона, Марк невольно закричал от боли. Патриарх заслужил лучшего, чем неотомщенным погибнуть от руки Авшара. Но Бальзамон не упал, хотя осел в седле, точно придавленный тяжким грузом.

— Я отрицаю тебя и твою силу, — сказал он. Его голос дрожал, но в нем по-прежнему звучала уверенность в своей правоте. — Пока я жив, твои дьявольские чары не будут вмешиваться в ход битвы.

— Пока ты жив? — Авшар бросил против Патриарха новое заклинание.

Скавр услышал, как Бальзамон застонал. Затем голос Патриарха стал тихим; он перестал пользоваться заклинанием, позволявшим ему говорить на все поле. Теперь он старался только защитить себя.

Князь-колдун насылал одно заклинание за другим. Бальзамон не был достаточно сильным чародеем, чтобы сравняться со своим могущественным противником. Несколько раз он покачнулся в седле и чуть не упал на землю.

Бальзамон не пытался нанести ответного удара. Но в своей глухой обороне он был неуязвим. Словно старый, но все еще грозный боец, желающий только удержать врага на расстоянии, он твердо отбивал страшные чары, которые одолели бы более сильного, но менее уверенного в своей правоте мага.

Увидев, что Патриарх уцелел в этом жутком вихре колдовства, армия Туризина начала громко выкрикивать его имя, точно боевой клич. Снова и снова гремело, тревожа эхом далекие холмы:

— Бальзамон! Бальзамон! Бальзамон!

Марк и раньше видел подобное: Патриарх черпал силы в восторге людей. Выпрямившись в седле, он широко развел руками и стал размахивать ими, отражая каждый удар, наносимый Авшаром ему или имперской армии.

— За его спиной сам ангел-хранитель, — прошептал Виридовикс на ухо Скавру.

Горгид, который стоял далеко позади них, пробормотал себе под нос по-гречески: «энтузиазмос».

Наконец, дико вскрикнув от ненависти, Авшар сдался. Резко дернув за поводья, он повернул свою лошадь и галопом помчался к строю йездов. Видессиане разразились хором приветственных криков своему Патриарху и грязными оскорблениями в спину врагу.

Гвардеец-халогай, подхватив за узду мула, отвел его в безопасное место позади строя видессианской армии. Утомленный, но не побежденный. Патриарх помахал рукой солдатам. Однако Марк хорошо видел его лицо. Бальзамон не был победителем. Он едва спасся от страшного поражения.

Несколько минут царило молчание. Затем в обеих армиях офицеры начали громко отдавать приказы, до хрипоты подбадривая своих солдат.

Марк заглянул себе в душу, пытаясь найти вдохновляющие слова, подобающие ситуации, но не смог обнаружить их слишком много. Какие бы иллюзии о славе на поле боя он ни питал в юности, они давно уже превратились в пыль. Впрочем, это касалось и любого из легионеров. Наконец Марк сказал, повысив голос:

— Все очень просто. Если мы проиграем эту битву, всем нам конец. Держитесь дружно, бейтесь слаженно, выполняйте все приказы и не дайте ублюдкам пробиться через ваши ряды. Думаю, это все.

Он слышал, как несколько голосов повторяли за ним, переводя его краткую речь на гортанный васпураканский язык для тех «принцев», которые все еще не говорили по-латыни.

Выступление Марка не вызвало аплодисментов. Все свои восторги легионеры уже израсходовали на Бальзамона. Однако Марк не слишком беспокоился по этому поводу. Его солдаты были готовы биться и не испытывали страха. Все остальное уже не имело большого значения.

Скавру почудилось, что он слышит гром в ясном, без единого облачка, небе. Какое еще колдовство направил на них Авшар? Но это была не гроза.

— Началось, — сказал Гай Филипп.

Иезды пришпорили своих лошадей и, сотрясая землю, понеслись на ряды видессиан. Топот копыт тысяч лошадей, казалось, заполонил собой весь мир.

Громко закричал Лаон Пакимер, и хатриши галопом вылетели вперед, прикрывая пеших легионеров и халогаев от града стрел. Всадники Пакимера начали осыпать ответными стрелами йездов и немного замедлили скорость их яростной атаки. Марк видел, как пораженные меткими выстрелами падают лошади и люди в обоих отрядах.

Хатриши были отважными бойцами, но враги превосходили их численностью. Сделав все возможное, Пакимер помахал в воздухе своей засаленной меховой шапкой. Это заменяло приказ отступать. Хатриши, уцелевшие в стычке, вернулись на свои позиции.

— Авшар! Авшар! — Крики йездов звоном отзывались в ушах Скавра. Стрелы уже долетали до железных рядов легионеров. Где-то позади Марка послышались проклятие и звон металла. Один из легионеров упал на землю. Другой выругался, когда в его ногу впилась стрела.

Еще одна стукнула о щит Марка. Трибун покачнулся и мысленно поблагодарил тех, кто сделал этот тяжелый щит. Несколько слоев толстой кожи, металла и дерева защищали в бою куда лучше, чем легкие щиты кочевников или видессиан. Тот щит, что дали аршаумы Марку во время похода на Видесс, был бы сейчас пробит насквозь.

Иезды продолжали наседать на римлян. Они были уже совсем близко.

— Копья к бою! — крикнул трибун, прикинув на глаз расстояние до врага. Марк высоко поднял меч и краем глаза заметил, как буккинаторы приложили к губам трубы.

— Вперед! — крикнул он. Десятки трубачей передали приказ легионерам.

Сотни тяжелых копий разом метнулись на врагов. Раненые йезды дико кричали; их лошади ржали от боли и страха. Вопли людей и животных беспрестанно звучали в воздухе, кони валились на землю один за другим, придавливая собой всадников.

Некоторые йезды пытались защититься от копий щитами. Это спасало их в первый миг, но когда они пытались вырвать копья из щитов и выбросить мешавшие им древки, они обнаруживали, что мягкие железные наконечники римских копий согнулись от удара и намертво застряли в щитах, делая их бесполезными в бою. Ругаясь, йезды отбрасывали щиты в сторону.

Еще несколько сотен копий полетели во врагов. После этого с лязгом вышли из ножен короткие мечи легионеров. Закипел рукопашный бой.

Невозможно было сказать, что гнало йездов в битву — страх перед своим ужасным повелителем или одна только кровожадность. Но бились они яростно и отважно.

На римлян обрушились тучи кочевников. Пыль, поднятая их лошадьми, окутала легионеров душным, густым облаком.

Марк чихнул и прокашлялся. Глаза его покраснели и слезились от пыли. Он слепо рубил всадника, напиравшего прямо на него. Вдруг Скавр ощутил слабое сопротивление металла, которое означало, что меч вошел в тело. Брызнула теплая кровь, и Марк услышал стон. Он так никогда и не узнал, был это человек или конь.

Трибун вытер лицо рукавом, чтобы лучше видеть, и быстро огляделся по сторонам. Здесь и там йезды пробили глубокие бреши в рядах легионеров, однако настоящего прорыва не произошло. Повзводно и манипулами римляне быстро передвигались в самые горячие места боя, чтобы отразить натиск врага там, где давление было сильнее всего. В ближнем бою у римлян имелось куда больше преимуществ, чем у кочевников, несмотря на то что те были конными. Колющие мечи, прочные доспехи, тяжелые щиты и железная дисциплина, помноженная на гибкость и маневренность манипулярного строя, имели сейчас большее значение, чем умение рубить с седла.

Марк увидел, как Тит Пулион вступил в яростную схватку с йездом, громко крича и насмехаясь и нанося врагу удар за ударом. Пока разъяренный противник, поглощенный боем, желал только одного — зарубить дерзкого римлянина, один из легионеров незаметно наклонился и распорол живот коня. Животное рухнуло на землю, жалобно заржав. Пулион тотчас же подскочил к йезду и пронзил его мечом.

— Правильно! Лежачего не бьют, лежачего убьют! — засмеялся Луций Ворен. — Заставляй их спешиваться!

Ворен сражался с йездом, который потерял своего коня и вынужден был рубиться пешим. Римский гладий наносил короткие колющие удары, которым обучали легионеров учителя фехтования на тренировках. Никакая ярость не могла устоять перед отточенностью римского фехтовального искусства. Йезд рухнул на землю, схватившись руками за живот. Скавр уловил гнилой запах. Это означало, что у йезда пробиты кишки.

Пулион уже бился с другим всадником. Они с Вореном давно позабыли о своих прежних распрях, но Пулион отнюдь не собирался позволить товарищу обойти себя в бою.

Йезд нацелился копьем на Зеприна Красного, который легко уклонился от удара. Огромный халогай был гибок и ловок в движениях. Со страшным воем северянин обрушил свой громадный топор на голову вражеского коня. Удар пришелся животному между глаз. Мозги забрызгали всех вокруг, и конь свалился, как громом пораженный. Второй удар подверг той же участи всадника.

Слева от легионеров сверкали боевые топоры — гвардейцы-халогаи уничтожали лучших солдат Авшара. Но макуранские копейщики, которые стояли в центре вражеской армии, сражались с не меньшим мужеством и искусством. Все больше северян бросались вперед, чтобы заменить в строю своих товарищей, павших в бою.

— Закройте брешь! — закричал Марк. — Помогите им!

Он отправил одну манипулу на левый фланг, чтобы не дать возможности макуранцам увеличить брешь между халогаями и легионерами. В армии, собранной из разномастных отрядов, подобная опасность была вполне вероятной. В битве у Сангария намдалени Дракса научили трибуна думать об этом. Скавр заплатил за урок дорогую цену.

Хотя Виридовикс не подчинялся никому на свете, он придвинулся ближе к трибуну. Кельт был рад помочь халогаям. Суровые, мрачные люди, — куда более пессимистичные, чем его соплеменники-кельты, — халогаи чем-то все же напоминали Виридовиксу его народ.

Один макуранец попытался ударить кельта по голове обломком копья. Виридовикс нагнулся и отбил удар. Металлический панцирь, защищающий лошадь макуранского копейщика, спас ее от ранения. Она взвилась на дыбы, чтобы ударить Виридовикса копытами, однако тот увернулся. Мгновение враги смотрели друг другу в глаза, тяжело дыша. Под коническим шлемом с плюмажем кельт видел смуглое лицо, покрытое маслянистыми каплями пота; густо навощенные усы грозно топорщились, как рога. Рыжие усы Виридовикса были влажными и обвисли. Поглядев на Виридовикса настороженно, макуранец хлебнул вина из бурдюка, с уважением отсалютовал кельту и повернул коня в другую сторону.

— Пусть ты выйдешь из боя невредимым, — бросил ему вслед Виридовикс. Он не имел ни малейшего понятия, услышал ли его макуранец, а если и услышал, то понял ли слова, произнесенные по-видессиански.

Новая атака йездов чуть было не отбросила Марка с его манипулой назад, но Гай Филипп и Гагик Багратони остановили напор кочевников.

Васпуракане бились с захватчиками с такой исступленной яростью и презрением к смерти, что это ужасало даже привычного ко всему Гая Филиппа. Старший центурион содрогнулся, увидев, как один из «принцев» и иезд одновременно пронзили друг друга саблями и упали на землю, схватившись в предсмертном объятии.

— Болваны! — заревел Гай Филипп. — Не бросайтесь своей жизнью впустую! Один за одного — плохая сделка с этими ублюдками!

Солдаты Багратони, похоже, не обратили на него внимания.

Спустя миг старший центурион заметил пехотинца, который, кажется, не знал своего места в строю. Гай Филипп яростно выдохнул:

— Ты!..

Солдат повернулся к нему лицом.

— А, это ты, — произнес старший центурион — уже совсем другим тоном.

Горгид не ответил ему. Как раз в этот момент один из римлян пошатнулся, схватившись за локоть, из которого хлынула кровь от косого удара саблей.

— Стой! — громко крикнул врач. Легионер, привыкший повиноваться, замер как вкопанный. Горгид оторвал длинную полосу от солдатской туники, соединил края раны и туго ее забинтовал.

— Иди в тыл, — приказал грек. — С такой рукой ты больше не можешь сражаться.

Легионер пытался было протестовать, но Горгид рявкнул:

— Делай, как я велю! Ты больше не сможешь защитить себя. Здесь не произойдет прорыва только потому, что в строю не будет тебя.

Солдат заковылял прочь. Горгид надеялся, что повязка остановит кровотечение. Рука солдата была рассечена до кости.

Он поднял меч, который отложил в сторону, когда перевязывал раненого, и вздрогнул, когда кто-то схватил его за локоть.

— Эй, тихо, тихо, — сказал Гай Филипп. — По-моему, это мой меч! Отдай-ка его мне.

— Нашел время вспоминать об этом, — возмущенно сказал Горгид. — Чем же я, по-твоему, должен защищать себя?

— Позволь уж нам позаботиться об этом, — ответил ветеран. Он удовлетворенно хмыкнул, ощутив в ладони рукоять своего старого меча. — Из всего увиденного я сделал такой вывод: как врач ты принесешь значительно больше пользы, чем как солдат. Ты совсем неплохо владеешь мечом, но, по-моему, тебе лучше делать то, что ты умеешь лучше всего.

Грек подумал и быстро склонил голову в знак согласия.

— Дай мне хотя бы тот меч, что висит у тебя на поясе. Все же это лучше, чем ничего.

Но Гай Филипп уже бежал к легионерам. Бой разгорелся с прежней яростью.

— Вперед, Муниций! — заревел старший центурион. — Мне нужно здесь еще два взвода!

Двое йездов пробились через ряды отчаянно сопротивляющихся легионеров. Центурион отразил сабельный удар и прыгнул на кочевника, повалив его с седла на землю. Затем одним прыжком он подскочил к другому йезду и пронзил врага со спины прежде, чем тот сообразил, что к чему. Но первый йезд был лишь оглушен. Он сумел вскочить на ноги и бросился на Гая Филиппа.

Горгид пришел на помощь центуриону. Грек ухватился обеими руками за правое запястье кочевника и не отпускал его, покуда они не покатились по земле. Жилистые сильные руки грека удерживали врага до тех пор, пока Гай Филипп осторожно, боясь промахнуться, не вонзил свой меч в горло иезда.

— Смело проделано, — сказал старший центурион, помогая Горгиду подняться на ноги. — Но почему ты не ударил его кинжалом?

— Я забыл, что у меня есть нож, — тихо сказал Горгид.

— Дилетант! — Гай Филипп превратил это слово в ругательство. — Постарайся хотя бы не убить себя этим оружием, договорились? — добавил он, протянув Горгиду меч который тот у него просил.

Только нехватка времени спасла грека от смущения.

Ветеран направил подкрепление из отряда Муниция в наиболее слабое место в цепи солдат, где просачивались йезды.

Давление на легионеров немного ослабло, когда слева затрубили рога. Намдалени бросились вперед с общим для армии Туризина боевым кличем: «С нами Фос!»

Поначалу тяжелое вооружение и сильные, крупные лошади намдалени давали им большое преимущество. Макуранцы Авшара замедлили атаку островитян, но не смогли их остановить. Тяжелые всадники шли сквозь ряды легковооруженных степняков, как нож сквозь мягкое масло. Будь у Туризина побольше намдалени, островитяне могли бы в эту минуту решить исход битвы в пользу Видесса.

Но йезды были куда многочисленнее. Они облепили островитян со всех сторон, как мухи, осыпали их градом стрел. Даже прочные кольчуги и защитные панцири лошадей не могли послужить надежной защитой от этого смертоносного дождя. Атака намдалени замедлилась.

Однако, пытаясь остановить лавину намдаленских латников, йезды оголили свои фланги. Увидев впереди щель в боевых порядках врагов, Провк Марзофл бросился вперед с присущим ему дерзким мужеством, которое однажды уже отличило его в одном из сражений и обратило на себя внимание Туризина. Громко крича и нанося удары, он повел в тыл врагов конных видессиан, таких же сумасбродно-отчаянных рубак, как и он сам. И снова: будь армия Туризина вся такой же, как отряд Марзофла, видессиане смогли бы разрезать армию йездов пополам и уничтожить правое крыло врагов.

Но йезды тоже заметили эту опасность. Их крики зазвучали испуганно. Легионеры приветственно завопили, не зная в точности, что именно произошло, но уверенные в том, что случившееся не принесло ничего хорошего их врагам.

Однако, несмотря на отчаянные призывы Марзофла и его проклятия, остальные видессиане медлили. Несколько долгих секунд сыграли свою роковую роль. Йезды залатали брешь, и в ловушке оказались не они, а сам Марзофл. Кавалерист повернул свой отряд прямо на Авшара, однако этот путь был уже блокирован — слишком много йездов и макуранцев бросилось ему наперерез.

Голос Провка Марзофла перекрыл шум боя:

— Назад, к нашим, ребята!

Уцелевшие (их осталось чуть больше половины) пробились к видессианской армии и заняли позицию как раз между намдалени и халогаями.

Марк подбадривал удальцов, пока не охрип. И вдруг он узнал в их командире Марзофла.

— Будь я проклят! — проговорил трибун, не обращаясь ни к кому в особенности. — В этом надутом павлине есть что-то, что заслуживает уважения.

Эта мысль больно ужалила его.

* * *

Авшар кипел от гнева. Он чувствовал, как рушатся все его планы, так долго вынашиваемые. Сотни раз проклинал он Бальзамона, насылая на него одно заклятие за другим. Черная магия колдуна причиняла Патриарху Видесса боль. Авшар мог чувствовать мучения Бальзамона. Это было приятно, но недостаточно. Князь-колдун так и не ощутил пока сладкого вкуса победы.

Рано или поздно — Авшар знал это — он сумеет разбить Патриарха на осколки, точно глиняный кувшин. Но когда это произойдет? При обычных обстоятельствах Бальзамон уже не устоял бы перед последним заклинанием колдуна. Но нынешний день, увы, не был обычным. Старый служитель Фоса сумел каким-то образом собрать свои последние силы в мощный кулак. Он долго еще будет сопротивляться Авшару. Такое напряжение убьет Бальзамона дня через два, но Авшар не мог ждать так долго.

Бессилие чар — вот единственное, что было в состоянии испугать Авшара. Без своей дьявольской магии он превращался в обыкновенного военачальника, полностью зависящего от своего ума, хитрости и удачливости. Хуже того — неразрывно связанного с простыми смертными солдатами, которые приносили бы ему победы… или поражения!

А имперцы не выказывали ни малейшего намерения отступать. Наоборот, они выглядели куда более уверенными и стойкими, чем их противники-варвары. Иезды были достаточно дерзки и храбры, когда чуяли близкую победу, но, как всякие кочевники, они быстро и без угрызений совести отступали, как только бой оборачивался не в их пользу.

Князь-колдун заскрипел зубами от ярости. Ну почему, почему ему почти всегда приходится действовать в одиночку? Он пожалел, что Марзофл не сумел добраться до него. Даже без своего колдовства Авшар нашел бы возможность покарать горькой, страшной смертью этого дерзкого негодяя-видессианина.

Внезапно князь-колдун откинул голову назад и громко рассмеялся. Несколько лошадей в страхе попятились, но он не обратил на них никакого внимания.

— Какой же я дурак! — воскликнул Авшар. — Если мост рухнул в реку, то я могу переплыть ее, вот и все.

Он внимательно осмотрел колеблющиеся ряды йездов, обдумывая свой план. Задуманное было нелегким даже для него. Но оно было возможным.

Снова засмеявшись, Авшар потянулся за стрелой с черным оперением и положил ее на тетиву своего лука.

* * *

Стон, пробежавший по рядам видессиан, прозвучал так громко и горестно, что Марк подумал было, что погиб сам Император. Но голубое знамя Туризина по-прежнему развевалось по ветру. Трибун увидел самого Императора — тот сидел на своем сером скакуне и подбадривал воинов. Туризина нельзя было не узнать — он выделялся позолоченной кирасой, шлемом и красными императорскими сапогами. Халогаи держались крепко, и левое крыло имперцев продолжало наступать. Но где же тогда случилась беда?

Скавр вгляделся вдаль. Высокий рост давал Марку большие преимущества. Позади Автократора возникло замешательство. Несколько императорских телохранителей и жрецов суетились возле одиноко стоящего мула… Трибун даже не осознал, что громко стонет.

Виридовикс, стоявший рядом, даже спросил:

— Тебя ранило, дружище?

— Не меня! — нетерпеливо ответил Скавр. — Бальзамона.

— Проклятие!..

Марк схватил за локоть одного из римлян:

— Найди Горгида и отправь его туда, — приказал он, махнув в сторону осиротевшего мула. Нет сомнения, видессианские жрецы-целители уже пытаются оказать помощь Патриарху, но Марк не упускал и такой возможности, что они каким-то невероятным злым чудом могли в эту минуту выбыть из строя — все до единого.

Задыхаясь от быстрого бега, Горгид бросился к Бальзамону. Он не был лично знаком с Патриархом, как Скавр и не слишком трепетал перед саном духовного владыки видессиан. Горгид вообще не поклонялся Фосу. Но любой кто обладал духовной силой, сегодня мог принести неоценимую пользу в борьбе против Авшара. А человек, сумевший остановить колдуна, был полезен вдвойне. И потерять его из-за шальной стрелы было бы слишком большим расточительством.

Скавр оказался прав, когда предполагал, что жрецы-целители уже делали все возможное для своего прелата. Они с подозрением уставились на Горгида. Однако вскоре они убедились в том, что этот чужеземец разделяет с ними искусство исцеления.

— Добрый Бог да благословит тебя за заботу, — произнес один из них, обведя знак солнца вокруг сердца, — но ты уже опоздал. Даже появись ты в самый миг, когда его поразила вражеская стрела, ты все равно опоздал бы.

— Дайте мне взглянуть на него, — сказал врач, пробиваясь сквозь толпу имперцев.

Владея чудесным даром магического исцеления, жрецы были почти несведущи в простой медицине, которой Горгид обучался в Греции и Риме. Возможно, эти обыкновенные земные познания, которые грек стал презирать с тех пор, как оказался в Империи, окажутся полезными сейчас…

Но даже беглого взгляда на Бальзамона оказалось достаточно, чтобы убедиться: видессианский жрец прав. Патриарх лежал в неловком положении на левом боку. На его лице застыло спокойное выражение, но глаза сделались стеклянными и пустыми; тонкая струйка крови вытекла из утла рта и капнула на бороду. Дыхание больше не вздымало грудь. Стрела, поразившая его, впилась ему в сердце почти до самого оперения.

Горгид коснулся запястья, хотя заранее знал, что пульса уже не нащупает.

Врач оглядел поле боя. Ему ведома была сила степных луков, но на таком расстоянии ни один из кочевников не смог бы пустить стрелу. Затем грек напрягся от внезапной мысли… Виридовикс говорил ему о таком луке… и о стрелах с черным оперением. Любой, кто считал Авшара только колдуном и ничем более, допускал роковую ошибку. Бывший прелат Скопензаны еще и могучий воин. Теперь щит Империи был разбит.

Вскочив на ноги, Горгид тревожно закричал стоявшим вокруг людям:

— Кто из вас не только целитель, но и маг?

Несколько человек кивнули в ответ. Грек только и успел сказать:

— Тогда берегитесь, потому что Авшар…

Он не успел договорить то, что хотел сказать: «… сорвался с цепи». Все целители, кроме одного, рухнули, как подрубленные. Некоторые раскрыли рты, словно задыхаясь, другие просто повалились на землю. Ужас выступил на их лицах. Губы умирающих кривились в агонии.

Последний из целителей, который оказался сильнее остальных, стоял, шатаясь, несколько минут, словно щенок, очутившийся лицом к лицу с драконом. Слезы текли из его глаз; через секунду они превратились в ручейки крови. Он бил себя кулаками в виски, словно желая избавиться от нестерпимой боли; страшное давление раскалывало его голову. Затем глаза его закатились, и он упал замертво рядом с телом Бальзамона.

Чародеи и маги погибали один за другим вдоль всего видессианского строя, пораженные насмерть жестокими чарами Авшара. Несколько самых сильных магов остались в живых и не лишились рассудка, но это было все, что им удалось сделать. У них не осталось сил, чтобы защищать армию от колдуна.

Горгид почувствовал, что течение битвы меняется. Внезапно имперцы стали держаться неуверенно и испуганно, в то время как йезды словно получили свежий заряд сил и мужества. Грек вытащил из ножен короткий меч Гая Филиппа и побежал к передним рядам бойцов. Ветеран был не прав; похоже, что врачу таки придется еще поработать сегодня оружием.

* * *

Будь Авшар котом, он бы сейчас замурлыкал. Положив на колено свой страшный черный лук, он наблюдал за тем, как оцепенение и страх расползаются по видессианской армии, точно чернила, растекающиеся по чистой воде. Авшар повергал одного чародея за другим и ощущал, как дух имперских солдат умирает вместе с ними. Сейчас, когда Бальзамона не стало, это было так просто. Авшар нежно погладил свой лук.

— Благодарю тебя, Скотос, за твои дары, — прошептал он и задумался о том, что же ему делать дальше.

Магия приносила лишь некоторые ограниченные преимущества. Пока Авшару приходилось оказывать давление на имперских чародеев, все еще сопротивлявшихся ему, он был вынужден использовать самые слабые заклинания. Применение более сильной магии означало бы выпустить из-под контроля магов Видесса. А им только дай маленькое послабление — и они вполне еще смогут каким-нибудь образом помешать его чарам.

Боевая магия не всегда срабатывала стабильно. Ну что ж, решил Авшар, пусть это будет маленькая магия. Ее будет достаточно, чтобы привести в панику имперцев, коль скоро они решат, что за слабыми чарами последуют более сильные и страшные. И это поможет йездам одержать решительную победу.

Чувствуя замешательство противника, йезды уже напирали на имперский строй.

Князь-колдун отложил в сторону лук и вытащил из ножен длинный прямой меч. У него не было никакого сомнения в том, кто зарубит сегодня Туризина Гавра. Он одолел Патриарха Видесса и своей рукой убьет Императора. И тогда Империя узнает своего истинного повелителя.

На мгновение Авшар пожалел о том, что Бальзамона нельзя принести в жертву темному богу на алтаре Собора в столице. Глаза Авшара засверкали торжеством. Впереди еще будет множество жертв.

* * *

Марк почувствовал, что имперцы теряют преимущество, еще задолго до того, как это изменение стало очевидным для Горгида. Центр армии держался непоколебимо, и далеко на правом крыле Ариг крушил йездов. Но сами видессиане заколебались, когда весть о гибели Бальзамона пробежала по их рядам. Казалось, мужество и воля покинули сердца имперцев вместе с жизнью, оставившей тело Патриарха.

Трибун пожалел о том, что среди павших духом не находится Марзофл. Несмотря на гибель, постигшую Патриарха, видессианский аристократ держался на удивление стойко. Личным примером он мог бы поддержать тех, кого охватил страх. Но отчаянная атака кавалериста, пробившегося сквозь ряды йездов, бросила Марзофла в гущу тех солдат, которым не требовалась моральная поддержка. Они были не менее отважны, чем сам Марзофл.

Как и в битве при Марагхе, Скавр восхищался уверенностью и мужеством халогаев. На их долю приходилось давление куда худшее, чем на легионеров, поскольку главные силы тяжелых макуранских копейщиков сосредоточились на Императоре и его гвардии. И все же северяне держались твердо. Топоры халогаев размеренно поднимались и опускались, словно они рубили не людей, а деревья. Как только один из халогаев падал на землю раненым или убитым, на его место заступал товарищ. В бою они пели; это был монотонный напев на их родном языке. Боевая песнь халогаев напоминала трибуну о волнах, бьющихся о каменистый, овеваемый ветрами берег.

Закованный в тяжелую кирасу, Марк пекся заживо. Его лицо ныло под грязной маской пыли, по которой размазывались ручейки пота. Плоская выжженная равнина, ставшая сегодня полем боя, никогда не ведала мягкого прикосновения моря. Думая об этом, Марк чуть было не попал под удар сабли йезда. Он едва успел увернуться. Виридовикс усмехнулся:

— Ты выбрал не самое лучшее время нюхать цветочки, дорогой мой римлянин.

— Ты прав, — признал трибун.

И в этот миг оба забыли о битве — символы друидов на галльских мечах одновременно вспыхнули золотым огнем.

— Авшар! — воскликнул Марк.

В двухстах метрах от римского арьергарда Горгид прокричал свое бесполезное предупреждение. Крики ужаса пронеслись по рядам видессиан. Солдаты увидели, как князь-колдун уничтожил имперских магов, раздавив их, точно червей.

Сквозь шум битвы Скавр различил громовой голос Туризина Гавра:

— Стоять крепко! Стоять крепко!

Судя по голосу. Император не поддался панике и даже не казался встревоженным. Таким тоном он мог бы отдать команду на параде или военном учении.

Его невозмутимость отчасти помогла восстановить порядок. Увидев, что их предводитель сохраняет спокойствие, солдаты словно вдохновились его стойкостью. Они мужественно продолжали сражаться.

И снова при виде их уверенности заколебались и дрогнули йезды.

Виридовикс бросил взгляд на свой меч. Символы друидов мерцали, становясь все ярче и ярче. Кельт мрачно покачал головой.

— Бедные парни. Пусть остаются храбрецами, пока могут. Очень скоро на них обрушится новая беда, хуже прежней, это уж точно.

Сначала Марк подумал, что жужжание, наполнившее его голову, было просто следствием переутомления. Но потом халогай, стоящий рядом, оборвал песню, прорычал ругательство и хлопнул себя по лбу ладонью. Через секунду еще один его товарищ повторил то же самое, затем — легионер… Императорский гвардеец обтер руку о тунику и заметил, что Скавр смотрит на него.

— Проклятые мухи! — проговорил он с кислой улыбкой. — Хуже стрел, я думаю.

Трибун кивнул. Насекомые всегда были одной из маленьких пыток в походе и бою. Самого Марка еще никто не кусал, но он видел, как большие темные облака мух вились то над одной жертвой, то над другой. Их укусы были довольно болезненными, и на них невозможно было не обращать внимания.

Это стало причиной гибели одного из римлян. Муха укусила легионера в шею, и он машинально хлопнул по ней рукой. Иезд, с которым сражался легионер и которого насекомые почему-то щадили, тут же воспользовался секундным замешательством своего противника и зарубил его саблей.

Скавра мухи избегали. Трибун сумел оценить, насколько это большое благо. Видессиане метались, пытаясь избежать жестоких укусов. Лишь немногие напрягали всю свою волю, чтобы не обращать внимания на мух и сосредоточиться на битве.

Что касается йездов, то мухи их не трогали. Кочевники не замедлили воспользоваться этим.

Сопоставив факты, трибун с мрачной уверенностью понял, кто виновник всего этого. Авшар способен и на более жуткие заклинания, подумал Марк, но вряд ли ему удалось бы изобрести более дьявольскую шутку.

Солдаты Туризина не могли избавиться от назойливых мух. Видессиане нарушали строй и давали йездам огромные преимущества. Легионер, погибший в этой суматохе, едва ли был единственным солдатом, столь дорого заплатившим за свою невнимательность.

Но эффект, который мухи оказали на людей, был несопоставим с тем, что произошло с лошадьми. Просто немыслимо удерживать в повиновении лошадь, когда ее жалят мириады маленьких мучителей. Кони дико ржали, вздымались на дыбы и неслись прочь, сбрасывая всадников на землю. Иные и вовсе становились неуправляемыми, что делало конников Видесса легкой добычей для йездов — те, разумеется, сохраняли полный контроль над своими неуязвимыми лошадками.

И снова видессиане дрогнули. На сей раз Туризину нелегко было удержать их в повиновении. Он сам едва держался в седле; его серый жеребец брыкался и ржал. Но Император не давал сбросить себя с седла. Сдерживая коня, он неустанно кричал:

— Не поддавайтесь, вы, ублюдки! Неужто мухи одолеют вас? Чешитесь завтра, сколько влезет, а сегодня — сражайтесь!

Его крики и вопли десятков других таких же упрямых офицеров, раздававшиеся в видессианском строю тут и там, отчасти помогли предотвратить катастрофу. Теперь казалось, что имперцы сражаются в эпицентре завывающей песчаной бури. Стоило вдвое больше сил отбивать каждую новую атаку йездов, а врагов становилось все больше и больше.

Скавр убил еще одного кочевника. Скоро йезды найдут брешь в рядах легионеров либо сумеют пробить ее лобовой атакой. И — неизбежная гибель…

Но Авшару вовсе не казалось, что наступила его полная победа. Он надеялся, что теперь-то уж сумеет раздавить упрямых врагов, но пока что ему этого не удавалось. Имперцы медленно поддавались давлению на обоих флангах, но центр оставался крепким, как скала. В этой части поля мириады его мух оказались бессильными. Гвардейцы Гавра бились, стараясь не обращать на насекомых никакого внимания. Что касается намдалени, то их лошади были защищены таким прочным доспехом, что укусы мух не достигали цели.

Князь-колдун сжал кулаки и стиснул зубы. Более пятидесяти лет он трудился, оттачивая свое последнее оружие! Война с Видессом потребовала слишком много времени! Он перенес слишком много поражений, чтобы выдержать теперь еще одно. Если его магия оказалась слишком слабой и не привела к решающим результатам, то вместо нее пусть сработает грубая сила.

Авшар повернулся к ординарцу, стоявшему позади него:

— Приведи сюда Норгаза и Кайкаиса.

Макуранские военачальники явились к Авшару быстро. Случись в дедовские времена все по-иному, Норгаз мог бы стать Царем Царей Макурана, однако сейчас он низко поклонился Авшару. Гордый, талантливый и беспощадный, он был лучше, чем даже Варатеш, подумал князь-колдун, а Кайкаис равен Норгазу почти во всем.

Авшар указал на солнечный диск Фоса, горделиво реющий на голубом знамени Туризина Гавра:

— Соберите своих людей в кулак. Цель вам хорошо видна. Мы разобьем лучшие их силы. — Авшар высоко поднял меч. — Я сам возглавлю атаку!

Легкая улыбка тронула тонкое хмурое лицо Норгаза.

— Я буду оберегать тебя в бою, — сказал он.

— И я, — повторил за ним Кайкаис. Грубые повязка покрывали раны на его плече и бедре. Макуранская знать питала давнюю, традиционную ненависть к Империи. Их соперничество с Видессом было старше, чем месть Авшара.

* * *

Халогаи недовольно загудели, когда макуранские всадники, с которыми они сражались весь день, внезапно отступили. Северяне были слишком опытными бойцами, чтобы сгоряча броситься в погоню. Пехоту, которая преследует кавалерию, легко отсечь от основных сил и уничтожить.

Гвардейцы Туризина, отдыхая, оперлись на свои топоры. Теперь у них выдалась свободная минутка прихлопнуть десяток мух, глотнуть из фляги вино или воду, перевязать раны, немного остыть в ожидании, пока бой разгорится с новой силой.

Марк стоял рядом с халогаями, тяжело дыша и мечтая об одном: сбросить наконец кольчугу. Как это часто случалось в горячке боя, трибун только сейчас, когда выдалась пауза, заметил несколько небольших ран — на щеке, на правом локте и на правом бедре. И только теперь, когда он их заметил, раны начали болеть. Марк почувствовал, что насквозь пропах потом.

Виридовикс оценивающе посмотрел на врагов.

— Плохо наше дело. Они еще далеки от отступления, — вздохнул он, вытирая пот с лица. Палящее солнце и усталость сделали физиономию кельта такой же багровой, как у Зеприна Красного. Виридовикс плюнул себе на ладонь, еще раз потер лицо и коснулся рукояти меча. — Скорей бы уж!..

Макуранцы выстроились клином, направив острие прямо в сердце армии Туризина. Их было больше, чем ожидал Скавр. Увидев, что большое знамя с двойными молниями передвинусь в самое острие клина, Марк пробормотал проклятие. Штандарт Императора также двинулся вперед, и Гавр — вместе с ним. Этот поединок должен был возглавить он сам.

— Последний бросок костяшек в игре, — заметил Марк, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Запела высоким гнусавым голосом труба. Макуранцы начали выкликать имя Авшара. Резко опустились вниз копья — у кого они еще оставались. Остальные сверкнули саблями.

Халогаи и легионеры замерли в ожидании атаки. Далеко справа от себя Скавр различал голос Гая Филиппа. Ветеран все еще в строю, как и прежде.

Затем макуранская труба пропела тонко и печально, и всадники Авшара, сотрясая землю, понеслись к центру видессианской армии.

Во рту у Скавра пересохло. Он и прежде видел кавалерийские атаки, и всякий раз они оказывались тяжелым испытанием. Стремена — вот что в корне меняло дело. Здесь, в новом для легионеров мире, лошадь была смертоносным оружием.

Храбрый и упрямый, как бульдог, Лаон Пакимер пытался остановить натиск макуранской кавалерии, поведя в контратаку своих легковооруженных хатришей. Но йезды наседали на конников Пакимера, не позволяя им оторваться. Пакимер вынужден был стремительно отступить, чтобы его отряд не оказался полностью окруженным.

Совсем иначе выглядела контратака намдалени. Их командир, крупный бородатый мужчина по имени Ховса (Скавр почти не знал его), отнюдь не намеревался стоять в неподвижности. Скорость была таким же опасным оружием, как копья. Латники-намдалени прошли сквозь ряды йездов и врезались в макуранский клин справа, почти у самого «острия».

Шум столкновения загремел, как землетрясение в лавке кузнеца. Намдалени глубоко врубились в ряды своих врагов. Островитяне выбивали макуранцев из седел, опрокидывали их лошадей и рассекали поверженных противников ударами длинных мечей.

Провк Марзофл без колебаний бросил своих уцелевших солдат вслед за латниками Княжества. Он ненавидел и презирал островитян, он не доверял им. Но это не мешало Марзофлу хорошо оценивать боевую обстановку. Островитяне и имперцы, действуя совместно, опрокинули клин макуранцев и оттеснили его влево.

Макуранцы — великолепные воины! — ответили на атаку намдалени яростным сопротивлением. Численное преимущество оставалось на их стороне. Кроме того, тяжелая кавалерия Гавра была теперь связана боем, в то время как основные силы армии Авшара обрушились на центр видессианских сил, где соединялись отряды легионеров и халогаев.

Первые несколько рядов пехоты повалились, пронзенные копьями или поверженные копытами. Марк едва спасся. От сильного толчка он завертелся волчком; железное копыто вдавилось в землю в нескольких дюймах от его головы, горсть песка попала ему в глаза. Вслепую, ничего не видя перед собой, Марк сделал выпад наугад. Заржала раненая лошадь. Меч вошел в тело животного, и раненый конь чуть не вырвал его из пальцев Марка. Всадник тревожно закричал, а потом застонал от боли, когда упавшая лошадь придавила его своей тяжестью.

Поднявшись, трибун принялся наносить удары во все стороны. Вокруг металось немало лошадей с пустыми седлами. Латники пытались встать на ноги. Легионер опрокинул макуранца ударом копья. Последним усилием умирающий халогай подрубил колени макуранской лошади, и когда она рухнула на землю, римский солдат пронзил шею врага.

Битва кипела на пространстве двадцати шагов, но казалось, что она растянулась по фронту на много километров.

Макуранец задел Марка шпорой. Он вскрикнул и ударил врага в лицо рукоятью меча, поскольку тот находился слишком близко, чтобы сделать выпад. Камень, возможно отброшенный копытом, рикошетом отскочил от шлема. Марк покачнулся и чуть было снова не упал на землю, но в этот миг чьи-то крепкие руки выхватили его из кольца врагов и втянули в закрытое щитами каре имперцев.

Хотя римлян и халогаев немного потеснили, они отнюдь не поддались панике. Ветераны знали: случись такое, их ждет неминуемая гибель. Мечи и копья выскакивали, как змеиное жало, в щели между тяжелыми полуцилиндрическими щитами и разили врагов с четкостью, отточенной долгими тренировками.

Халогаи больше не пели. Они продолжали разить йездов своими страшными боевыми топорами и длинными прямыми мечами, прикрываясь круглыми деревянными щитами. Там, где схватка становилась особенно жестокой, халогаи неизбежно смешивались с римлянами. Любой солдат, отбивающийся от наседающих макуранцев, помогал своим товарищам по оружию и не глядел, светловолос тот или смуглолиц.

Римляне и халогаи притупили острие макуранского клина, но, как и намдалени, не смогли полностью остановить его. Князь-колдун поражал одного солдата за другим. Вид страшных глаз, горящих на иссохшем лице, холодил кровь даже самых отважных и делал их легкой добычей.

Но даже если бы Авшар не сеял вокруг панику, он в любом случае оставался бы смертельно опасным противником. Его могучий жеребец разбивал щиты и ломал кости своими железными подковами. Длинный тяжелый меч колдуна поднимался и опускался, точно указка школьного учителя.

Расстояние между кровавым знаменем Скотоса и имперским Солнцем сократилось. Медленно, но верно князь-колдун продвигал своих солдат вперед.

— Сначала твой брат, Гавр, потом — твой жрец, сейчас — ты, а после — и весь Видесс! — крикнул он.

Император вызывающе поднял копье и бросил своего скакуна к Авшару, но крупный конь Туризина не смог пробиться сквозь плотную стену схватившихся в битве пехотинцев.

Гавр был не единственным, кто рвался к князю-колдуну. Марк отчаянно продвигался вперед; один шаг здесь, два шага — там. То и дело ему приходилось останавливаться, чтобы сразиться с очередным противником.

Снова и снова выкрикивал Скавр имя Авшара, но голос его терялся в шуме битвы.

Виридовикс находился где-то неподалеку, хотя атака и разделила их. У кельта был собственный боевой клич.

— Сейрем! — кричал он. — За Сейрем!

Двое макуранцев, потерявших лошадей, бросились на Виридовикса. Он отпарировал мечом один сабельный удар и отбил щитом другой. Один из макуранцев метнулся влево, желая напасть со стороны. Виридовикс тревожно дернул головой: пока он будет сражаться с одним врагом, другой прикончит его сзади.

Внезапно один из противников кельта со стоном рухнул на землю, как подрубленное дерево. Виридовикс воспользовался удачным моментом и подскочил ко второму. Кельт оказался сильнее и быстрее. Он отбил выпад макуранца и нанес удар, которым почти снес врагу голову.

Мгновенно извернувшись, Виридовикс убедился, что второй макуранец уже не сможет напасть на него. Враг был мертв, а легионер, заколовший его, сражался с новым врагом. Ему тоже приходилось туго, поскольку у него не было щита. Виридовикс бросился на помощь римлянину. Вместе они отогнали всадника, и тот отступил к своему отряду.

— Спасибо, дружище, — проговорил Виридовикс. — Этот пес подскочил очень не вовремя.

— Не стоит благодарности, — ответил его спаситель, худощавый человек примерно одного с ним возраста; его борода была пронизана сединой. — Даже Геракл не смог бы сражаться с двумя одновременно, как говорит пословица.

— Так это ты, сумасшедший грек! Что ты здесь делаешь? Возвращайся к своим раненым! Ты должен заботиться о них!

— Кто-то другой позаботился бы о твоем трупе, если бы я торчал сейчас в тылу, — огрызнулся Горгид, упрямо покачав головой.

Не найдя достойного ответа, Виридовикс наклонился и снял с мертвого макуранца щит, покрытый толстой жесткой кожей, — не слишком хорошая защита для пехотинца, но все же лучше, чем ничего. У грека нашлось еще мгновение поблагодарить, прежде чем схватка закипела снова.

Передвигаясь боком, как краб, Марк уже находился совсем близко от Авшара. Ему оставалось не более тридцати шагов до цели. В суматохе боя князь-колдун даже не заметил, что римлянин рядом. Чары Вулгхаша по-прежнему защищали меч Скавра, делая магическое оружие «невидимым» для колдуна.

Бой становился все более яростным. Копейщики — острие макуранского клина — были самыми отборными бойцами армии Авшара; одолеть каждого из них было нелегким делом.

Но в этот момент несколько лошадей неожиданно рухнуло на землю. На левом фланге Авшара тревожно закричали макуранцы. Марк услышал громкий голос, похожий на рев дикого быка, покрывающий все крики. Одержимый яростью берсерка, нанося один смертельный удар за другим, Зеприн Красный пробивался к Авшару, оставляя за собой трупы людей и лошадей.

Теперь только один всадник стоял между разъяренным халогасм и князем-колдуном. Это был знатный макуранец в посеребренном панцире и позолоченном шлеме. Он обрушил сабельный удар на Зеприна. Марк видел, что удар достиг цели, но халогай даже не обратил на это внимания. Его страшный топор сверкнул в воздухе, описав стремительную дугу. Макуранец, оцепенев, уставился на свою руку — она была отсечена у запястья. Следующий удар обрушился на кирасу, вмяв ее в грудь.

— Кайкаис! — закричали макуранцы, увидев, что их командир мертвым падает с коня.

Зеприну все это было безразлично. Издав еще один дикий вопль и высоко подняв над головой окровавленный топор, он бросился на Авшара. Слишком поздно поворачиваться и встречать удар халогайского топора мечом. Однако Автар недаром был самым могущественным колдуном этого мира. Ни на секунду не ослабив других чар, он мгновенно бросил против обезумевшего Зеприна сложное заклинание. Это было заклинание огня, которое поразило видессианского всадника в самом начале битвы. Огненные языки сорвались с пальцев колдуна.

Но халогай покачнулся, однако он не упал на землю, охваченный пламенем. Берсеркова ярость и снедающая его ненависть защитили Зеприна даже от чар. Великан-халогай быстро пришел в себя и снова поднял топор. Теперь Авшар встретил удар топора мечом. Но он сумел лишь слегка отклонить его в сторону. Вместо того чтобы разрубить череп Авшара, топор ударил жеребца по шее. Колени животного подогнулись, и оно рухнуло на землю.

Имперцы издали громкий радостный крик.

— Авшар упал! — прокричал прямо в ухо Скавру легионер с рассеченной щекой.

Трибун тоже хрипло закричал. Но вопль застрял у него в горле, когда он увидел, что князь-колдун успел высвободиться из стремян и вскочить на ноги прежде, чем Зеприн добил его.

Халогай метнулся к своему врагу. Марк попытался было пробиться к ним, но противники сошлись в поединке прежде, чем он смог это сделать. Первый удар Зеприна пришелся на воздух — Авшар уклонился. С удесятеренной от жажды мести силой халогай нанес второй удар. Его топор просвистел над головой. Авшар отпарировал удар, но меч едва не вылетел у него из рук. Колдун засмеялся.

— Когда хочешь убить человека, дурак, — произнес он насмешливо, — делай это вот так! Так! И вот так!

Каждый удар Авшара попадал в цель быстрее, чем мог уловить человеческий глаз. Кровь потекла из многочисленных ран халогая. Любая из них убила бы на месте обычного воина — особенно последняя, которая пришлась у основания шеи. Но в своем безумии халогай, казалось, не чувствовал этого. Он попросту не знал о том, что умирает, и продолжал биться.

Зеприн снова нанес удар. На этот раз Авшар взвыл — топор смахнул мизинец его правой руки так чисто, как это сделали бы на плахе. Князь-колдун сжал руку в кулак, чтобы остановить кровь. После этого он уже бился молча, не размениваясь на насмешки. На каждый удар Зеприна колдун отвечал тремя, и почти все они попадали в цель.

И вдруг Зеприн в замешательстве остановился. Кровь запузырилась у него на губах и хлынула изо рта и носа. Грозные глаза северянина затуманились, топор выпал из внезапно ослабевших пальцев. Халогай закачался и мертвым рухнул на сухую землю, зазвеневшую под тяжестью его тела и доспехов.

— Есть ли еще кто-нибудь? — крикнул Авшар, наступив сапогом на горло Зеприна, чтобы подчеркнуть свое торжество.

Князь-колдун стремительно зашагал вперед, уверенный в том, что никто из имперцев не посмеет больше бросить ему вызов. Затем он резко остановился. На его лице вспыхнули одновременно изумление и ярость.

— Ты?!! — прошипел он.

— Я. — Неуверенный, испуганный, Скавр сумел выдавить из себя только одно это слово. Он был так утомлен, что едва удерживал щит. В отличие от того далекого дня в Палате Девятнадцати лож, сейчас у Авшара не было щита. Но на сей раз трибуну было наплевать на правила честного поединка. Он поднял галльский меч.

— Стоять! — проговорил он. И с ужасом подумал, что сейчас Авшар убьет его на месте.

Но князь-колдун на шаг отступил. Трибун немного пришел в себя и собрался с духом. Конечно, сообразил Скавр, он удивлен. Авшар никак не ожидал увидеть Скавра — ведь он не чуял присутствия заколдованного меча.

Марк поискал глазами Виридовикса, но нигде не увидел его.

Авшар колебался лишь несколько мгновений. Но наступая на римлянина, он двигался куда более настороженно, чем в схватке с Зеприном.

Однажды князю-колдуну уже доводилось скрестить меч с Марком, и он знал, что римлянин был опаснее разъяренного берсерка. Кроме того, Авшар испытывал немалый пиетет перед галльским мечом.

Первое же столкновение клинков показало Скавру, что дела его плохи. Он явно переоценил свои силы. Марк был близок к истощению, в то время как Авшар, казалось, черпает энергию из какого-то неиссякаемого источника.

Трибун принимал на щит один удар за другим. Тяжелый клинок Авшара врубался в бронзу и стал уже проникать в деревянную основу щита.

Князь-колдун с легкостью отбивал все атаки Марка. Противники сражались в одиночестве. Ни один из макуранцев не пришел на помощь Авшару. Будь на месте князя-колдуна обыкновенный командир, Марк продержался бы недолго.

Однако это преимущество имело и оборотную сторону. Имперцы страшились князя-колдуна не меньше, чем его собственные солдаты. Ни один из видессиан не нашел в себе мужества присоединиться к римлянину.

Как бы в укор себе, макуранцы и видесспане бились теперь вокруг с удесятеренной яростью.

Горгиду Марк казался Аяксом, сражающимся против Гектора. Силы были слишком неравны. Несмотря на замешательство, Марк был слишком упрям и горд, чтобы, покуда жив, уступить врагу хотя бы пядь земли. Покуда жив…

Грек подтолкнул Виридовикса в спину.

— Во имя богов, скорее! Скавр не может удерживать его вечно.

— Эй, осторожнее, болван! — вскрикнул Виридовикс, извернувшись, как змея, чтобы уйти от нападения макуранца. — Ты что, хочешь, чтобы меня угробили ни за что?

Резкий ответный выпад кельта поразил врага в правое плечо. Макуранец уронил саблю и бросился бежать. Один из халогаев разрубил бегущего топором почти пополам.

— Скорее! — настойчиво повторял Горгид. Он пронзил мечом копейщика, который навис над ним, и кольнул гладием его лошадь. Железные подковы могли быть такими же опасными, как длинные макуранские копья. В последнюю минуту греку все же удалось увернуться.

Марк еще держался, сам дивясь этому. Авшар играл с ним, как кошка с мышью, дразня и мучая. Он все откладывал последний удар, который прикончил бы Скавра. Время от времени князь-колдун наносил Марку легкую рану и улыбался своей страшной улыбкой.

— Давай вырывайся! Спаси себя, если можешь! — торжествующе шипел он.

Авшар наслаждался победой над трибуном почти так же как если бы перед ним стоял сам Гавр. Колдун вовсе не спешил расстаться с таким приятным развлечением.

На плаще Авшара тоже была кровь — и у мыши есть зубы. Но все раны Авшара были незначительными, в то время как тело Марка кровоточило уже в десятке мест. Прошла, казалось, целая вечность.

Наконец князь-колдун воскликнул:

— Ну что ж, пора покончить с этим фарсом!

Он прыгнул на Скавра. Его закованное в доспех плечо ударило по краю щита римлянина и опрокинуло его. Действуя как на учениях, Марк удержал щит между собой и противником.

Меч Авшара со страшной силой обрушился на него. Трибун почувствовал, как деревянные планки щита треснули. Следующий удар (Марк хорошо знал это) будет последним. Марк ожидал, что через мгновение холодная сталь вонзится в его живую плоть…

И вдруг услышал гневный крик князя-колдуна. Авшар повернулся, встречая нового противника. В тот же миг символы друидов на мече трибуна засверкали так ослепительно, что Марк на мгновение прикрыл глаза.

Рядом стоял Виридовикс. Второй галльский меч сверкал так же ярко, как и первый.

Кельт оглушительно заорал:

— Ну, иди, иди сюда, ты, подлый убийца, негодяй! Сразись по-честному с настоящим воином!

Он обрушил на Авшара град ударов, оттеснив колдуна от Скавра.

— Подожди! — крикнул трибун, поднимаясь на колено, а затем и вставая на ноги. Но Виридовикс не желал ждать. Наконец-то Авшар стоял перед ним! Ярость пожирала Виридовикса живьем, как и Зеприна. Все планы, тщательно продуманные им вместе с Марком, были сметены этим вихрем ненависти. Виридовикс хотел ранить колдуна, изувечить его, убить… Будь Авшар сейчас безоружен, кельт задушил бы его голыми руками.

Одной из тех бесценных вещей, которым Гай Филипп научил Скавра, было умение не поддаваться горячим порывам и не забывать о логике даже во время боя. Скавр бросился к Виридовиксу.

И с каждым шагом галльские мечи вспыхивали все ярче и ярче! Заклинания друидов, пылающие на клинке, казалось, придавали Виридовиксу все новые силы. Он наносил князю-колдуну удар за ударом, охваченный неожиданной вспышкой силы.

Но Авшар, непоколебимый, как скала, больше не отступал. Его физическая мощь и мастерское владение мечом, отточенное за восемь столетий, уравнивали его с кельтом. Кроме того, заклинания, направленные против имперской армии, не ослабевали, и рои мух по-прежнему терзали видессиан и их лошадей.

Обезумев от укусов насекомых, серый жеребец Туризина Гавра начал брыкаться. Конь больше не желал идти вперед, невзирая на проклятия своего хозяина и его шпоры.

Воины Авшара, опомнившись, двинулись к нему на помощь. Один из них ударил Марка по ногам. Римлянин был для него препятствием, которое необходимо смести с дороги. Трибун отбил выпад и нанес такой же удар по врагу. Клинок вошел в бедро макуранца чуть ниже кольчуги. От боли солдат широко раскрыл рот, хватая воздух, как рыба. Схватившись за ногу, он грузно осел на землю. Марк пробежал мимо.

Страшные глаза Авшара остановились на трибуне.

— Ну что ж, иди сюда, дружок, — промолвил он, едва повернув к Марку свое мертвое лицо. — Даже вы оба не сможете одолеть меня.

Марк на мгновение остановился. Жестокий смех князя-колдуна подхлестнул его, как бич. Меч трибуна метнулся вперед. Авшар приготовился отбить выпад, но Скавр целился не в него.

Галльский клинок трибуна осторожно коснулся меча Виридовикса. Казалась, сама материя мира в этот миг уплотнилась. Удары сердца, дико колотившегося в груди трибуна, заглушали даже рокот барабанов йездов. Ни разу с тех пор, как галльские мечи забросили римлян в Видесс, Марк не осмеливался прикасаться своим мечом ко второму зачарованному клинку.

Зеленые, как море, глаза Виридовикса расширились. Когда они с Марком договаривались уничтожить Авшара, кельт согласился с решением трибуна соединить клинки. Но сомнение глодало Виридовикса. Кто может знать, в какую диковинную землю забросит их на этот раз магия друидов?

Та же самая мысль жгла огнем и трибуна. Но если ему удастся, погибая, захватить с собой в ад Авшара, все остальное уже безразлично.

Больше всего тревожило Марка лишь одно: сумеют ли защитить Видесс заклинания, созданные друидами ради Галлии? И все-таки он знал: Империя стала его настоящей родиной.

Мгновения, когда Скавр и Виридовикс колебались между смертельным ужасом и отчаянной надеждой, растянулись на целую вечность. Авшар все еще извивался, пытаясь броситься на своих врагов. И вдруг мощный поток золотого пламени сорвался с соединенных галльских мечей. Чувствуя высвобождение огромной магической энергии, словно спущенной с цепи, князь-колдун отскочил в сторону и отбросил меч, чтобы освободить обе руки для чародейства. Губы Авшара беззвучно шевелились. Он читал заклинания, пытаясь обороняться от магии кельтских друидов.

Скавр ожидал, что сноп пламени создаст купол света, как это случилось четыре года назад на лесной поляне в Галлии. Этот купол накроет Авшара, цвет его армии и, скорее всего, трибуна с Виридовиксом.

Но в Галлии заклинаниям друидов не противодействовала никакая иная магия. Здесь же сил, созданных двумя мечами, едва достало, чтобы охватить кольцом самого страшного врага Империи. Одного-единственного. Колдовское пламя пленило Авшара… и остановилось.

Князь-колдун взвыл, как волк, угодивший в западню. Он не собирался сдаваться. Против галльских клинков Авшар бросал одно мощнейшее заклинание за другим. Он все еще не терял надежды вырваться на свободу. Огненный барьер, окружавший Авшара, дрожал и колыхался, как парус под меняющимися порывами ветра. Два или три раза случалось так, что золотой купол таял. Но когда Авшар попытался перешагнуть границы магического круга, то обнаружил, что заперт в поле силы, как в клетке.

Солдаты обеих армий не сдерживали воплей ужаса. Многие закрыли ладонями глаза, защищаясь от ослепительного света. Страх перед неведомым охватил всех…

… кроме Горгида. Хотелось бы греку иметь сейчас под рукой восковую табличку! Но на поле боя подобных предметов не водилось, и любознательному историку оставалось лишь внимательно наблюдать за тем, как дрожащий, мерцающий свет медленно стягивается вокруг Авшара. Когда отчаянные заклинания князя-колдуна сделали купол прозрачным, греку показалось, будто Авшар окружен бешеным вихрем капель.

Затем свет вокруг колдуна вдруг вспыхнул нестерпимо ярким пламенем и мгновенно погас. Вглядываясь в зеленовато-фиолетовое мерцание, грек увидел, что вспышка поглотила и унесла с собой Авшара.

— Интересно, куда же он подевался, — пробормотал Горгид себе под нос. Вот еще один вопрос, на который он никогда не сможет получить ответа!

Горгид находился в десятке метров от купола; Скавр же видел и слышал куда больше, чем врач. Впоследствии Марк никогда не рассказывал о том, что видел. Внутри купола не было никаких капель дождя; там сыпал снег, завивался жуткой пургой, и рев ее был так страшен, что мог оледенить любое человеческое сердце. Сапоги князя-колдуна скользили по плотному искрящемуся льду. Почему-то Марк был уверен, что эта ледяная толща простирается на сотни километров. Наконец Авшар взвыл — испуганно и отчаянно. Он наконец понял, где находится.

В тот миг, когда кольцо света вспыхнуло и погасло, Скавру показалось, что он различает второй голос — глухой, протяжный, ненасытный, тот, кому принадлежал этот голос, медленно говорил… Трибун был благодарен судьбе за то, что не понимал произносимых слов. Он только пожелал князю-колдуну счастья с темным повелителем, которого тот себе избрал.

Глава тринадцатая

На поле битвы установилась мертвая тишина. Потрясенные увиденным, солдаты замерли, опустив оружие. Казалось, сама битва стала в этот миг чем-то несущественным.

Скавр и Виридовикс уставились друг на друга, ошеломленные могучей силой, вызванной ими из небытия. Не сразу пришло к ним осознание победы. Чудовищный вихрь магии не смел их с лица земли вместе с Авшаром!

И вдруг одна из мух, вызванных чарами князя-колдуна, укусила Марка в затылок. Теперь, когда магия Авшара не повелевала больше насекомыми, галльский меч не защищал от них своего владельца. Неожиданная боль, автоматический хлопок по шее — это незначительное происшествие внезапно заставило Марка окончательно поверить в реальность своей невероятной победы.

Макуранцы тоже замахали руками, отгоняя назойливых мух. Один из них встретился с трибуном глазами. Это был худощавый остроносый воин, сидевший на лошади с врожденной уверенностью знатного человека. Он улыбнулся Марку, точно давнему другу:

— Нам давно следовало избавиться от этого шелудивого пса, — проговорил он. Легкий гортанный акцент немного смягчал его видессианскую речь.

За спиной Марка затрубили трубы. Он услышал крик Туризина Гавра:

— Бейте их сейчас! Бейте! Они растеряны! Они дрожат! Сдох проклятый колдун, который делал за них всю грязную работу!

Рука трибуна крепче сжала рукоять меча. Да, Туризин прав. Еще один, последний удар по ошеломленному противнику…

Улыбка макуранца стала шире и неприятней. По спине Марка пробежал холодок предчувствия.

— Теперь наш черед взять сражение в свои руки, — сказал макуранец. — Пусть исход боя решат не колдуны, а воины!

Он отдал команду латникам-копейщикам. Те радостно закричали в ответ, хлопая в ладоши и стуча мечами о щиты. Их крик становился все громче и громче:

— Норгаз! Норгаз! Норгаз!

— Новая битва, — пробормотал Виридовикс.

— Идемте с нами, — позвал их макуранский князь. — Вы оба — не имперцы по крови. Эй, лучше служить победителям, чем побежденным!

Гордость и жгучее властолюбие пылали в Норгазе пожаром. Ничего удивительного, что этот знатный макуранец принял сторону Авшара. Норгаз не склонился бы ни перед кем, кто был бы слабее его самого.

Трибун отрицательно покачал головой, Виридовикс ответил презрительным фырканьем.

— Жаль, — кратко молвил Норгаз. — Тогда я убью вас, если смогу.

Он пришпорил свою лошадь. Норгаз находился на слишком близком расстоянии, чтобы набрать скорость для страшной, стремительной атаки. Но длинное тяжелое копье было нацелено на трибуна. Оно пронзило бы Марка, если бы тот не успел в последний миг отскочить в сторону. Виридовикс рубанул макуранца мечом с другого бока, но Норгаз ловко отразил удар щитом.

Все больше макуранцев приближалось к Норгазу. Битва возобновилась с прежней силой.

— Прочь с дороги! — нетерпеливо кричал Туризин Гавр, пробиваясь на своем жеребце сквозь ряды халогаев. Император чуть было не наехал лошадью на Горгида — грек недостаточно быстро посторонился.

И в этот миг Туризин столкнулся лицом к лицу с Норгазом. Позолоченные доспехи Императора и серебряные латы макуранца были в царапинах и вмятинах после жестокого боя.

— Я предпочел бы Авшара, но на худой конец сгодишься и ты, — сказал ему Туризин.

Оба мастерски владели искусством верховой езды и сперва испытали друг друга в бою на копьях. Туризин атаковал первым, уклонившись от удара вражеского копья и бросив своего серого жеребца на Норгаза. Вырвав из ножен саблю, Туризин молниеносным ударом обрушил ее на противника.

Норгаз выронил копье и принял удар сабли на защищенный кольчугой рукав. Его рот под навощенными усами исказился от боли. Спустя мгновение макуранец уже выхватил саблю из ножен и успел увернуться от следующего выпада Туризина.

Марк уловил только несколько мгновений их схватки, поскольку сам в этот момент отчаянно отбивался от врагов. Он не видел короткого сражения, которое произошло, когда еще один макуранец бросился на Гавра со спины. Один из императорских гвардейцев-халогаев разбил ударом топора его копье, после чего двумя страшными ударами сбил врага с лошади.

Миг спустя один из макуранцев Норгаза убил северянина, однако вмешаться в поединок между своим командиром и Туризином не посмел.

Удар Туризиновой сабли пришелся по запястью Норгаза, и рука макуранца онемела. Макуранец понял, что теперь подвергается смертельной опасности. Имперцы громко завопили от радости, а макуранцы застонали, когда сабля выпала из его руки. Следующий удар Императора должен был стать смертельным.

Норгаз пригнулся, но недостаточно низко. Удар рассек ему щеку до зубов, и он покачнулся в седле. Макуранские копейщики бросились ему на помощь и оттащили его назад, в свои ряды, прежде чем Гавр успел добить поверженного противника.

— Они вот-вот сломаются! — крикнул Туризин, взмахнув своей окровавленной саблей. Он бросил пехотинцев в очередную атаку.

Но макуранцы, однако, оказались крепки, как железо. Уже пятьдесят их поколений воевали с Видессом. Им не требовался командир, чтобы продолжать сражаться.

Марк прислушался, чтобы узнать, что происходит на другом фланге, напротив потрепанного видессианского центра. Ему совсем не понравилось то, что он услышал. Йезды, несомненно, одолевали левое крыло. Даже до того, как Марзофл со своими бойцами вырвался из боевой линии, левый фланг оставался самым уязвимым местом в имперской армии. У видессиан не было достаточно хаморов и хатришей, чтобы защитить солдат Туризина от лучников. Судя по крикам, левое крыло видессиан было уже изрядно смято. Если оно сломается или если степняки отрежут его от холмов, прикрывающих тыл имперской армии, то йезды легко смогут зайти Туризину в спину и нанести удар сзади. При одной мысли об этом холодок пробежал у Скавра между лопаток. Именно так в свое время Марагха превратилась в катастрофу.

Трибун огляделся по сторонам в поисках Виридовикса. Если бы вместе с Авшаром исчезли все макуранцы, тогда судьба битвы наверняка могла бы переломиться… Но Виридовикса нигде не было видно. Густая цепь макуранских конников и рослых халогаев разделила его и Марка. Римлянин побежал было в ту сторону, где, как он думал, находился Виридовикс. Но в сутолоке боя двигался он так же тяжело и медленно, как в тот момент, когда пробивался к Авшару.

Какой-то всадник сильно хлопнул его по плечу. Трибун извернулся и выбросил вперед руку с мечом, думая, что его атакуют. Туризин Гавр стремительно отбил удар. На лице Императора застыло все то же жесткое, напряженное ожидание.

— Они перемалывают нас на левом крыле, и я ничего не могу поделать — все наши резервы уже использованы. — Гавр сжал рукоять сабли с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. — Фос! Я надеялся, что они рассеются, как дым, после гибели проклятого колдуна. Кстати, если я хорошо тебя знаю, — ведь ты задумывал это все уже давно, а?

Марк изобразил скромное пожатие плеч:

— Получилось лучше, чем я ожидал. Честно сказать, я здорово боялся, что провалюсь в ад следом за ним.

К Туризину пробился гонец на усталой, взмыленной лошади, тяжело поводящей боками. Он подъехал прежде, чем Император успел ответить Марку.

Трибун и халогаи вместе отбили нападение еще одного макуранского всадника. Марк сумел ранить лошадь макуранца, но воин отскочил в сторону и спасся.

Когда римлянин снова повернулся к Императору, у того сделалось такое бледное и неподвижное лицо, словно оно было высечено из мрамора.

— Плохие известия? — спросил трибун. Ему пришлось громко кричать, чтобы его услышали сквозь вопли и лязг оружия; пыхтение, проклятия, боевые выкрики, стук копыт и дикое ржание лошадей, стоны и крики раненььх и умирающих людей и животных — все это сливалось в один бесконечный страшный шум битвы.

— Пожалуй, можно сказать и так, — отозвался Гавр мертвым, пустым голосом. — Наблюдатели на холмах заметили клубы пыли, приближающиеся вон оттуда. Они движутся в нашем направлении. Это не наши солдаты. — Гавр бросил взгляд на солнце, которое уже ушло далеко на запад. — Мы могли бы продержаться до наступления темноты, и это спасло бы нас. Но сейчас…

Он не договорил. Марк легко закончил фразу за Туризина. Если макуранцы и йезды вызвали на помощь свежие подкрепления — все пропало. Туризину не выстоять против их объединенной атаки. Он даже не сможет отступить в полном порядке, не подвергаясь опасности оголить фланги.

— Так пусть заработают право убить нас дорогой ценой, — сказал трибун.

— А что еще нам остается делать? — В глазах Императора горело мрачное мужество. — Всё это, все жертвы — всё впустую, — проговорил он, борясь с отчаянием. Император произнес эти слова так тихо, что Скавр едва их расслышал. — Йезды поглотят наши западные провинции… Гражданская война вспыхнет с новой силой… Даже после того, как ты разделался с Авшаром, римлянин, — даже после этого проклятый колдун, похоже, в конце концов вышел победителем. — И почти неслышно он добавил: — И пусть Фос спасет Алипию и мое дитя, если никто другой не сможет этого сделать…

Он говорил, подумал Марк, как Цинциннат или какой-то другой из героев легендарного прошлого ранней Римской республики. Все они думали сперва об интересах своего отечества и только потом — о безопасности своей семьи. Но гражданская доблесть не спасла от гибели древних героев, и трибун понимал, что нечто подобное может случиться и сейчас.

Жестокая схватка была хорошим лекарством от горьких мыслей. Марк бросился в бой. Он заметил наконец Виридовикса и горько рассмеялся — кельт, похоже, тоже разыскивал его. Марк начал пробиваться к Виридовиксу, но неожиданно всадник преградил ему путь.

— Эй, мы удержимся? — спросил всадник по-гречески.

К удивлению Марка он машинально ответил тоже на греческом языке:

— По-моему, нет.

Горгид шумно, протяжно вздохнул. Он был встрепан, шлем криво сидел на голове, пот, пыль и кровь запачкали бороду; щеки ввалились от усталости. Щит, который дал ему Виридовикс, был изрублен. Грек мотнул головой, указывая влево, и перешел на латынь:

— Все решается там, не так ли?

Шум, доносившийся до них с этого участка битвы, нес недобрые вести. Иезды все сильнее теснили имперцев. Степняки чувствовали приближение победы и дико улюлюкали, точно уже победили.

Но у Скавра был на это только один ответ:

— Все куда хуже.

Марк был на целую голову выше Горгида и мог видеть сражение намного лучше. Трибун знал, какой ужас несет с собой приближающееся облако пыли. И объяснил Горгиду, что оно означает.

Слишком усталый для того, чтобы ругаться, Горгид только печально взглянул на римлянина, и его плечи осели под тяжестью нового груза.

— Что ж, тогда во всем случившемся не было большого смысла, — проговорил он. Мысль об этом была для него очень тоскливой.

Как врач и историк, Горгид постоянно искал причинно-следственные связи. Он стремился изучать природу вещей, он желал осознать смысл всего, что происходит вокруг. События последних нескольких лет теперь сошлись воедино, сложившись, как кусочки мозаики, и создав картину страшной гибели Авшара — неожиданную для всех.

А сейчас сравнительно небольшой отряд с запада исключительно благодаря несвоевременному появлению сотрет в пыль такое важное событие. Чистая случайность — но она принесет Авшару пусть посмертную, но победу.

Крики ужаса и отчаяния сказали греку о том, что имперцы тоже заметили приближение свежих сил противника.

— Держитесь до последнего! — Голос Туризина Гавра был сорван, но в нем не слышалось обреченности, которой Император не счел нужным скрывать перед Скавром. — Бегство не поможет! Вас зарубят со спины! Хотите спастись — бейтесь до последнего!

Это был толковый совет, который младший офицер дал бы своим солдатам. Простые слова Туризина смогли убедить людей лучше самой цветистой риторики.

Марк уже различал сквозь клубы пыли знамена йездов. При виде этого зрелища Марку уже не стало хуже — ведь он заранее знал, чьи это бойцы. Сверкнули наконечники опускающихся копий — свежий отряд перешел в галоп. Макуранцы, тупо подумал трибун. Они пробьют ряды имперской пехоты, как каменная осыпь, разрушающая деревянную изгородь.

Шум столкновения был подобен концу света. Люди против людей, лошади против лошадей; звон оружия и треск ломающихся копий, вопли ужаса и боли, стоны умирающих, крики бьющихся в агонии лошадей…

Но… кричали в отчаянии не имперцы, а их враги! Атака вновь прибывшего отряда обрушилась на незащищенный тыл армии Авшара. Марк замер как вкопанный. Он был совершенно ошеломлен случившимся.

Затем новый боевой клич эхом пронесся по полю, достиг ушей Марка, и трибун тоже завопил от радости, как одержимый:

— Вулгхаш! Вулгхаш! Вулгхаш!

С сумасшедшей улыбкой Горгид прокричал:

— Все сходится! Все сходится! — Грек обнял Скавра проплясал три па безумного танца. Трибун почти машинально отогнал вражеского пехотинца, который бросился было на ополоумевшего от радости грека.

Но если для Горгида логическая цепь была завершена, то для людей, которые следовали за Авшаром, ее финальный вывод был гибелью. Хаос волнами пробежал по рядам йездов и макуранцев, когда они услышали имя кагана. Некоторые сами подхватили его как боевой клич. Но нашлись и другие — кто сохранил верность Авшару до конца. Возможно, они всего лишь боялись мести Вулгхаша. Эти люди атаковали солдат, которые всего лишь за секунду до этого были их товарищами.

Началась сумятица. Братоубийство раздирало йездов и макуранцев. Теперь они не могли даже надеяться одолеть имперцев, какими бы усталыми те ни были. Если сейчас нанести им удар…

Туризин Гавр решил воспользоваться смятением, царящим в рядах противника, и тут же атаковать его. Трубы и дудки видессиан повторили приказ Императора:

— Вперед! На этот раз они сломаются!

И они в конце концов действительно сломались. Как это обычно делают кочевники, йезды рассыпались в разные стороны, растекаясь по равнине, точно капли ртути. Видессиане не стали преследовать бегущего врага; имперские солдаты и так еле держались на ногах.

Туризин же слишком хорошо знал, как легко отступающие кочевники могут вернуться и вновь осыпать стрелами своих врагов. Поэтому Гавр вместо того, чтобы преследовать бегущего врага, бросил все свои силы против макуранцев Норгаза. Тяжеловооруженные копейщики не могли отступать так быстро, как йезды. Им оставалось только сражаться до последнего или сдаться в плен.

На милость Туризина, впрочем, сдались лишь немногие. Большинство с отчаянной отвагой отбивали натиск за натиском. Но воины, выкликавшие имя Вулгхаша, сражались с отчаянной яростью.

Сам каган возглавлял атаку. Вулгхаш был старше, чем большинство его солдат, но все еще оставался могучим воином, и если уступал кому-либо из них в силе, то возмещал этот недостаток опытом. Гнев вел Вулгхаша, когда он прорубил страшную просеку в рядах воинов, которых считал предателями.

Норгаз встретил Вулгхаша в центре своего отряда. Голова макуранца была забинтована, но мысли оставались ясными и рука по-прежнему была сильной и уверенной. Однако теперь ничто не могло его спасти. Вулгхаш обрушил на изменника град ударов тяжелой булавы. Он разбил на куски щит макуранца и выбил обломки из его руки. Еще один сильный удар — и голова Норгаза треснула, как глиняный горшок.

Но лишь когда Норгаз мертвым свалился на землю, его солдаты наконец признали, что игра проиграна. Один за другим макуранские офицеры снимали гордые, украшенные плюмажами шлемы, сдаваясь Вулгхашу.

Осталась всего лишь сотня человек, решивших сражаться до конца.

Макуранцы сдавались охотнее имперцам, нежели Вулгхашу. Принимая шлем признавшего свое поражение знатного макуранца, надменного даже в унижении, Марк подумал, что он тоже, наверное, скорее сдался бы противнику, нежели бывшему повелителю, от которого отрекся.

Трибун, однако, не замечал, чтобы с солдатами, складывающими оружие к ногам Вулгхаша, обращались жестоко. Казалось, у кагана просто не нашлось пока времени казнить их или миловать. Он шел сквозь унылые ряды пленных, бросая острые взгляды направо и налево.

Вулгхаш был так поглощен своими поисками, что достиг видессианского строя, даже не заметив этого. Только столкнувшись с чужими пехотинцами, каган удивленно поднял голову. Халогаи и легионеры не обращали на него особого внимания, за исключением одного солдата, который спросил йезда, не хочет ли тот сдаться. Вулгхаш гневно покачал головой.

Скавр прокричал ему слова приветствия, но голос трибуна звучал хрипло, горло пересохло. Вулгхаш повернулся на крик, раздув широкие ноздри.

— Ты! — воскликнул каган. — Ты появляешься в самых странных и неожиданных местах.

— И да простит меня сиятельный каган — ты тоже. — Марк потянулся за фляжкой. К его огорчению, она оказалась совсем пустой.

Владыка Иезда хмыкнул:

— Мне было совсем нетрудно поднять людей против Авшара. Я шел за ним по пятам. Он оставляет страшные следы! Нам пришлось бегать, как голодным собакам, чтобы наскрести жалкие крохи, оставшиеся от армии… моей армии! — Вулгхаш оскалился. — И ради чего? — проговорил он горько. — Он разбит, но много ли в том проку? Он снова ускользнул от меня! Скоро он вернется к своим подлым делам и вновь начнет сосать кровь из моего народа точно пиявка.

— Это вряд ли. — Стараясь быть кратким, Марк в двух словах рассказал Вулгхашу о гибели князя-колдуна. Ему пришлось употребить все свое красноречие, чтобы убедить кагана в том, что Авшар не просто исчез, применив свою дьявольскую магию. Когда Вулгхаш наконец поверил Скавру, он соскочил с коня и обнял трибуна. Руки кагана были крепкими и мускулистыми, как у борца.

Битва уже практически закончилась. Лишь изредка можно было видеть небольшие группки сражающихся, но их становилось все меньше и меньше. Почти все воины Норгаза уже сдались в плен или были убиты.

Скавр огляделся, поискав глазами своих друзей. Он заметил стоявшего неподалеку Виридовикса. Даже покрытый пылью с головы до ног, кельт был заметен издалека из-за своих огненно-рыжих кудрей. Виридовикс как раз снимал с пленника украшенную золотой насечкой саблю и нож. В ответ на хриплый оклик трибуна он махнул рукой.

— Где ты пропадал? — осведомился Виридовикс, подтолкнув макуранца в ряды пленников. — А я-то думал, что нам опять предстоит поединок на друидских мечах. Клянусь, ты драпал бы от меня, как заяц!

В зеленых глазах Виридовикса прыгал веселый огонек. При виде Вулгхаша кельт удивленно вытаращился:

— А это еще что за тип с каменной рожей?

— Нам довелось встречаться, — холодно произнес каган, смерив Виридовикса уничтожающим взглядом. — Я помню твой длинный язык.

Кельт вспыхнул и схватился за трофейную саблю. Несколько солдат Вулгхаша зарычали, один из них направил на Виридовикса копье. Вулгхаш не сдвинулся с места, но напрягся, готовый к любой неожиданности.

Марк быстро сказал:

— Оставь его в покое. — И растолковал беспечному Виридовиксу, кто такой Вулгхаш и как завязалось знакомство кагана Йезда с римлянами. Вулгхашу же Марк рассказал о том, какую роль сыграл Виридовикс в гибели Авшара.

— Мы сражались с одним и тем же противником — не следует нам сейчас грызться друг с другом.

— Хорошо, — в один голос согласились оба, хотя и неохотно. А затем обменялись улыбками. Вулгхаш протянул руку. Виридовикс сунул за пояс саблю и пожал ладонь кагана. Это было не столько дружеским рукопожатием, сколько испытанием силы.

— Очень трогательно, — сухо произнес Туризин. Он сидел на спине своего серого жеребца с совершенно невозмутимым видом. Муха пролетела перед самым его лицом. Гавр косо взглянул на нее и отмахнулся. — О, наши жрецы с радостью благословят превращение побежденного врага в друга.

Императора невозможно было не узнать. Заходящее солнце ярко сверкало на его кирасе и золотом обруче на голове. Вулгхаш жадно облизал губы. За его спиной стояло много воинов…

— Мне достаточно бросить только одно слово, — пробормотал он, — и побежденным врагом будешь ты…

Брови Императора опустились, как штормовые облака.

— Кто этот наглый ублюдок? — осведомился Туризин у Скавра, сам того не зная, повторив слова Виридовикса.

Трибун ответил не сразу. Вместо этого он сердито сказал:

— Даст ли кто-нибудь мне наконец глоток воды?

Туризин моргнул. Виридовикс поспешно протянул трибуну флягу. В ней было вино, а не вода. Марк осушил ее одним глотком.

— Спасибо, — выдохнул Скавр, почувствовав себя намного легче. Теперь он снова был в состоянии разговаривать. Туризин едва сдерживал гнев. — Ваше Величество! Перед нами — благородный Вулгхаш, каган Йезда!

Туризин резко выпрямился в седле. Халогаи позади Императора внезапно насторожились, прекратив устало хлопать друг друга по спине, обмениваясь замечаниями по поводу битвы.

Скавр легко читал сейчас мысли Императора; Гавр думал о том же, о чем думал Вулгхаш за минуту до этого… Та же мысль мелькнула в голове трибуна там, в тронном зале Машиза… один быстрый удар, сейчас…

— Ты не выиграл бы свою битву, если бы не он, — быстро сказал Туризину Марк.

— Ну и что? — отозвался Туризин… но приказа своей гвардии не отдал.

Вулгхаш знал, о чем думает Гавр, не хуже, чем римлянин. Телохранители Вулгхаша были преданы ему, как халогаи — Туризину. Они следовали за каганом, когда тот был изгнанником в собственной стране, они прошли за ним сотни километров…

Вулгхаш приподнял булаву, однако это не было сигналом к атаке — всего лишь предупреждением.

— Один только шаг — и тебе не слишком долго ликовать под небесами. Даже если ты одолеешь меня — смерть будет уделом твоим!

— Оставь архаизмы Авшару, — фыркнул Туризин (каган говорил на старом видессианском диалекте). Император все еще оценивающе глядел на телохранителей кагана, словно прикидывая и взвешивая свои шансы.

— Авшара больше нет, — вмешался Марк. — Теперь некому вечно сталкивать Йезд и Видесс. Сможете ли вы оба найти возможность жить друг с другом в мире?

Вулгхаш и Гавр посмотрели на трибуна с удивлением — эта мысль ни одному из них не приходила в голову. Опасный, напряженный момент прошел.

Туризин усмехнулся:

— От этого белобрысого ублюдка можно услышать порой очень необычные идеи, — заметил Гавр Вулгхашу. — Возможно, в этом что-то есть.

— Возможно, — согласился Вулгхаш и повернулся спиной к Императору, чтобы сменить лошадь. Вскочив в седло, он продолжал: — Мы станем на ночь лагерем здесь. Если к утру нас не атакуют, мы не начнем новой войны.

— Договорились. — Туризин заговорил тоном человека, принявшего внезапное решение. — А утром я пошлю кого-нибудь с щитом парламентера — договориться об условиях перемирия. Если мы не добьемся в этом успеха… — Он оборвал фразу.

И снова трибун легко прочитал его мысли. Для Вулгхаша это также не составило труда. Он кисло усмехнулся.

— Ты попытаешься вырвать мне кишки, — заключил каган.

Туризин засмеялся. По крайней мере, сейчас перед ним стоял человек, который понимал его. Каган указал рукой на Скавра:

— Я хочу, чтобы утром ко мне явился для переговоров он — и больше никто… А, нет! Пусть с ним придет и его друг — тот суровый плотный старик. Если этот скользкий пройдоха начнет лгать, я увижу это по глазам его друга. Похоже, старик лгать не обучен — в отличие от Скавра!

История, сочиненная трибуном в Машизе, оказывается, не забыта. Похоже, Вулгхаш злопамятен.

— Но почему ты выбрал для переговоров именно этих двоих? — спросил Император, отнюдь не обрадованный требованием кагана. — У меня имеются настоящие, опытные дипломаты…

— … которые всосали скуку с молоком своей матери, которая тоже была бюрократом, — прервал его Вулгхаш. — У меня нет времени слушать болтовню твоих придворных чиновников. Кроме того, эти двое спасли меня. Это они дали мне возможность свободно уйти из военного лагеря своих друзей — а между тем они отлично знали, кто я такой. Я доверяю им… гм… до определенной степени. Во всяком случае, я знаю, что они меня не предадут. — Он метнул на Туризина острый взгляд. — А ты что, считаешь иначе?

Это был откровенный вызов, и Туризин сдался:

— Пусть будет так, как ты хочешь. — И не желая быть несправедливым, добавил: — В конце концов, они честно послужили Видессу, как и этот чужеземец. — Гавр кивнул в сторону Виридовикса. — То, что он помог избавить наш мир от Авшара, перевешивает все его тайные делишки… о которых я подозреваю.

Кельт держался на удивление тихо с того мгновения, как Император приблизился к Вулгхашу и его свите. Похоже, Виридовикс не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Теперь же он наконец окончательно убедился в том, что Туризин не держит на него зла. Виридовикс засветился своей неотразимой улыбкой и с облегчением сказал:

— Благодарю за доброту, государь. Ты — истинный воин!

— Возможно. Кроме того, я истинный, еле живой от усталости мешок дерьма!

Туризин повернулся к Скавру:

— Утром — ко мне. Получишь инструкции. А сейчас лично я собираюсь спать. Вы — как хотите…

— Слушаюсь, — сказал трибун, отдав честь.

Император кивнул, и Марк с Виридовиксом ушли. По пути они подобрали Горгида, умирающего от усталости — и после битвы, и после применения целительного искусства. Подождав, пока грек закончит лечить последнего из раненых халогаев, друзья помогли ему добраться до лагеря легионеров. Горгид спотыкался от страшного переутомления и бормотал бессвязные слова благодарности.

— Слушай, Скавр, что бы вы делали, если бы Гай Филипп в конце концов погиб? — спросил Виридовикс. — Это навек нарушило бы все твои планы?

— Фос, конечно же! — ответил Марк и сам удивился, поймав себя на клятве именем видессианского Доброго Бога. Но трибун действительно не мог представить себе Гая Филиппа убитым в битве. Ветеран казался вечным и несокрушимым. Но ведь он — человек, и человек смертный… Сердце Марка подпрыгнуло от радости, когда он услышал знакомый хриплый голос:

— В четкую линию, вы, ленивые олухи! Вы что, думаете, что это вам какой-нибудь сраный пикник? Подумаешь — битва закончилась! Стоять прямо! Боги уже блюют, видя ваш корявый строй!

Горгид слегка оживился.

— Некоторые вещи не меняются никогда, — сказал он.

Сумерки уже сгущались. Римлянин, грек и кельт чуть было не опрокинули Гая Филиппа, когда он наконец узнал их. Высвободившись, он тут же закричал солдатам:

— А теперь — приветствуем нашего трибуна! Он побил эту суку Авшара!

Громкие крики вырвались из сотен легионерских глоток.

— Мне это нравится! — возмутился Виридовикс. — А я что, ни при чем?

Марк положил руку ему на плечо:

— Мы оба знаем правду.

Как оказалось, Гай Филипп был того же мнения. Он подошел к кельту и, слегка смущаясь, проговорил:

— Надеюсь, ты понимаешь, это — для наших солдат. Все бы рухнуло, если бы ты не поддержал план Скавра своим мечом.

— Слыхал я эти сказки, — отозвался кельт. Виридовикс пытался говорить ворчливым тоном. Но ему стало немного легче, когда он услышал извинение из уст старшего центуриона — редкий, кстати, случай. Обычно Гай Филипп не считал нужным извиняться за свои поступки.

Казалось, легионеры оставляли лагерь не нынешним утром, а несколько недель назад. Легионеры понесли большие потери, огромные бреши зияли в их рядах. Скавр оплакивал каждое римское лицо, которого он никогда уже больше не увидит.

Пинарий — легионер, который остановил Марка и его друзей в лагере, когда те вернулись в Аморион, — был мертв, как и его брат, лежавший рядом с ним… И много-много других.

Секст Муниций ковылял, опираясь на палку; его правая нога была крепко перевязана, лицо побледнело. Марк видел за свою жизнь больше ранений, чем ему хотелось бы помнить. Трибун не был уверен, что молодой римлянин сможет когда-нибудь ходить, не хромая. Возможно, Горгид сумеет исцелить его своим искусством.

И все же Муницию повезло куда больше, чем многим другим. Тяжелее всего пришлось васпураканам. Они пострадали сильнее, чем римляне, поскольку были менее искусны в пехотной тактике боя.

Скавр почувствовал укол боли, когда проходил мимо лежавшего на носилках Фостия Апокавка; левая рука видессианина была забинтована, он был без сознания. Горгид склонился над ним.

— Несколько дней хорошего ухода, и он встанет на ноги, — сказал врач, и Марк облегченно вздохнул: Апокавк стал его хорошим другом и почти таким же римлянином, как он сам и его италийцы.

Даже суровые черты старшего центуриона смягчились, когда он взглянул на Апокавка.

— Этот парень дрался сегодня, как лев, — сказал он. — Центурион его манипулы был убит, и он фактически взял на себя команду. Кстати, неплохо с этим справлялся. Думаю, — добавил Гай Филипп, — это звание можно будет за ним и оставить. Он его заслужил, и из него выйдет хороший офицер.

Гагик Багратони хромал — его рана была похожа на ту, что получил Муниций. Два «принца» несли на носилках Месропа Анхогхина. К счастью, он был без сознания — липкое красное пятно расплывалось на повязках, которыми был обмотан его живот.

Багратони мрачно кивнул Скавру.

— Мы разбили их, — сказал он; это были единственные слова, сорвавшиеся с губ накхарара. Победа досталась слишком дорогой ценой, чтобы плясать от радости.

Проходя мимо Луция Ворена и Тита Пулиона, Марк улыбнулся — друзья пылко спорили о том, кто сегодня лучше дрался. Голова Ворена была обмотана повязкой — последствие скользнувшей по виску стрелы, но в остальном оба друга были целы и невредимы.

Легионеры возвращались в лагерь. Лаон Пакимер привел остаток своего отряда к римскому палисаду.

— Можно нам стать с вами? — спросил он Марка. Затем Пакимер перевел взгляд со своих солдат на римлян и грустно покачал головой: — Здесь достаточно места для всех нас.

— Увы, это правда, — отозвался Марк. — Конечно, идите к нам.

Он приказал, чтобы крепкий римский отряд проследил за пленниками, и, спотыкаясь, пробрался в палатку. Трибун начал снимать с себя доспехи, но так устал, что заснул, оставив на себе пояс с мечом и поножи.

* * *

Увидев Гая Филиппа с белым щитом парламентера на копье, Пикридий Гуделин иронически приподнял бровь:

— Сначала Скавр отнимает у меня мои обязанности, а теперь еще и ты?

Ветеран хмыкнул:

— Да забери их себе, коли хочешь. Вот уж кем я никогда не был, так это дипломатом. Была бы охота летать с оливковой веткой в клювике…

— Вини свое честное, открытое лицо, — усмехнулся Гуделин.

Физиономия бюрократа приняла изначальный холеный вид. Он подстриг волосы, подровнял бороду и сменил аршаумскую одежду на зеленый шелковый, украшенный серебряным позументом халат с короткими рукавами. Однако теперь Гуделин не без важности носил на поясе саблю и время от времени горделиво косился на рану от стрелы, попавшей в левую руку.

Гуделин был чиновником до мозга костей, что правда, то правда, но весь вчерашний день он провел в гуще сражения и бился наравне со всеми.

— Давайте закончим это дело, — сказал Марк, подняв парламентерский щит. Голова его еще гудела от многочисленных наставлений Туризина. Настойчивее всего Император требовал добиться договоренности о перемирии — и как можно скорее.

Несколько халогаев и видессиан отсалютовали трибуну, когда он выходил из имперского лагеря. Они знали, что он сделал для всех. Однако Провк Марзофл по-прежнему оставался самим собой и потому повернулся к нему спиной.

Марк вздохнул:

— Я знаю, плохо желать гибели тому, кто сражается на твоей стороне, но…

— Почему? — спросил Гай Филипп. — Этот хлыщ — враг похуже целого клана йездов.

Стервятники и воронье, хлопая крыльями, поднимались в воздух, недовольно каркая, пока римляне шли по полю битвы. Волки, дикие собаки и лисицы разбегались с их пути. Мухи роились над грудами трупов. Многие тела уже стали раздуваться под палящим солнцем.

Часовые-макуранцы, явно ожидавшие Скавра и Гая Филиппа, проводили их к Вулгхашу. По пути к шатру кагана они провели римлян по всему лагерю, разбитому еще в большем беспорядке, чем тот, который они покинули незадолго до этого.

Трибун резко задержал дыхание, когда они приблизились наконец к шатру кагана. Перед ним стоял длинный ряд копий с насаженными на них головами. Их насчитывалось около шестидесяти. На некоторых еще оставались позолоченные или серебряные шлемы высших офицеров.

— Что-то не вижу среди них Табари, — сказал Марк.

— А-а, ты тоже искал его? Что ж, будем надеяться, что у него хватило ума и везения оставаться в Машизе.

Одна голова, казалось, пыталась все еще что-то сказать. Скавр со страхом подумал, что, возможно, мысли человека бродили в голове еще две-три секунды после того, как шею перерубил топор палача.

Гай Филипп, однако, думал совершенно об ином:

— Интересно бы узнать, почему нам не показали пленных. Кажется, теперь я знаю почему. Укоротив на голову наиболее опасных солдат и офицеров, Вулгхаш загнал всех прочих в свою армию, чтобы пополнить ее ряды.

Марк с силой ударил себя кулаком по бедру, раздраженный, что сам не смог прийти к такому очевидному выводу. Это полностью совпадало со всем тем, что он знал о Вулгхаше и его жестоком, прямолинейном характере. Следуя той же цепочке логических умозаключений, трибун сказал:

— Тогда он, вероятно, попытается также взять под свою власть разбитые отряды йездов.

Едва он успел произнести эти слова, как около двадцати кочевников подъехали к римлянам на лошадях. Они яростно зарычали, узнав вооружение и доспехи легионеров.

Марк тоже нахмурился:

— Полагаю, этих людей нам показали тоже не случайно.

— А это — как раз то, чего опасается Гавр.

Проводники парламентеров исчезли в шатре Вулгхуша, а затем, улучив момент, снова появились снаружи и поманили римлян войти. Один из макуранцев отогнул войлок в сторону, чтобы гости могли пройти в шатер.

Там не было и следа царской роскоши. Внутреннее убранство шатра состояло из странной смеси макуранской вычурности и неприхотливой простоты йездов. Скорее всего, каган поспешно собрал то, что оказалось у него под рукой, предположил Марк. Единственное исключение составляло большое количество приспособлений для магии — книги заклинаний, разнообразная коллекция ножей, рукоятки которых были обтянуты чьей-то кожей, и другие странные вещи; все это было небрежно свалено в углу палатки.

Вулгхаш заметил взгляд трибуна.

— Бесполезные приготовления, как выяснилось, — заметил он.

— Вроде того представления, которое ты показал нам возле шатра? — вежливо осведомился Марк.

Но каган оставался невозмутимым.

— Вы увидели именно то, что я намеревался вам показать. Я не настолько слаб, как думает Гавр, и с каждым часом становлюсь все сильнее.

— Несомненно, — кивнул Гай Филипп. Они со Скавром решили, что лучше всего будет, если ультиматум Туризина произнесет старший центурион. — Именно поэтому Император дает тебе три дня, чтобы ты начал отходить в Йезд. После истечения трехдневного срока перемирие считается законченным, и Гавр атакует тебя без предупреждения.

Прямота и резкость старшего центуриона заставили Вулгхаша гневно раздуть ноздри.

— Он так говорит? Он осмелился? — закричал каган. — Если у него такое представление о «переговорах», то пусть приходит сюда сегодня же! Я поболтаю с ним на единственном языке, который он понимает. — Каган до половины вынул из ножен саблю.

— Ты проиграешь, — сказал Марк. — Мы выстояли (правда, с трудом, должен признать) против всей армии Авшара, а у тебя осталось лишь ее ядро. Мы опрокинем тебя. Почему бы тебе не уйти домой? Это — не твоя земля. Она никогда тебе не принадлежала. Теперь у тебя снова есть трон. Йезд снова принадлежит тебе. Что еще тебе нужно?

Каган выглядел таким мрачным, что Марк опасался: он не сумеет сдержать ярости. Беда в том, что Вулгхаш так же одержим стремлением завоевать Видесс, как сам Авшар. Вулгхаша, вероятно, сжигает ярость. Вместо того чтобы одолеть князя-колдуна, он сумел спасти видессианскую армию.

Но Вулгхаш был правителем Йезда в течение многих лет. Он хорошо знал, что такое реальное положение дел. Туризин не хвастался, когда говорил, что может устроить его армии настоящую резню, если захочет.

В течение целой минуты Вулгхаш только тяжело дышал, не желая говорить. Но в конце концов выпалил:

— Есть ли у Гавра еще… м-м… какие-нибудь… просьбы ко мне?

И снова ему ответил Гай Филипп:

— Только одна. Так как кочевники много лет пробирались в Видесс без его дозволения, он говорит тебе: прикажи им вернуться в Йезд и впредь оставаться там.

Скавр ждал, что Вулгхаш снова взорвется гневом. Но вместо этого каган откинул голову назад и громко рассмеялся прямо римлянам в лицо.

— С тем же успехом он мог бы приказать мне посадить ветер в мешок и удержать его в небе. Кочевники в Видессе не подчиняются ни мне, ни любому другому. Они идут туда, куда им вздумается. Я не могу заставить их поступать так или иначе.

Трибун знал, что именно таким и будет ответ кагана. На это у Марка не было заготовлено подходящего возражения. Вулгхаш продолжал:

— Да я и не стал бы им ничего приказывать, даже если бы смог заставить их повиноваться. Хотя по крови мы из одного народа, мне мало до них дела. Мне они нужны лишь как воины — и то нечасто. Ты сам видел, кто поддерживает меня. Макуранцы! Цивилизованные люди! Кочевники порождают усобицы и войны везде, где появляются. Они грабят, убивают мирных жителей, уничтожают поля, наносят ущерб торговле, опустошают города и мою казну. Когда некоторые из клановых вождей откочевали в Империю, я с радостью помог им и послал им вслед еще больше кочевников. И пес с ними, скажу я вам. Если бы они ушли все, это облегчило бы мое правление.

Марку внезапно подумалось о том, как римляне завоевали Грецию. Захватчики переняли от эллинов их высокое искусство, великолепную литературу, обычаи, философию. В этом отношении Вулгхаш был подобен римлянам. Его собственный народ, йезды, принадлежал к варварским племенам, но сам каган быстро перенимал более высокую культуру древней макуранской цивилизации с фанатизмом новообращенного.

У Вулгхаша имелась еще одна причина неприязненно относиться к народу, из которого он вышел. Его пальцы сжались в кулак. Гневно расхаживая взад-вперед по циновкам, в ночное время служившим ему постелью, каган проговорил:

— Йезды предпочли видеть своим господином Авшара, а не меня. Они следовали за ним, как бараны! Они боготворили его!

Мысль об этом все еще жжет кагана, подумал Скавр.

— Дело не только в магии. Авшар и йезды не уступят друг другу в кровожадности. Поскольку вы служите Гавру, то передайте ему: пусть делает с кочевниками на своей земле что пожелает. Мне они не нужны! — После этой вспышки стало ясно, что больше дискутировать особенно не о чем.

— Мы доставим твои слова Его Величеству Императору, — обещал Марк официальным тоном. — И доложим ему о твоей решительности в этом вопросе.

— Если поглядеть на вещи твоими глазами, то и винить-то тебя, оказывается, не в чем, — добавил Гай Филипп.

Вулгхаш хлопнул его по плечу в знак благодарности.

— Я сказал Гавру прямо в лицо, что ты — честный человек.

— Это меня не остановит, если через три дня потребуется тебя зарубить, — твердо сказал ветеран. — Как и твои макуранцы, я хорошо знаю, на чьей я стороне.

— Пусть будет так, — кивнул каган.

* * *

— Он отказался приказать кочевникам покинуть Видесс? — переспросил Туризин.

— Да, — ответил Скавр. — Он делает вид, что знать их не знает. Мне кажется, он ненавидит их даже больше, чем ты. И по справедливости, — добавил Марк.

При этих словах Император возвел глаза к небу.

Марк продолжал:

— Я не вижу, что он может с ними сделать. Явлак и другие вожди кланов подчиняются только сами себе и живут по своим законом. Приказы Вулгхаша нужны им не больше чем твои. Я думаю, у него действительно нет власти заставить их подчиниться.

— Знаю, — спокойно произнес Гавр. Если он и был разгневан отказом Вулгхаша выполнить его требование, то хорошо скрывал свои чувства. Но в действительности он был очень доволен, точно хитрая лисица, которой удалась какая-то уловка. — Мне нужно было, чтобы он своими устами отрекся от этих людей.

Марк легонько дернул себя за ухо, не совсем понимая, что имеет в виду Император. Гай Филипп еле заметно пожал плечами.

— Да так, пустяки, — сказал Туризин. — Зайди ко мне завтра утром, прежде чем отправишься к кагану и вновь начнешь с ним торговаться. Мне нужно переговорить еще кое с кем.

Похоже, Туризин в хорошем настроении, подумал Марк. Римлянин поклонился и вышел. Туризин уже кричал своему слуге:

— Гликий! Живо сюда, черт бы тебя побрал! Приведи Марзофла и Арига. — Небольшая пауза. — Нет, ленивый олух, понятия не имею, где они. Немедленно найди их, иначе тебе придется искать другую работу.

* * *

Часовой-макуранец плюнул под ноги Скавру, когда трибун и Гай Филипп подошли к лагерю Вулгхаша. Трибун подумал, что сейчас на них нападут. Марк уже собирался бросить большой белый щит парламентера и потянуться за мечом.

— Я этого ожидал, — сказал Гай Филипп. Он также встал в боевую позицию. Скавр кивнул.

Но часовой, разрядив свою злость, надменно повернулся к ним спиной и пошел вперед, показывая римлянам дорогу к шатру кагана. На сей раз они направились прямо к шатру. Солдаты Вулгхаша потрясали кулаками, когда римляне проходили мимо. Кто-то бросил в них кусок навоза, который ударился в поднятый щит Гая Филиппа, запачкав белую краску.

Вулгхаш стоял у входа в палатку, разговаривая со своими телохранителями. Один из них указал пальцем на римлян. Каган издал глухой горловой звук, дернул подбородком, указывая на заляпанный навозом щит Гая Филиппа.

— Подходящий символ для нарушенного мира! — прорычал он.

— Насколько известно Туризину, мир еще сохраняется, — ответил Марк. — Или на тебя совершено нападение?

— По крайней мере, избавь меня от протестов невинного ягненка, — фыркнул Вулгхаш. — Скорее я поверю в то, что шлюха осталась девственницей! Тебе известно так же хорошо, как мне, что сделал Гавр в эту ночь. Он послал своих видессианских головорезов и этих отчаянных дикарей из Шаумкиила избивать йездов — тех, что остались в разбросанных лагерях. Несколько сотен погибли, никак не меньше.

— Я повторяю свой вопрос: атаковали ли тебя и твоих воинов здесь?

Монотонный голос Скавра заставил кагана резко поднять голову и взглянуть на него повнимательней.

— Нет. — Голос Вулгхаша внезапно стал очень настороженным.

— Тогда я повторю еще раз, что мир между тобой и Императором не нарушен. Ты же сам сказал нам вчера, что йезды тебе совершенно не нужны, что они тебе не подчиняются и что тебе наплевать на них. В таком случае Туризин имеет полное право поступать с ними так, как ему заблагорассудится. Или ты все же отвечаешь за них… в тех редких случаях, когда тебе выгодно?

Вулгхаш побагровел.

— Я говорил, — сказал он, отчеканивая каждое слово, — о йездах, которые уже находятся в Видессе.

— Так дело не пойдет, — вмешался Гай Филипп. — Именно ты вчера жаловался, что эти псы лизали сапоги Авшара вместо того, чтобы лизать твои. А сегодня ты желаешь заполучить их назад. Хорошо. Я так понимаю, йезды не были частью нашего договора. Что касается вот этого, — он бегло покосился на щит парламентера, — то твой солдат бросил в него куском навоза.

Марк перебил Гая Филиппа:

— Туризин мог атаковать ночью вместо йездов тебя, но он этого не сделал. Он не собирается уничтожать твою армию и тебя…

— … потому что это будет ему слишком дорого стоить!

— Вполне возможно. Но тебе это будет стоить куда дороже. Туризин сейчас сильнее. И так как он сильнее, он собирается прогнать тебя отсюда. Предупреждаю, он более чем серьезен. Если послезавтра он не увидит, как ты покидаешь земли Видесса, он бросит на тебя все, что у него осталось, всю свою армию. Кроме того, к нам идут свежие войска из Гарсавры.

Последнее было чистейшим блефом, но Туризин подготовил для него почву, прошлой ночью соорудив и запалив сотни костров.

Вулгхаш прикусил губу, внимательно глядя на Гая Филиппа. Но лицо старшего центуриона оставалось невозмутимым. Да, каган слегка ошибся, оценивая непогрешимую честность старого римлянина. В обычной жизни Гай Филипп действительно всегда говорил то, что думал, но даже табун из пятидесяти лошадей не смог бы вытоптать из него военную хитрость.

Трибун сказал:

— Я искренне хотел бы, чтобы мы были друзьями. И как друг, должен сказать: сейчас тебе лучше всего уйти. Тебе не одолеть здесь Туризина. Кроме того, ты должен восстановить свою власть в Йезде.

— Не думаю, что мы когда-нибудь станем друзьями. От нашего желания тут ничего не зависит, — твердо проговорил каган. — А, будь все проклято! Боюсь, ты прав. Однако я еще не покончил свои счеты с Видессом. Защищай Видесс, если хочешь, но Империя стара, потрепана и обессилена. Один хороший толчок и…

— Я уже слыхивал такие речи от намдалени, но мы пережили их.

Скавр снова вспомнил об авантюристе Драксе, о горячем, вспыльчивом Сотэрике. Мысль о брате Хелвис принесла и горькую память о ней. Она презирала Марка за то, что он включал в понятие «мы» Империю и видессиан. Но Скавр был уверен в правильности своего выбора.

Однако Вулгхаш был не из тех, кто сдается без боя.

— Империя падет — если не на моем веку, то в правление моего сына.

— Кобин! Как он? — спросил Марк, вспомнив его имя — каган упоминал о своем сыне во дворце, в Машизе.

— Жив и в полном здравии, как я слышал, — ворчливо отозвался Вулгхаш. Но глаза его сузились, и левая бровь едва заметно поднялась. Трибун понял, что задел чувствительную струнку в душе кагана, и знал — это ему в плюс. Улыбка Вулгхаша была мрачноватой.

— Наемные убийцы, которых подослал Авшар, плохо проделали свою работу. Он нашел не самых лучших головорезов. Вероятно, Авшар считал, что Кобин не стоит большого беспокойства.

— Я рад, что он просчитался.

— Я тоже, — заметил каган. — Мой сын — славный парень.

— Все это очень мило, но из болтовни не вырастет ячмень, — вмешался Гай Филипп, возвращая собеседников к основной теме разговора. — Так как насчет отступления?

Вулгхаш хмыкнул. Прямота ветерана пришлась ему по душе, и он ответил сразу же:

— Будь у меня выбор, я бы сразился с Туризином. Но сейчас право выбирать принадлежит не мне. Поэтому… я отступлю. — Он сплюнул, точно эти слова отдавали во рту горечью.

Скавр не мог сдержать тихий вздох облегчения.

— Император поклялся, что не станет досаждать тебе рейдами, если ты отступишь без боя.

— Очень мило с его стороны, — пробормотал Вулгхаш. Неожиданно он посмотрел на римлян так, будто видит их впервые и удивляется: это, мол, кто еще такие? — Вы добились своего? — неприветливо и отчужденно осведомился каган. — В таком случае убирайтесь.

По пути в имперский лагерь Гай Филипп мрачно сказал:

— Не знаю, как тебе, но мне осточертело слушать, как он говорит мне «убирайся». Пусть кто-нибудь еще попробует меня послать — быстро узнает, что такое бегать далеко и надолго.

— Тебе никогда не стать дипломатом, — сказал Марк.

— Чему я очень рад.

Тем же вечером, выслушав подробный доклад римлян о переговорах с Вулгхашем, Пикридий Гуделин не согласился с мнением трибуна.

— Вы добились определенных успехов. Думаю, вам есть, чем гордиться, — сказал он Марку. — Для новичков и дилетантов в дипломатии вы справились почти блестяще. Туризин, конечно, недоволен. Наш воинственный владыка лишился превосходной возможности устроить Вулгхашу бойню. Блистательный наследник Царя Царей недоволен тоже, ибо вынужден отступить и вернуться в Йезд. И в конце концов, что такое дипломатия… — Гуделин выдержал паузу, дабы завершить парадоксальный афоризм с большим эффектом: —… как не искусство оставлять всех неудовлетворенными?

* * *

Вулгхаш угрюмо отступил на запад. Гавр послал ему вслед отряд видессианских конников, желая убедиться в том, что йезды и в самом деле отступают. Император действовал так, как в свое время Шенута, когда аршаумы проходили по его территории.

Через несколько дней, когда наконец стало ясно, что каган не лукавит. Гай Филипп ошеломил Марка, попросив у него разрешения отлучиться ненадолго из легиона. Сколько Марк знал старшего центуриона, это была первая просьба такого рода.

— Ну конечно, о чем разговор, — тут же сказал ему Марк. — Ты не будешь возражать, если я спрошу у тебя о причине отлучки?

Ветеран, обычно такой прямолинейный, на этот раз выглядел растерянно. Он явно не собирался ничего выкладывать.

— Да я тут подумываю одолжить лошадку у хатришей и немного прогуляться. Посмотрю достопримечательности, так сказать.

— Достопримечательности? — Марк ошарашенно уставился на своего друга. Скавр не мог бы представить себе человека, менее подходящего для роли праздного и любопытного зеваки, чем Гай Филипп. — Но что интересного, во имя всех богов, можно увидеть в этой голой степи?

— Ну… например, места, где мы уже побывали раньше, — уклончиво ответил старший центурион. Он переминался с ноги на ногу, как маленький мальчик, которому приспичило в туалет. — Я мог бы побывать, к примеру, в Аптосе…

— Да что ты потерял в этой дыре… — начал было Марк и тут же прикусил язык. Известное дело — что. А вдова Форкия? Если Гай Филипп в конце концов решился ухаживать за Нерсе Форкайной, это его личное дело.

Трибун сказал ему только одно:

— Береги себя. По дорогам еще бродит немало йездов.

— Беглецов я не боюсь, но по этим землям прошла армия Авшара — вот что меня беспокоит.

Ветеран выступил в путь через два часа, неловко сидя в седле одолженной у Пакимера лошади, однако стараясь выглядеть уверенно — как во всем, что он делал.

— Поехал за своей милой, а? — заметил Виридовикс, наблюдая за тем, как римлянин едет мимо могильщиков, занятых своим грустным делом.

— Да. Хотя я сомневаюсь, чтобы он признался в этом даже себе самому.

Вместо того чтобы посмеяться над центурионом, Виридовикс тяжело вздохнул:

— Надеюсь, он найдет ее живой и невредимой и привезет сюда. Даже такой старый чурбан заслужил немного счастья.

Горгид проговорил по-гречески, и Марк перевел его слова Виридовиксу:

— «Никого не зови счастливым прежде его смерти».

Грек добавил не без яда:

— То, что предмет чьего-то обожания находится рядом, еще не гарантирует счастья, смею тебя заверить.

Трибун и кельт сделали вид, что не расслышали. После битвы Ракио заехал в лагерь легионеров лишь на несколько минут — забрать свои пожитки, оружие и доспехи. Ирмидо ушел со своим новым другом-намдалени, не сказав Горгиду даже слова на прощание.

— А, нечего тут стоять с унылым видом и жалеть меня, — резко бросил Горид. — Я ведь с самого начала знал, что он пустой человек. Впрочем, надо отдать ему должное, он другим и не прикидывался. «Верность — это для женщин…» Моя гордость не пострадала, чего не скажешь о сердце, но это-то я как раз переживу. Лучше уж так, чем терзаться долгой печалью по верной, невозвратно погибшей любви…

На несколько мгновений все трое погрузились в свои думы. Горгид вспоминал Квинта Глабрио, Виридовикс — свою Сейрем, а Марк думал о Хелвис.

Именно мысль о том, что он может потерять вторую любовь так же страшно, как потерял первую, сдержала первый порыв Марка — побежать к Туризину и потребовать, чтобы тот выполнил условие их сделки. Раны, полученные в битве, уже заживали. Но когда Скавр случайно коснулся другой раны — той, что нанесла ему Хелвис, — душа заныла так, словно все случилось только вчера. Марк понял, что смертельно боится пережить новую утрату.

И что теперь делать? Зарыться куда-нибудь поглубже в песок, под камень? Закрыться раковиной, как улитка? Так и просидеть, съежившись, из одного только опасения вымокнуть под новым дождем?

Ответ на этот вопрос пришел из глубины его души — тихий, но очень твердый.

Нет.

* * *

Телохранители-халогаи, стоявшие у шатра Императора, уже привыкли к тому, что трибун то и дело испрашивает аудиенции у их повелителя. Они отсалютовали Марку, ударив сжатыми кулаками по груди. Один из них нырнул в шатер, чтобы узнать, как долго придется ждать Скавру.

— Скоро ты увидишь Его Величество, — обещал он, появляясь снова.

Но в действительности прошло почти полчаса. Марк поболтал за это время с халогаями, рассказал им пару-другую историй, выслушал в ответ еще с десяток… Напряженное ожидание стянуло желудок, как скверный обед.

Гликий высунул голову из шатра и огляделся, моргая от яркого солнечного света. Увидев наконец римлянина, он произнес:

— Автократор желает видеть тебя сейчас.

Скавр двинулся вперед на ватных ногах. Туризин поднял голову. Он сидел над грудой пергаментов — ненавистная для Гавра работа. Теперь, когда враги Видесса были усмирены (по крайней мере, на время), Туризину пришлось снова вернуться к административным и финансовым делам.

Император сдвинул стопку документов на край стола и вздохнул с явным облегчением.

— Ну, что тебе нужно? — спросил он ровным тоном.

— Вероятно… — начал было Марк и ужаснулся сам себе.

Первое же слово прозвучало нервным кашлем, сухим и коротким. Марк собрался с духом и попытался снова начать разговор:

— Вероятно, будет лучше, если мы поговорим, как говорится, под розой.

Гавр нахмурился. Трибун покраснел, сообразив, что буквально перевел незнакомое видессианину латинское выражение. Он разъяснил смысл этих слов.

— Под розой, говоришь? Мне это, пожалуй, нравится, — произнес Император. Он отослал Гликия и снова повернулся к Скавру; на этот раз выражение его лица было выжидательным. — Итак? — быстро сказал он, скрестив руки на груди.

Даже в простой льняной тунике и широких шерстяных штанах Император излучал властность. Он сидел на троне Видесса уже три года и многому научился за это время. Марк ощущал его силу, хотя на республиканца-римлянина она давила и вполовину не так тяжко, как на любого видессианина.

Скавр глубоко вздохнул и вдруг, словно желая одолеть свою неуверенность, сломя голову бросился вперед:

— Мы договаривались в Видессе о том, что после уничтожения Земарка ты будешь считать меня женихом своей племянницы — если, конечно, Алипия не против.

— Разве у нас был такой договор? — лениво переспросил Туризин, скрестив пальцы и щурясь. — Насколько я помню, при этом разговоре не было никаких свидетелей.

— Ты хорошо знаешь, что сделка была заключена! — выкрикнул трибун. Он был сбит с толку и почти не владел собой. Вот уж чего он не ожидал от Гавра — так это того, что тот вздумает отказаться от собственных слов. — Фос слышал твои слова, если их не слышал никто другой.

— Ты не многого добьешься у меня, упоминая имя Доброго Бога. Я отлично знаю, что ты язычник, — усмехнулся Туризин и добавил задумчиво: — Если быть справедливым, то следует признать: ты никогда и не пользовался этой уловкой. Или ты сейчас скажешь мне, упрямец, что все-таки решил принять истинную веру Фоса?

Непримиримые разногласия между различными ответвлениями веры Фоса, не говоря уж о многочисленных сектах, все еще представлялись Марку безумием. Он не имел ни малейшего понятия о том, как выбрать истинную веру (если таковая вообще существовала) из клубка этой грызущейся стаи. Но он не мог не признать: полностью игнорировать веру Видесса больше нельзя.

— Возможно, и так, — сказал в конце концов Марк. Это был наиболее честный ответ, какой он мог сейчас дать Туризину.

— Хм. Насколько я знаю, любой на твоем месте сейчас принялся бы размахивать иконами и распевать церковные гимны.

Трибун пожал плечами.

— Хм, — повторил Император и подергал себя за бороду. — Ты не стараешься облегчить мне задачу? — Он коротко рассмеялся. — Интересно, в который раз я говорю тебе это, римлянин? — Туризин усмехнулся и хитро прищурился, как будто они с Марком были заговорщиками.

Скавр снова пожал плечами. Император погружался в странное угрожающе-игривое настроение, которое Марк так часто у него видел.

Трибун знал, что сейчас любой ответ будет неправильным. Он отчаянно искал доводы, чтобы доказать: его женитьба на Алипии не несет в себе угрозы императорской власти. Но нужные слова не приходили на ум. Поэтому Марк просто стоял, не шевелясь и не произнося ни слова.

Гавр с силой ударил кулаком по столу. Бумаги подскочили. Один из пергаментов упал на пол. Туризин наклонился, подбирая документ, и проговорил из-под стола приглушенным голосом:

— Ладно, хрен с тобой. Иди спроси мою племянницу, хочет ли она выйти за тебя замуж.

Как раз в этот миг Марк сломался. Он торопливо и глупо забормотал:

— Ты должен знать, что, как чужеземец, я никогда не буду представлять угрозу твоему трону, поскольку видессиане никогда не примут… — Скавр почти закончил фразу, прежде чем осознал только что сказанное Туризином. — Спросить… ее… о чем? — прошептал Марк.

Хотя Автократор и не давал ему позволения сесть, трибун обессиленно опустился на стул. Ему было все равно, он мог бы сесть и на пол. Ноги больше не держали его.

Положив свиток на стол, Туризин рявкнул:

— Я ведь только что сказал, не так ли? После Земарка!.. После Авшара… Авшара!!! После заключенного благодаря тебе перемирия с Иездом!.. Как я могу отказать тебе? Кроме того… — Туризин снова стал серьезным. — Ты ведь немного меня знаешь. Я всегда держу свое слово.

Трибун слабо закричал:

— Так ты притворялся? Ты нарочно меня мучил? Все это время ты собирался сказать мне «да»?

Хитрая усмешка появилась на лице Туризина:

— Ну а если это и так?

— Ах ты, ублюдок!..

— Это кто тут ублюдок?! Ты, косоглазая ошибка повитухи?! — заорал в ответ Туризин.

Оба расхохотались; Марк в основном от облегчения. Император нашел глиняный кувшин вина и встряхнул его, чтобы узнать, много ли осталось. Туризин снял пробку, хлебнул и передал кувшин Скавру.

Пока трибун жадно глотал вино, Туризин лукаво спросил:

— Признайся, ты ведь умер бы на месте, если бы я сразу сказал тебе правду?

Марк попытался было что-то ответить, но поперхнулся и отчаянно закашлялся, расплескивая и разбрызгивая вино во все стороны. Туризин от души хлопнул его по спине.

— Спасибо, — просипел трибун. Он встал и горячо пожал руку Туризина, которая была такой же крепкой и мозолистой, как и его собственная. — Умер на месте, говоришь? — переспросил он. — Да уж, это был первый случай, когда ты не пожалел бы и фальшивого медяка за мое здоровье.

— В таком случае, вот тебе на здоровье правда, — сказал Гавр, ничуть не смущенный тем, что его поймали на коварстве. — По правде говоря, я наслаждался каждым мгновением нашего разговора. Ну как, лучше тебе от такого признания?

Марк отпил еще глоток вина, на этот раз удачно.

— Ничто, — сказал он, — не может заставить меня чувствовать себя лучше.

* * *

Видессианская армия сворачивала лагерь, готовясь к возвращению в столицу, а Гай Филипп еще не появлялся.

— Спокойно отправляйся себе в Видесс, — сказал Ариг Скавру. — Мои парни отыщут его, не беспокойся.

— Я сам его найду! Можешь поставить на нас, — проговорил Лаон Пакимер. Отряд хатришей уже выстроился позади своего командира. — Старый упрямец выйдет на нас, даже если мы будем стараться изо всех сил его не найти.

Хатриш ни за что не признался бы прямо, что старший центурион был ему дорог.

Марк седлал своего коня и подтягивал подпругу. Это занятие полностью поглощало трибуна, поэтому дружеский раздор между аршаумами и хаморами прошел почти мимо его сознания. Наконец Скавр прыгнул в седло и взглянул на Арига и Пакимера.

— Пора в путь, — просто сказал он.

Они поскакали по полю битвы. Разлагающиеся трупы коней и павших йездов больше не источали зловония — стервятники успели обглодать их до костей. Тут и там были видны свежие холмики — свидетельства братских могил погибших в битве имперских солдат. Сломанное оружие, разбитые щиты, доспехи и уздечки валялись по всему полю. Они начинали покрываться ржавчиной. Все, что представляло хоть какую-то ценность, было уже растащено.

Позади поискового отряда кто-то громко крикнул. Скавр обернулся и увидел, что к ним галопом скачет Виридовикс.

— Почему ты не сказал мне, что отправляешься на поиски старого пердуна? — возмутился кельт, нагнав трибуна. Озорство искрилось в его глазах. — Как забавно! Гай Филипп влюбился! Вот мы и увидим волка на капустной грядке.

— Может, и так. Но лично я бы поостерегся дразнить его, — посоветовал Марк.

Там, где располагались лагеря Авшара и Вулгхаша, остались явственные следы — отпечатки сапог и подков, кострища, места, где стояли шатры. Едва поравнявшись с брошенными бивуаками, разведчик хатришей вдруг гикнул и указал рукой.

Марк начал пристально вглядываться вперед, но глаза его были не настолько зоркими, чтобы заметить всадника, которого разглядел разведчик.

Этот всадник спешился и соскочил на землю. Поисковый отряд поспешил вперед, однако человек как сквозь землю провалился.

Только услышав, как аршаумы и хатриши наперебой выкликают его имя, Гай Филипп осторожно вышел из укрытия. Узнав Скавра, Виридовикса, Пакимера, старший центурион наконец опустил гладий.

— Что это вы тут все переполошились? — зарычал он. — Там, где я родился и вырос, не принято посылать целую армию, даже чтобы изловить братоубийцу.

— Я же не знал, что ты братоубийца, — невозмутимо отозвался Лаон Пакимер, вызвав гневный взор центуриона. — Тебе придется заплатить за эту лошадь, если с ней что-нибудь случится, — добавил хатриш; трое его солдат и двое аршаумов ловили коня Гая Филиппа.

Марк остановил поток грязных ругательств, хлынувший из уст старшего центуриона, и объяснил ему, почему они отправились на его поиски.

— Это, конечно, очень мило с вашей стороны. Да только рано или поздно я бы все равно появился здесь.

— Недурно хвастаешь, — заметил Ариг, чем вызвал у центуриона новую вспышку злости.

Скавр, однако, не думал, чтобы тот хвастался впустую. Если кто-нибудь вообще мог отправиться путешествовать в такое время в одиночку по западным территориям, так это Гай Филипп.

Исчерпав проклятия в адрес своих незваных спасителей, старший центурион уселся на лошадь и отправился в имперский лагерь. По дороге он тихонько ворчал об «идиотах, которым, похоже, нечем заняться».

Прерывая ворчание своего старшего офицера, Марк спросил:

— Ну что, сумел добраться до Аптоса?

— Я ведь говорил тебе, что собираюсь в Аптос!

— Ну, так и что там — в Аптосе?

— От города осталось совсем немного, — ответил Гай Филипп, нахмурившись. — Авшар прошелся по этим местам и разрушил город до основания. По правде сказать, там камня на камне не осталось. Однако крепость устояла, и Нерсе сумела спасти горожан, которые нашли там убежище. Многие успели уйти из города и укрыться на холмах… Если у этих людей будет мирная передышка, думаю, они отстроят свой Аптос заново.

— Нерсе, говоришь? Вот мы и подобрались к самому главному! — воскликнул Виридовикс.

Гай Филипп напрягся, на его окаменевшем лице проступила подозрительность. Марку хотелось дать кельту пинка. Вместо этого он беспомощно ждал, что сейчас Виридовикс выдаст какую-нибудь ядовитую шуточку. Нерсе! Единственная тема, где Гай Филипп был уязвим. Но Виридовикс, переживший боль утраты любимой, не собирался ранить центуриона. Он только и спросил:

— Теперь тебе, наверное, понадобятся свидетели на свадьбе, как Скавру?

Даже этот простой, дружеский вопрос угодил в больное место души Гая Филиппа.

— Нет, — глухо отозвался старший центурион и повернулся к Марку: — А тебе, говоришь, нужны свидетели? В конце концов добился своего! Надеюсь, позовешь меня на свадьбу.

— Я смертельно обижусь, если не придешь.

Улыбка Гая Филиппа была настолько искусственной, что трибун решился и мягко спросил:

— Она что — отказала тебе?

— Отказала? — Ветеран с удивлением воззрился на Марка. — Да нет же. Я же ей ничего не сказал.

Для Виридовикса это было уж слишком.

— Ты ей не сказал?! — взвыл он, хлопнув себя ладонью по лбу. — Ты что, с ума сошел? Ты мчался туда два сумасшедших дня, чуть было не угробился… — Кельт выдержал паузу, но мрачное выражение, застывшее на лице Гая Филиппа, не подтверждало и не опровергало его предположений. — И все ради того, чтобы выпить кружку-другую вина в ее доме и поинтересоваться, как она поживает? Какая потеря, парень, какая потеря! Будь я на твоем месте…

— Заткнись, — проговорил старший центурион. В его голосе звучал такой ледяной гнев, что болтливый кельт действительно замолчал. — Будь на моем месте ты, то, уж конечно, задурил бы ей голову и непрерывно занимался бы с ней любовью, пока не уехал. Что ж, у меня не настолько длинный язык. А что я могу ей предложить? Она — знатного рода, у нее есть земля и поместье. А я кто такой? Наемник! Все мое имущество — меч, кольчуга да щит. — Гай Филипп бросил взгляд на Пакимера. — Мне пришлось просить Лаона, чтобы он одолжил мне лошадь.

Виридовикс молча указал рукой на Скавра. Гай Филипп стал красным, как кирпич, но упрямо повторил:

— Он — это он, а я — это я.

Только угроза в глазах Гая Филиппа остановила Виридовикса от продолжения речи.

Самое печальное во всем этом, подумал Марк, заключается в том, что ветеран прав. Гай Филипп настолько врос корнями в свои привычки, что не знал, как изменить их, даже если бы и захотел.

— Ты добрался туда и вернулся обратно живым — это самое главное. — Марк кивнул Аригу. — Нам пора возвращаться.

— Тебе потребовалось довольно много времени, чтобы сообразить это, — фыркнул аршаум.

Как и Пакимер, Ариг ожидал окончания этого сентиментального разговора, скучая и раздражаясь, поскольку римляне и Виридовикс все еще предпочитали говорить между собой по-латыни.

Некоторое время все ехали молча. Они были уже у самого лагеря, когда Гай Филипп произнес:

— А знаешь, рыжая образина, ты мне еще можешь понадобиться в этом деле. Возможно, когда-нибудь я снова заеду в Аптос и уж тогда поговорю с ней серьезно.

— Конечно, — утешительно сказал Виридовикс, но Марк уловил в его голосе грустные нотки.

Гаю Филиппу легко было строить планы насчет Аптоса, когда он двигался в противоположном направлении. Приступать к осуществлению этих замыслов — дело совершенно иное.

Туризин Гавр не знал о поисковом отряде. В лагере оставался теперь только маленький арьергард — гарнизон, призванный защищать брешь между холмами от налетов летучих отрядов йездов. Но основные силы имперской армии успели отойти совсем недалеко. Скавр видел отряды солдат сквозь облако пыли, вздымаемое их ногами.

— Догоним их! — крикнул Пакимер, пришпорив коня. — Первый, кто окажется у телег с провиантом, получит от каждого из нас по серебряной монете!

Он быстро ушел вперед, но аршаум опередил его прежде, чем тот успел договорить.

Несясь галопом среди смеющихся, кричащих во все горло людей, Марк знал, что проиграет. Но ему это было безразлично. Впереди лежал Аморион, а дальше — Видесс. Он возвращался домой.

ЭПИЛОГ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Прошлой ночью лил дождь. Вода все еще капала с тяжелых листьев, стекала потоками по дренажным трубам, но гроза уже миновала, и наутро в столице снова весело светило солнце. День обещал быть чистым и ясным — хотя стояла уже осень.

— Давно пора, — проговорил Марк, с облегчением глядя на яркое солнце и чистые, резкие тени. — Если бы нам снова пришлось все отложить, думаю, я взбесился бы.

Тасо Ван с размаху хлопнул его по плечу.

— Ну, ничего, ничего, — успокаивающе произнес он. — Люди имеют право на зрелище. Кому доставит удовольствие свадебная процессия, если, глазея, вымокнешь до нитки.

Жрец Нейп покачал пальцем под носом у дипломата-хатриша:

— Тасо, друг мой! У тебя довольно циничный взгляд на вещи. — Неип изо всех сил пытался говорить укоризненно, но его пухлое лицо, казалось, было создано для веселья, и жрец не смог удержаться от улыбки.

— Циничный взгляд на вещи? У меня? Отнюдь! Реалистичный — не более того. — Ван принял вид человека, достоинство которого глубоко уязвлено. — Ежели хочешь увидеть цинизм, то погляди хотя бы на этого прожженного циника. — Маленький хатриш указал на Скавра. — Интересно, почему он выбрал в свидетели тебя? Не для того ли, чтоб заполучить в свою причудливую компанию хотя бы одного видессианина?

— Чума на тебя, Тасо, — возмутился Марк, задетый. — Я выбрал Нейпа потому, что он — мой друг. Кроме того, вот там стоят Гуделин и Леймокер. И Скилицез тоже будет здесь, если сможет прийти. Они тоже имперцы!

В последней битве Скилицез получил несколько ран, но больше всего страдал от перелома колена — убитая лошадь рухнула прямо на него прежде, чем он успел соскочить с нее. Он едва ковылял, да и то опираясь на две трости.

И все же в лукавых насмешках Вана крылось зерно истины. Почти все собравшиеся сегодня в маленькой комнатке Большой Тронной палаты видессианами не являлись. Пестрая одежда придавала компании Скавра довольно любопытный вид.

Гай Филипп явился в полной боевой форме — от подбитых гвоздями римских солдатских сапог до украшенного жестким конским волосом центурионского шлема. Красный офицерский плащ ниспадал с его плеч. Марку оставалось только завидовать, припоминая все те ругательства, которыми ветеран осыпал какого-то незадачливого дворецкого, когда тот попытался было уговорить римлянина надеть церемониальную видессианскую одежду.

Виридовикс облачился в горящую на солнце кирасу. На нем красовались широкие видессианские штаны — неплохая замена более плотным брюкам, которые предпочитали кельты. Никакого головного убора он не носил, открывая на обозрение копну длинных, пышных рыжих волос. Виридовикс намывал их лимонной водой, пока они не встопорщились, как львиная грива.

— Пусть девочкам будет на что полюбоваться, — не без гордости пояснил он Горгиду.

В честь торжества грек облачился в традиционную одежду своего народа — хитон из белоснежной шерсти до колен. Скавр серьезно подозревал, что этот нехитрый наряд когда-то был одеялом.

— В таком тряпье ты и дня в степи не протянешь, — сказал греку Ариг. — У тебя все отмерзнет в первой же сильной метели, и ты запоешь сопрано не хуже любого евнуха.

Вождь аршаумов облачился в кожаные штаны, рубаху из тонкой замши и куртку из волчьей шкуры. На ногах у него были сапоги из сыромятной кожи. Марк радовался присутствию Арига на свадебной церемонии куда больше, чем сам вождь. Ариг рвался отплыть в Присту, чтобы как можно скорее вернуться в Шаумкиил, но шторма оборвали эти планы. Навигация по Видесскому морю прекратилась до весны.

Сенпат Свиодо перешучивался с Багратони на своем языке. Накхарар откинул голову назад и громко, раскатисто захохотал. Его шапка, сплетенная из прутьев — традиционный головной убор васпуракан, — свалилась на пол. Гагик наклонился, чтобы поднять ее. Это было не слишком разумно — рана на ноге накхарара еще не вполне зажила.

Красавец Сенпат, как всегда, нахлобучил свою треуголку с цветными лентами.

Нейп, разумеется, был одет в голубой плащ видессианских священнослужителей. Лаон Пакимер выбрал для себя на этот раз видессианскую одежду, но вряд ли такую, которая привела бы в восторг дворцовых евнухов — строгих блюстителей протокола. По причинам, известным только одному Пакимеру, он облачился в одеяния члена уличной шайки: тесные брюки ужасного, кричащего зеленого цвета и льняную рубашку попугайной расцветки с рукавами необъятных размеров, связанных тесемкой у запястьев.

Только Гуделин и Тасо Ван оделись соответственно церемонии. Их халаты доходили им почти до пят. Однако внешность Вана несколько портила необъятная бородища.

И, наконец, Леймокер. Суровое обветренное лицо и белые волосы делали его заметной фигурой. В городе адмирала хорошо знали.

Слуга-евнух заглянул в комнату:

— Прошу занять места, господа, если вас это не затруднит. Церемония начинается.

Марк отправился на свое место в первом ряду и чуть не споткнулся. Его церемониальный халат был ничуть не легче доспехов Гая Филиппа и к тому же был намного менее удобным. Бархат вишневого цвета весь топорщился золотым и серебряным шитьем, которое делало одежды просто неподъемными. Не облегчали жизнь Скавра и жемчуг с драгоценными камнями, в изобилии красовавшиеся на груди, воротнике и по рукавам. А широкий золотой пояс, усыпанный рубинами, сапфирами, аметистами, инкрустированный искусной эмалью, весил куда больше, чем солдатский пояс с мечом, ножнами и кинжалом.

При виде столь вопиющей неловкости жениха евнух возмущенно фыркнул. Затем он огляделся, желая убедиться, что вся разношерстая компания заняла надлежащие места. Повернувшись к церемониальному свадебному кортежу спиной, он произнес:

— Сюда, пожалуйста. Вы не раз репетировали это, так что все должно получиться как по маслу, — добавил он ободряюще.

Ни один видессианский придворный, пока он в здравом уме, ни одной мелочи не доверил бы слепому случаю. Под руководством евнухов трибун изучал план процессии тщательнее римских строевых упражнений.

Плотный, расшитый золотом бархат халата противно шуршал и поскрипывал, когда Марк медленно двинулся за евнухом. Но едва только процессия вышла из здания, Марк порадовался тяжести своего одеяния. Их встретил холодный осенний ветер.

За спиной плотно упакованного в халат жениха отчетливо слышалось клацанье зубов. Ариг не выдержал — усмехнулся. Горгид злобно прошипел:

— Ну, ну, забавляйся. Надеюсь, в Соборе тебя хватит сердечный приступ.

При этих словах Ариг засмеялся еще громче.

— Я помню это место, — пробормотал Виридовикс. — Здесь мы сражались, чтобы посадить Гавра на трон и сбросить этого… молодого Сфранцеза.

И спасти Алипию из лап дяди Ортайяса, Вардана Сфранцеза, вспомнил Марк, и прогнать Авшара из города. Неужели прошло уже два года? Казалось, это случилось только вчера.

Бронзовые двери Большой Тронной палаты бесшумно отворились. Великолепные барельефы этих ворот были изувечены в тот день, когда легионеры выбили створки тараном, но видессианские мастера залечили раны так умело, что заплат почти не было видно.

Первым в открытые двери вошел евнух, задача которого состояла в том, чтобы указывать — кому и куда идти. За ним вплыли двенадцать зонтоносцев, что означало присутствие Императора.

Туризин Гавр был облачен в халат, еще более великолепный, чем у Скавра; только острые носки пурпурных сапог выглядывали из-под покрытой драгоценностями оторочки. Императорская корона, низкая круглая шапка из чистого золота, украшенная крупными драгоценными камнями и эмалью, сверкала на голове Туризина. Только на поясе Императора, несколько нарушая великолепие, висела та самая старая сабля, что всегда была при нем.

Целый батальон видессианской знати сопровождал Гавра — бюрократы и офицеры (наконец-то они объединились, пусть даже на очень короткое время). Марк заметил Провка Марзофла — кавалерист выглядел так, будто проглотил какую-то кислятину. Халат на нем был зеленого цвета, такого ужасного, что побил даже ядовитую расцветочку штанов Пакимера. Все машинально смотрели на этот кошмарный халат. Глаза просто приковывались к нему в каком-то жутком восхищении. Марк услышал бормотание Гая Филиппа:

— Теперь я знаю, как выглядит то, что приходит после похмелья.

Возможно, Марзофл таким образом пытается выразить свой молчаливый протест против этой свадьбы. Ну что ж, если наш аристократ дошел до таких жалких выпадов, то его неприязнь стала достаточно безопасной и ее можно игнорировать.

Под суровым взором дворецкого «батальон Туризина» занял свое место в десятке метров перед «взводом Скавра».

Но вот еще один придворный привел Алипию Гавру и ее подруг — и Марзофл вылетел у Марка из головы. Невеста заняла место между Императором и Скавром. Платье Алипии, сшитое из мягкого белого шелка, пронизанное серебряными нитями, украшенное белоснежными кружевами у запястий, казалось, было соткано из лунного, света. Серебряный обруч на голове подчеркивал красивые каштановые волосы.

Направляясь к Марку, Алипия улыбнулась и коснулась своей шеи. Изумрудное ожерелье — то самое, что он ей подарил, — не совсем подходило к ее наряду, но принцесса не променяла бы его на все сокровища мира.

Марк улыбнулся ей в ответ. С самого своего возвращения в столицу Скавр видел ее только один или два раза, да и то при самых формальных обстоятельствах. Им было куда проще встречаться в те времена, когда они были тайными любовниками, чем сейчас, когда их обручили по всем правилам. Но Туризин велел: «Чтоб больше никаких скандалов!» И они решили повиноваться. Ждать оставалось совсем недолго.

— Поправь воротничок, Пикридий! — пронзительным тоном произнесла жена Гуделина, госпожа Трибония. Это была высокая полная женщина с болезненно-желтым цветом лица. Темно-синее платье облегало ее грузную фигуру и совсем не шло ей. Пока Гуделин исправлял несуществующую погрешность в одежде, его супруга охотно жаловалась:

— Видите, он ничего не может сделать сам! Это самый ленивый, неповоротливый и неопрятный мужчина, какие только…

Трибун знал Гуделина как человека опрятного и сведущего. Интересно, как это его угораздило жениться на этой горластой бабе? Ради чего он это сделал — ради денег, карьеры? Едва ли по большой любви…

Неистощимый на выдумки Сенпат был не в состоянии усидеть на месте больше минуты. Он комически пожал плечами, глядя в спину Трибонии, и торжествующе улыбнулся Марку. Подруга Сенпата Неврат была единственной не-видессианкой в свите невесты.

Сенпат хмыкнул:

— Некоторые высокородные курицы чуть коньки не отбросили, когда принцесса Алипия выбрала в подруги «принцессу» Васпуракана.

— Я что-то не заметил, чтобы кто-нибудь из-за этого не явился на свадьбу, — ответил Скавр.

Почетный эскорт халогаев и римлян выступал впереди колонны; еще один отряд занял место сзади. Дворцовые слуги выстроились в два ряда слева и справа.

Увидев, что все наконец готово, дворецкий Туризина протрубил в дудку и величаво и торжественно поплыл вперед, задавая скорость остальным.

На широких дорожках в парке дворца уже стояли несколько зевак: садовник, повар, каменщик с женой и детьми, взвод солдат.

Но как только процессия вышла на площадь Паламы, все изменилось, будто по волшебству. Если бы не двойной ряд белых флагов, отгораживающий дорогу для процессии, по площади было бы просто невозможно пройти. Вокруг бурлило людское море.

Глашатай Туризина, обладавший могучими легкими, громко закричал:

— Радуйтесь! Празднуйте свадьбу принцессы Алипии Гавры и Ипосеваста Скавра! Радуйтесь! Радуйтесь!

Титул, пожалованный Скавру Императором, более или менее соответствовал должности «второго министра». Почти видессианское имя — Скавр — и этот титул делали трибуна не слишком чужим для имперцев.

Один из слуг вложил ему в руки маленький, но тяжелый мешочек. Заранее наученный дворецкими, Скавр начал бросать в толпу золотые монеты. Император, шедший впереди Марка, делал то же самое. Так же поступали и слуги, но в их мешочках было серебро, а не золото.

Тротуары Срединной улицы были забиты народом. Процессия двигалась медленно. Вокруг выкрикивали приветствия и поздравления. Марк не слишкем обольщался при виде радостных лиц. Столичные жители, непостоянные и капризные, аплодировали любому зрелищу. Свадьба принцессы была грандиозным спектаклем, на котором к тому же зрители могут получить золотую или серебряную монету.

— Радуйтесь! Радуйтесь! Радуйтесь!

Неспешным шагом процессия миновала трехэтажное здание из красного гранита, в котором размещались правительственные учреждения. Марк с теплым чувством взглянул на него, хотя, по правде говоря, это здание было большим и уродливым. Если бы Марк не встретил здесь Алипию, он не был бы сейчас рядом с ней.

— Радуйтесь!

Когда процессия свернула со Срединной улицы, толпа стала редеть. С каждым шагом Собор Фоса вырастал на фоне неба, и вскоре храм уже сам словно превратился в небо. Золотые шары, увенчивающие его шпили, ярко сияли под лучами солнца, которое символизировали.

Обнесенный стеной внутренний двор Собора кишел людьми, как и площадь Паламы. Дворцовые слуги щедро разбрасывали горсти монет — традиция требовала, чтобы они опустошили денежные мешочки. Хитрые видессиане хорошо знали это и толпились там, где легче всего собрать хороший урожай монет.

Почетная стража разместилась у основания большой, широкой лестницы, ведущей в Собор. На ступенях храма стояли все уцелевшие в битвах римляне. Они громко кричали, приветствуя своего трибуна и его избранницу. Их руки взметнулись в римском салюте, когда Марк поравнялся с ними.

Знать и официальные лица отошли от Автократора, чтобы занять места на ступенях, образуя проход, по которому должны будут пройти Туризин, жених, невеста и их свидетели.

— Ступайте торжественно и мягко! — наставлял дворецкий, опекавший Скавра и его свидетелей.

Трибун пошел вперед. Алипия, сопровождающие ее дамы и Туризин ожидали, пока жених со своими друзьями поравняются с ними. Туризин встал между женихом и невестой, и они начали восхождение по ступеням. Позади них парами рука об руку шли друзья Марка и подруги невесты.

На вершине лестницы, окруженный жрецами, стоял новый Патриарх Видесса. Его руки были подняты в благословляющем жесте. Увидев высокого сорокалетнего мужчину в патриаршем одеянии — голубом халате, расшитом золотыми нитями, — Скавр ощутил легкий укол печали.

— Кажется неправильным, что здесь нет Бальзамона, — сказал он.

Алипия кивнула:

— Бальзамон казался такой же неотъемлемой частью города, как Серебряные Ворота.

— Этот Себеос будет мудрым и толковым Патриархом, — отозвался Туризин с легким раздражением. Выбор преемника Бальзамона принадлежал в основном ему. Как того требовала традиция. Император представил в Синод три имени избранных им жрецов высокого звания, после чего они назвали Патриархом прелата Кипаса, портового города в западных провинциях.

— Конечно, Себеос — умный человек. Он в состоянии справиться с обязанностями, которые налагает на него звание Патриарха, — тут же ответила Алипия. — Но ему, однако, будет нелегко сделать, чтобы его полюбили так, как любили Бальзамона. Бальзамон был точно дедушка для всего Видесса…

Она замолчала. Говорить о том, что значил Бальзамон лично для нее, означало напоминать Туризину об уже исчезнувших осложнениях. У Алипии хватило ума не делать этого.

Теперь они переговаривались очень тихими голосами, так как приближались к входу в Собор. Марк видел, что Себеос горд и взволнован. Ну что ж, подумал трибун, он вполне имеет право на это. Ведь он стал Патриархом всего лишь месяц назад. А сейчас ему предстоит отслужить большую торжественную литургию для самого Императора. Не всем Патриархам удавалось продержаться на посту так долго, как Бальзамону.

Когда Себеос задержался на несколько секунд дольше, чем полагалось, один из его помощников-жрецов наклонился и что-то прошептал ему на ухо.

— Саборий хорошо знает свое дело, — прошептал Скавр Туризину. Тот улыбнулся при этих словах. Его ищейка-жрец гладко вошел в свою старую роль.

Себсос шагнул вперед, приветствуя свадебную процессию:

— Да благословит этот союз наш Добрый Бог, подобно тому как Солнце благословляет теплом и светом весь мир, — сказал он. У нового Патриарха был мягкий баритон, гораздо более красивый, чем царапающий тенорок Бальзамона, — и гораздо менее интересный.

Вместе с Алипией и Туризином Марк следом за Патриархом очертил знак Солнца-Фоса у сердца. Ритуал был все еще необычен для римлянина, но он выполнил его безукоризненно — сказались упорные тренировки.

Себеос поклонился, повернулся и повел свадебную процессию внутрь Собора.

Громадное здание Собора производило весьма внушительное впечатление своими толстыми стенами, маленькими окнами и массивными колоннами, которые поддерживании центральный купол. Что же касается внутреннего убранства Собора — не так давно Скавр посещал святыню в Гарсавре и мог сравнить впечатления. Провинция старательно подражала столичному образцу, но Марк лишний раз убедился в том, насколько ничтожны попытки провинциалов, едва только сошел внутрь Храма.

Роскошные сиденья расходились амфитеатром вокруг алтаря, расположенного прямо под куполом. Их полированные спинки из мореного дуба и черного дерева были усыпаны крупными жемчужинами. Ряды кресел были заполнены знатью, не имевшей важных ролей в церемонии.

Колонны, облицованные чудесным моховым агатом, были просто изумительны по своей красоте. Стены храма воссоздавали небеса, подражая краскам восхода и заката на востоке и западе. Иллюзия эта достигалась использованием красного камня разных оттенков, который постепенно сливался с белым мрамором и бирюзой, покрывавшими северную и южную стены до самого основания.

Да, стены Собора сами по себе были великолепны, однако вся эта роскошь служила одной цели — подвести взор к центральному куполу, после чего все остальное теряло смысл. Мягкий поток солнечного света струился сквозь арочные окна, делавшие сам купол почти невесомым. Казалось, он парит в воздухе над Собором. Свет отражался от золотой и серебряной фольги, сверкал на бесчисленных золотых плитках мозаики.

Искрящийся свет сопровождал Скавра при каждом шаге. И это подвижное, переливающееся золотое поле окружало громадное изображение Фоса, который смотрел с высоты на своих прихожан. Удлиненное бородатое лицо было суровым, взгляд точно пронзал собравшихся внизу. Эти всевидящие глаза, казалось, заглядывали прямо в глубину души.

Стоя под этим божественным взором, трибун не мог не ощущать силы видессианской веры. В этот миг он от всего сердца надеялся на то, что и его деяния записаны в «книзе животней» — в той закрытой на замок книге, которую Фос держал в левой руке. Добрый Бог, изображенный на вершине купола, был справедливым судией. Был ли он милосерден?

Марк, должно быть, пропустил ступень, даже не заметив этого, потому что Алипия прошептала:

— Этот храм всегда так поражает людей!

Она была права. Даже имперцы, молившиеся в Соборе каждый день, то и дело бросали беглые взгляды на купол, как бы желая заверить себя, что Фос еще не собирается покарать их за грехи. Хор у северной стороны амфитеатра начал исполнять гимн Фосу. Хористы пели на архаическом языке литургии, понятном Марку лишь наполовину. Насколько же отличаются видессианские свадебные обычаи от римских! В Риме свадьбы, разумеется, тоже сопровождались празднествами. Однако смысл свадьбе придавало желание партнеров пожениться; церемонии сами по себе не были необходимостью. Для видессиан же религиозные обряды и были самой свадьбой.

Когда Скавр, Алипия и Туризин проходили мимо последнего ряда кресел. Императрица Алания встала и присоединилась к своему супругу. Поскольку она была беременна, то не передвигалась пешком, а сидела в небольшом портшезе. Автократор решил не рисковать ее здоровьем, хотя просторные церемониальные одеяния еще скрадывали ее состояние. У нее была смуглая кожа и черные, как смоль, волосы, напоминавшие буйные кудри Комитты Рангаве. Однако круглое лицо Императрицы сохраняло доброе выражение. Красивые темно-синие глаза Алании излучали покой. Туризин мудро выбрал жену, подумал Марк.

Но в этот момент трибуну уже стало не до таких тривиальных мыслей, поскольку процессия достигла алтаря, воздвигнутого перед троном из слоновой кости, на котором восседал Патриарх. Император и Императрица отступили на шаг.

Как было отрепетировано заранее, Марк взял правую руку Алипии в свою левую ладонь, и они коснулись руками алтаря; полированное серебро под пальцами было холодным. Улыбнувшись, Алипия сжала руку Марка, и он ответил ей нежным пожатием.

Себеос негромко проговорил:

— Взгляните на меня.

Патриарх глубоко вздохнул.

До этого мгновения Марк неплохо владел собой, но сейчас вдруг почувствовал, что все звуки доходят до него сквозь громкие удары отчаянно колотящегося сердца. Хор замолк. Себеос произнес молитву, с которой видессиане начинали каждую службу:

— Фос, владыка благой и премудрый, милостью твоей заступник наш, пекущийся во благовремении, да разрешится великое искушение жизни нам во благодать.

Марк и Алипия вместе прочитали молитву. Трибун произнес ее без запинок. Решив наконец признать веру Фоса, он собирался делать это как полагается.

Несколько высших офицеров-намдалени добавили к тексту свою обычную фразу: «И на это мы ставим свои души». Многие недовольно покосились на еретиков. Себеос также нахмурился, однако быстрый взгляд Императора велел ему не заострять на этом внимания.

И слова литургии зазвучали на архаическом видессианском языке. Скавр заранее тщательно вызубрил все, что положено. Он знал, в общих чертах, что в этой молитве просит Фоса благословить его, его будущую жену и семью, которую они создают. Марк дал правильные ответы на все вопросы, хотя иногда говорил так тихо, что только люди, стоявшие рядом, могли его услышать.

Алипия вновь сжала его пальцы, желая подбодрить любимого. Ответы принцессы звучали твердо и уверенно.

Закончив молитвы, Себеос вновь заговорил на обычном видессианском языке. Он стал долго и нудно разглагольствовать о семейных и брачных узах. Его проповедь была настолько скучной, что Марк вдруг поймал себя на том, что заранее знает, какую фразу сейчас произнесет Патриарх. Уважение, доверие, нежность, терпение… Все было как полагается, все правильно и по порядку… и ничто не запоминалось.

Виридовикс громко прошептал по-латыни:

— Этот парень даже в постель к девчонке затащит скуку.

Марк держался из последних сил. Как же ему хотелось, чтобы перед ними сейчас стоял Бальзамон! В конце концов Себеос заметил, что Император нетерпеливо постукивает носком сапога по мраморному полу. Он быстро заключил:

— Если вы будете спокойно и уверенно следовать моим добрым советам, очаг ваш будет счастливым. — Затем уже другим тоном спросил Алипию и Скавра: — Готовы ли вы идти рука об руку, покуда смерть не разлучит вас?

— Да! — твердо сказал Марк.

Голос Алипии прозвучал мягко:

— О да…

Пока они произносили связывающие их слова, Туризин сделал шаг вперед, возложив венок из миртовых листьев на голову трибуна, в то время как Алания сделала то же для Алипии.

— Смотрите же! Эта пара увенчана свадебными венцами! — крикнул Себеос. — Обряд свершен и закончен!

Собор взорвался бурей аплодисментов. Скавр надел кольцо на безымянный палец левой руки Алипии. Это также был видессианский обычай; римляне надевали кольцо на средний палец той же руки, полагая, что нерв, соединенный с этим пальцем, идет прямо к сердцу. Однако само кольцо выбирал Скавр — это было золотое кольцо с большим изумрудом, окруженное, как цветок, веночком круглых жемчужин. Алипия еще не видела раньше этого кольца — это был сюрприз. Невеста обхватила Марка руками за шею.

— Целуй ее, дурень! — радостно гикнул Виридовикс.

Это не входило в тщательно отрепетированную церемонию. Трибун бросил взгляд на Туризина, желая узнать, допустима ли подобная шероховатость. Император ободряюще улыбнулся. Марк понял эту улыбку как разрешение и нежно поцеловал жену.

Радостные клики стали еще громче. Со всех сторон неслись грубовато-непристойные возгласы и советы, подобные тем, что раздавались на свадьбах в Медиолане. Человеческая натура везде одна и та же, подумал он, и это к лучшему.

Он почувствовал, как Алипия слегка напряглась; некоторые выкрики, должно быть, случайно растревожили печальные воспоминания, которые она предпочла бы похоронить. Качнув головой, она вымученно улыбнулась.

— Нет, все правильно, — сказала она, когда он попытался ее утешить. — Все в порядке.

Толпа снова стала редеть. Свадебная процессия вышла из Собора и направилась к месту свадебного пира, который должен был начаться в Палате Девятнадцати лож.

Теперь дворцовые слуги таскались с новыми мешками, куда большими по размерам, чем те, из которых швыряли в толпу монеты. Горожане не очень интересовались ими — мешки были наполнены орехами и фигами, символами плодородия.

Круг завершен, подумал Марк, входя в отполированные до блеска бронзовые двери Палаты Девятнадцати лож. Здесь он впервые встретил Алипию. Ему повезло, что Авшар не убил его в ту ночь.

Как требовал обычай, они с Алипией должны были пить из одного бокала; служанка, стоящая рядом, подливала вино и следила за тем, чтобы их серебряный бокал не пустовал.

Гавтруз, толстый лысый посол Татагуша, налил себе полный бокал вина из кувшина.

— Ха! Поздравления даю я на это тебе! — крикнул он на ломаном видессианском. Гавтруз считал полезным играть при дворе Туризина роль пьяного варвара, однако в действительности был отнюдь не глуп и мог говорить на языке Империи без малейшего акцента, если хотел.

Держа в одной руке жареную креветку, Туризин Гавр оглушительно хлопнул другой по столу, желая привлечь внимание присутствующих. Он указал на стол, стоявший в углу. Стол был завален грудой свадебных подарков.

— Теперь моя очередь добавить подарок к тем, что лежат там! — сказал Император.

Раздались вежливые хлопки в ладоши и несколько буйных выкриков гостей, которые были уже изрядно навеселе. Гавр дождался тишины.

— Я уже пожаловал Скавру должность Ипосеваста! Но звание не кормит и не поит, хотя порой мне кажется, что в этом городе мы даже дышим нашими должностями. — Шутка Императора неизбежно вызывала веселый смех. Туризин продолжал: — Чтобы муж нашей племянницы мог нормально жить и растить детей, мы жалуем ему поместья и земли в западных провинциях, конфискованные у предателя и мятежника Баана Ономагула, и разрешаем ему расселить на этих землях солдат, находящихся под его командой. Мы верим, что Скавр и его легионеры будут надежно защищать Видесс в будущем, как делали это в прошлом.

В самом ближайшем будущем, подумал Марк. Земли Ономагула находились рядом с Гарсаврой. Йезды подступали почти к самому городу. Это был богатый дар, но и очень опасный — Туризин оставался верен себе.

И все же Император пожаловал Марку то, о чем мечтал каждый римский военачальник: землю для его солдат. Преисполненный гордости, Марк низко поклонился и прошептал Алипии:

— Ведь это ты помогла ему выбрать подарок, не так ли?

Принцесса тщательно изучала прошлое Видесса и видела, что все беды Империи начинались, когда крестьяне местной самообороны превращались в крепостных.

Алипия отрицательно покачала головой.

— Мой дядя всегда принимает решения сам. Он не спрашивает советов. — Глаза Алипии сверкнули. — Он принял хорошее решение.

Судя по всему, того же мнения держалось большинство видессиан, которые окружили Скавра, поздравляя его. Возможно, кое-кто желал заранее подольститься к человеку, столь быстро поднявшемуся в фаворе у Императора. Если среди гостей и были такие, кто считал чужеземца ниже себя, то они предусмотрительно держали свое мнение при себе.

Но Провк Марзофл оказался достаточно дерзок, чтобы выкрикнуть:

— Этот проклятый чужеземец не заслуживает милостей, которыми ты его осыпал!

Голос Туризина стал ледяным:

— Когда твоя заслуги сравняются с его заслугами, Провк, ты можешь поспорить со мной. Но до той поры изволь прикусить язык.

Разъяренный, вспыльчивый аристократ выбежал прочь. Но этот инцидент был единственным темным пятном в торжестве сегодняшнего дня.

Марку, правда, пришлось пережить еще один напряженный момент, когда Туризин подвел его к столу с подарками и осведомился:

— Полагаю, ты сумеешь объяснить вот это.

«Это» — мастерской работы небольшая резная статуэтка из слоновой кости — изображала стоящего воина. Она была выполнена в изысканном макуранском стиле. Меч, который воин держал в правой руке, был из золота, а глаза — из громадных сапфиров.

— От Вулгхаша, — вяло сказал трибун.

— Знаю. Первый подарок, доставленный после заключения мира, держу пари. Ох, чума на вас всех!

Император, казалось, забавлялся.

— Чудесный шелк, — заметил Гавр, потрогав опытной рукой знатока гладкую мягкую ткань, выкрашенную в пурпурный цвет. — Дорогой подарок. Да будет мне также дозволено узнать, откуда это взялось?

— Тамасп, — сказал Марк.

Туризин поднял бровь при этом экзотическом имени.

— А, этот караванщик!.. Но как он узнал, что ты женишься?

— Понятия не имею, — ответил трибун. Однако ничто из всего, что делал Тамасп, не могло поразить Марка сильнее. Казалось, караванщик действительно был провидцем… или же получал информацию из самых необычных источников.

Сюрпризом был и метательный нож хорошей закалки, лежавший рядом со свертком шелка. Нож был подарком Камицеза, и Марк немного этому удивился — он думал, что его бывший командир начисто лишен сентиментальности.

В зале играли арфа, несколько флейт и виолончелей. Музыка звучала мягко и спокойно. Трибун, который вообще плохо разбирался в музыке и почти не имел слуха, едва замечал ее.

Но Сенпата Свиодо она чрезвычайно раздражала. Он бросил слуге несколько медяков и передал ему пароль, чтобы тот мог сходить в казарму легионеров и его там не приняли бы за вора. Слуга убежал и вскоре вернулся с любимой лютней васпураканина.

— Ха! Молодец парень, быстро обернулся, — сказал Сенпат и дал ему еще две монетки. С этими словами молодой васпураканин одним прыжком забрался на возвышение, где пиликал оркестр. Ошеломленные музыканты остановились.

— Довольно ерунды! — крикнул Сенпат. — Сейчас вы послушаете песню, которая гораздо больше подходит к нашему празднеству!

Он ударил пальцами по струнам, заиграв быструю, звонкую и веселую мелодию. Все невольно повернулись к Сенпату, будто притянутые магнитом. Он запел сильным, чистым тенором, ударяя в такт сапогом об пол.

Не многие из присутствующих понимали слова васпурканской песни, но никто не мог усидеть на месте. Буйно-веселая мелодия понеслась по залу, и вскоре все пирующие кружились в безудержной пляске — круг налево, круг направо. Они поднимали руки, хлопали в ладоши, отбивая такт вместе с Сенпатом.

Сапожок Алипии нетерпеливо притоптывал под столом.

— Пошли, — сказала она, коснувшись рукава Марка. Он отодвинулся, поскольку танцевать по-настоящему не умел, но сдался, заметив разочарованный взгляд жены. В конце концов Марк позволил втянуть себя во внешний круг танцующих.

— Так легко ты не отделаешься! — сказал Гай Филипп. Предатель-центурион затащил Скавра с Алипией в самый центр. Остальные, смеясь и хлопая, подталкивали их все дальше и дальше, покуда молодые не очутились на открытом пространстве, где в полном одиночестве отплясывал неистовый рыжеволосый Виридовикс — неподражаемый танцор.

— Сейчас я посторонюсь, чтобы вам было где поплясать на славу, — сказал кельт, отступая.

Вот когда Скавр понял, что такое произносить проповедь после Бальзамона. Трибун брыкался и ударял ногами, иногда в такт музыке, но чаще — нет. Даже рядом с худенькой и грациозной Алипией, которая помогала ему как могла, он знал, что являл собой весьма жалкое зрелище. Но очень скоро понял, что это, в общем, не имеет значения. Жених обязан быть в центре. А до остального никому не было дела.

Сенпат Свиодо закончил песню виртуозным перебором струн, после чего выкрикнул «Хей!» и прыгнул с возвышения, держа лютню над головой. Его наградили штормом аплодисментов.

Задыхаясь и пыхтя, Марк стремительно выскочил из круга.

Таланты Сенпата и его красивое, точеное лицо привлекало к нему множество восхищенных поклонниц. Сенпат безудержно флиртовал со всеми подряд, но не делал ни одного лишнего шага. Скавр видел, как он заговорщически подмигнул жене. Неврат невозмутимо наблюдала за ним; она знала, что ее чести ничто не угрожает, и давала ему возможность забавляться.

Виридовикс, подумал Марк, после своего великолепного танца тоже, небось, купается во внимании дам. Однако Марк нигде не мог найти кельта, несмотря на то что высокий рост и огненная грива делали его заметным даже в большой толпе людей. Впрочем, Виридовикс вскоре вернулся, сопровождаемый молодой знатной дамой, которая (не очень даже скрываясь) оправляла на ходу измятое платье.

Трибун нахмурился; ему только сейчас пришло в голову, что Виридовикс исчезает не в первый раз… Кельт, должно быть, уловил выражение лица Скавра, глядящего на него через весь зал.

— Да, ты прав, — сказал Виридовикс по-латыни, когда оказался рядом с Марком. — Я свинья, это уж точно.

Только сейчас Марк заметил, как он пьян.

Глаза Виридовикса наполнились слезами.

— Моя милая Сейрем мертва. Она лежит, холодная, в могиле, а я, как кобель, забавляюсь с Идоксией и с этой… Позор мне, я так и не узнал имя второй девки!

— Ничего, ничего. — Марк положил руку ему на плечо.

— Тебе-то легко говорить, когда рядом с тобой чудесная жена и все такое прочее. А я… Я могу только позавидовать, как тебе повезло. Эти любовные шашни — жестокая насмешка, но как еще обрести то, что я потерял?

— Что его терзает? — спросила Алипия. Она не понимала разговора, но без всяких слов видела, что Виридовикс страдает. Скавр кратко рассказал Алипии о его горе.

Принцесса отнеслась к беде Виридовикса очень серьезно, как будто разбирая историческую коллизию.

— Думаю, неправильно смешивать то, что называется «заниматься любовью», и настоящую любовь. Нет более быстрого пути к сердцу женщины, чем тот, что начинается у нее между ног. Но есть куда более надежные и верные.

— О, она мудра, — сказал Виридовикс, обдумав слова Алипии. Он повернулся к Марку и внезапно обрел пьяно-торжественный вид. — Она настоящее сокровище. Береги ее.

— Хочешь, чтоб я уложил его в постель, Скавр? — Горгид появился рядом с трибуном, как всегда в тот момент, когда был нужен.

— Ладно, так и быть, пойду с тобой. — Некоторое время Виридовикс беседовал сам с собой, потом с большим уважением поклонился Алипии. — Госпожа, я, пожалуй, удалюсь! Позор мне, что я был болваном и бросил темное пятно на ваш свадебный день.

— Глупости, — ответила Алипия твердо. — Печаль нужно разделять с друзьями, как и радость. К сожалению, это не всегда получается. Я помню… — Ее голос стал мягким и тихим, а глаза затуманились. Марк обнял ее за талию. Она вздрогнула и снова пришла в себя. — Не бойся, милый. Со мной все в порядке, правда.

Она говорила тихо, но с той же решительностью, с которой разговаривала с Виридовиксом. Увидев, что Скавр все еще тревожится, она добавила:

— Мы в самом деле подходим друг другу. Вот ты и доказал это. Ведь ты сразу замечаешь, когда я становлюсь печальной. А вот тебе доказательство от меня. — Она поцеловала его, что вызвало громкие одобрительные крики у пирующих. — Ну вот. Теперь ты веришь мне?

Самым лучшим ответом, который у него нашелся, был ответный поцелуй. Кажется, это был самый правильный ответ.

* * *

Гости еще распевали пьяные песни в темноте за стенами уединенного дворца — личных апартаментов императорской семьи. Но никто не следовал за Марком и Алипией в само здание, за исключением Туризина и Алании. Однако императорская чета тут же направилась в свои покои.

Трибун широко раскрыл дверь в комнату, отведенную им с Алипией, — здесь молодоженам предстояло жить до отъезда в поместья, пожалованные Императором, запотевший кувшинчик вина покоился в чаше колотого льда, рядом лежал один-единственный бокал (общий для жениха и невесты). Шелковые одеяла и мягкие меха устилали постель. Масляный светильник горел на ночном столике у кровати.

Вдруг Алипия взвизгнула:

— Что ты делаешь? Отпусти!

Марк поставил ее на ноги, но уже в самой комнате. Улыбаясь, он сказал:

— Всю свадьбу я честно следовал видессианским обычаям. И не жаловался, делал все, как положено. Но уж от этого римского обычая я отступать не собираюсь. Невесту нужно перенести через порог на руках.

— О… Ну ладно. Но ты мог бы предупредить меня заранее.

— Прости. — Он выглядел таким сокрушенным и виноватым, что Алипия прыснула. Марк вздохнул с облегчением и закрыл дверь на замок и засов, после чего тоже рассмеялся.

— Что это, муж мой? — спросила Алипия. Она произнесла эти слова с гордостью обладания. — Или, что будет более правильным, дважды доказанный муж мой?

— Знаешь, — сказал Марк, — я только что подумал, что в первый раз закрываю за нами дверь и не боюсь, что кто-нибудь в нее вломится.

— Благодарение Фосу, — тут же отозвалась Алипия. Ее смешок прозвучал немного нервно. — Но эта дверь, заметь, еще и более крепкая.

— Ты права. Можно, я не буду обсуждать достоинства нашей двери всю ночь?

— Можно. — Она бросила беглый взгляд на кувшин. — Хочешь немного вина? Оно очень неплохое, но еще один бокал — и я засну.

— Нет, — сурово ответил Марк. — Я и так выпил изрядно.

Он снял с головы душистый свадебный венок и хотел уже отбросить его в сторону.

— Не делай этого! — воскликнула Алипия. — Венки нужно повесить на края кровати на счастье.

Она сама повесила венки на угловые шишечки кровати. Трибун шагнул вперед и нежно коснулся ее лица. Она обняла его, прошептав:

— О Марк, мы прошли через все испытания. Я так люблю тебя.

У него было еще мгновение ответить: «И я тебя», прежде чем их губы встретились. Толстые церемониальные халаты мешали объятию почти так же, как в прошлом доспехи.

— Скорее, — сказала Алипия, когда он начал снимать халат.

— Здесь довольно холодно. Если ты лежишь в постели один, конечно.

Когда он сбросил одежду с плеч, Алипия вдруг нахмурилась.

— Этот шрам новый. — Она провела пальцем по длинному шраму на его груди.

— Это та рана, которую я получил в Машизе. Могло быть хуже, но Горгид исцелил меня.

— Помню, ты рассказывал об этом. Ты был ранен в грудь — честная рана. Но похоже, мне нужно снова привыкать к твоему телу, милый.

— У тебя будет для этого много лет.

Она еще крепче прижала его к себе.

— Да. О да.

Он потушил светильник.

* * *

Гай Филипп шагал по площади Паламы, шлепая по лужам.

— Дело к весне. Снега, похоже, больше не будет.

Марк купил у лоточника маленького жареного спрута, съел его и теперь облизывал пальцы.

— Как бы мне хотелось убедить тебя поехать с нами на запад!

— Мы с тобой сто раз обсуждали это, — терпеливо ответил старший центурион. — Ты хочешь жить в своем поместье, отлично. Это твое дело. Что касается меня, то я вырос в селе — и удрал оттуда так быстро, как только смог.

— Все будет совсем иначе, — запротестовал Скавр. — Ты получишь большой кусок собственной хорошей земли, где сможешь делать все, что угодно. Это тебе не тот крошечный клочок, где можно помереть с голоду, как было в Риме.

— Ну что ж, в таком случае я помру там от скуки. Ну уж нет. Я предпочитаю заниматься своим делом. Гавр предоставил мне неплохой дом в столице. Обучать пехотинцев — это работа, которую я действительно хорошо выполняю. И не бойся, латынь я не забуду. Со мной в городе остается немало римлян.

Это было правдой. Хотя большинство легионеров с радостью согласились получить от Марка наделы земли, примерно пятьдесят солдат и офицеров предпочли служить Императору и дальше. Туризин был рад оставить их у себя. Он желал создать в видессианской армии легион по римскому образцу, и ему необходимы были для этого римляне старой выучки.

— Кроме того, мы нужны Империи, — добавил Гай Филипп. — Вы там быстро утратите боевые качества, поглощенные сбором урожая, скотиной и пацаньем, которое будет отвлекать вас от тренировок. Вы станете крестьянами и не сможете передать свое искусство сыновьям. Римская боевая наука будет потеряна для вас навсегда. Пусть же это учение переймут имперцы. И хорошенько запомнят его — а под моим руководством они запомнят его навеки, можешь не сомневаться. Я не писака, как Горгид. Какую еще память я могу оставить по себе? Какой памятник старшее центуриону лучше, чем хорошо обученная армия?

— Любой, кто останется в живых после твоих тренировок, запомнит их на всю жизнь, — заверил его Марк.

Гай Филипп крякнул, в основном от удовольствия. Трибун продолжал:

— Ну хорошо, ты убедил меня. Хотя, имея таких добрых соседей, как йезды, вряд ли мы разжиреем и станем обычными крестьянами. Не думаю, чтобы мы там, в западных провинциях, перестали быть солдатами. Но знаешь — я просто эгоист! На самом деле мне будет не хватать тебя, как не хватало бы правой руки…

— Ну, клянусь богами… — Ветеран все еще не признавал веры Фоса. — Можно подумать, будто мы никогда больше друг друга не увидим. Не навеки же расстаемся! Грянет беда — и первое, что сделает Туризин, это призовет на помощь нас, римлян. А если йезды будут досаждать тебе в Гарсавре, мы придем на выручку из столицы и отгоним Явлака. И кроме того, если я не хочу пахать землю, это вовсе не означает, что я не стану навещать тебя. Вот увидишь, я еще буду наезжать к вам в гости время от времени, попивать твое винцо и пощипывать твоих девок. И кто знает? Может быть, в один прекрасный день я снова отправлюсь в Аптос, и твое поместье станет хорошим перевалочным пунктом по дороге туда…

В течение всей зимы Гай Филипп вел настойчивые разговоры о том, что решится и начнет ухаживать за Нерсе Форкайной. Скавр не думал, что старший центурион сумеет даже выговорить эти слова. Судя по тому, что прошлой осенью Нерсе встретила ветерана тепло, почти дружески, возможно, она действительно питает к нему какие-то чувства… Возможно, подумал Марк, если подсказать ей сделать первой осторожный ход в этом направлении, это поможет делу. Кроме того, ведь жена Скавра — племянница Императора. Это тоже придаст вес его совету. Марк решил начать действовать, когда наступит нужный момент.

На деревьях в саду дворцового комплекса уже лопнули почки. Первая зеленая травка показалась на газонах, скрадывая грязь и пожухлые листья, оставшиеся от прошлого года.

Гай Филипп покинул трибуна, чтобы ввязаться в яростный спор с оружейником по поводу балансировки кинжала. Марк вернулся в императорскую резиденцию.

Вишневые деревья, окружающие кирпичное здание, стояли с голыми ветвями, но скоро уже они покроются душистыми розовыми цветами. Довольно рассеянно Скавр ответил салютом на приветствие часовых у входа. Глаза его остановились на коробках, ящиках и тюках, сваленных в кучу перед зданием: мебель, одежда, домашняя утварь были готовы к отправке в его новый дом. Скоро уже дороги просохнут — и тогда…

Годы, проведенные в армии, приучили его довольствоваться только самым необходимым. Мысль о том, что теперь он владеет таким огромным количеством скарба, показалась ему немного страшной.

В резиденции застоялся легкий запах кислого молока. Месяц назад повитухи помогли появиться на свет Фаросу Гавру. Мальчишка родился сильным и здоровым, хотя на вид походил на маленькую розовощекую голую обезьянку. Марк поморщился, вспомнив, как трещала с похмелья голова после того, как Туризин бурно отпраздновал рождение наследника.

До Марка донесся раздраженный голос Алипии — она с кем-то спорила:

— Ну — и что означает эта кислая мина, господин мой?

Мужской голос, раздавшийся в ответ, был таким же колючим:

— Совсем не то, что тебе бы хотелось, госпожа моя!

Трибун заглянул в рабочий кабинет жены. Как и другие их апартаменты, комната была почти пуста, если не считать дивана и письменного стола. Все остальное было уже упаковано.

— Потише, господа, умоляю вас. Вы оба до смерти перепугаете евнухов. Или, что еще вероятнее, сюда набегут часовые, чтобы растащить вас, пока вы не вцепились друг другу в горло. — Это вмешался секретарь.

Алипия и Горгид выглядели вызывающе и смущенно. Секретарь, сидевший между ними, казался встревоженным. Скавр видел, что он записал всего несколько строк и из этого десятка треть была зачеркнута.

Горгид сказал:

— Теперь я понимаю Сизифа. Камень, который ему предстояло вкатить на холм, был переводом с греческого на видессианский, и я удивляюсь, как он не раздавил беднягу, когда скатился вниз.

После чего грек рассказал Алипии историю Сизифа; принцесса тут же черкнула несколько строчек, которые когда-нибудь появятся в ее собственной исторической книге.

— Хотя кто может сказать мне, когда это будет закончено? — сказала она Марку. — Вот и еще одна причина для частых возвращений в столицу. Как мне писать историю, не имея под рукой документов?

Прежде чем он успел ей ответить, она вновь повернулась к Горгиду. Скавр уже привык к этому. Долгая работа над историческим трудом Горгида сделала принцессу и грека хитроватыми, как заговорщики. Оба хотели превратить заметки грека в книгу, которую с интересом приняла бы видессианская аудитория.

Алипия вздохнула:

— Мы ходим по очень тонкой ниточке. Передавать слова буквально? На моем языке это теряет всякий смысл. Пересказывать? Но не теряем ли мы, в таком случае, то основное, что ты хотел сказать? К воронам все это! — добавила она по-гречески.

Последнее восклицание Алипии заставило удивленно рассмеяться и трибуна, и Горгида.

— В конце концов, на что я жалуюсь? — сказал Горгид. — Когда я начал писать свою «Историю», я думал, что единственным, кому придется потом читать эту неразбериху, буду я сам — за исключением, пожалуй, Марка. Разве я рассчитывал на то, что мои записи будут переведены на видессианский язык?

— Они заслуживают этого, — твердо ответила Алипия. — Прежде всего — как документ участника описываемых событий. Кроме того, ты — настоящий историк. Ты стараешься заглянуть за внешний фасад событий и вскрыть причины происходящего.

— Во всяком случае, пытаюсь, — кивнул Горгид. — Ту часть, над которой мы сейчас бьемся, ты понимаешь куда лучше меня. Я лишь пересказываю то, что услышал от Виридовикса. Вот здесь, Скавр. Может, ты сумеешь нам помочь. — Он сунул пергамент в руки римлянина. — Как бы ты перевел этот кусочек на видессианский язык?

— Я? — встревожился Марк; большинство его попыток в этом направлении встречались в штыки. — Какая часть?

Горгид показал ему спорное место в тексте. Уповая на то, что он еще не забыл греческие глаголы, Марк нерешительно сказал:

— Как насчет такого: «… некоторые кланы поддерживали Варатеша потому, что больше ненавидели Таргитая, нежели боялись Авшара»?

— Неплохо, — сказал Горгид. — Это придает больше контраста.

Алипия плотно сжала губы и рассудительно кивнула.

— Будь любезен, повтори этот текст, пожалуйста, — попросил секретарь, записывая услышанное.

Объединенными усилиями Горгид и Алипия разнесли следующее предложение Скавра в клочки. Через десять минут бурного обсуждения Горгид сказал:

— Слушайте, хватит на сегодня. Возможно, на свежую голову дело пойдет лучше. — Он слегка поклонился Алипии. — Я сочту за честь разыскивать в архивах нужные тебе записи, делать с них копии и отправлять их в твое поместье. Это, конечно, не заменит тебе самостоятельных исследований, но все же поможет немного.

— По рукам, — сказала она с той же быстрой решимостью, что отличала и Туризина.

Грек поднялся, чтобы уйти.

— Похоже, ты решил загрузить себя работой по горло. Исторические исследования, подбор документов для книг Алипии да еще твоя медицина… И целительское искусство… — заметил Марк, провожая Горгида к выходу.

— Врач и должен быть занятым. А что касается архивов… Это самое малое, что я могу сделать для твоей жены. Она тепло и с пониманием отнеслась к моей книге. Родственная душа, что называется. Кроме того, Алипия сумела многому меня научить.

В устах грека это, пожалуй, была самая большая похвала. Горгид удивил Марка, прошептав:

— Какая жалость, что у нее нет сестры. — Он засмеялся, увидев ошеломленное выражение на лице трибуна. — Не все из того, что случилось в степи, записано на пергаменте. Я тут как-то раз потренировался… Думаю, у меня стало неплохо получаться. Хотел бы я тоже когда-нибудь иметь сына.

Как будто в ответ из детской донесся оглушительный рев маленького Гавра.

Один из часовых у входа, видимо, отпустил сальную шутку. Скавр услышал приглушенный смех и затем голос Виридовикса:

— Ну, хватит болтовни, приятель. Ты мне напоминаешь блоху, которая прыгала по спине волчицы и говорила ей: «Надеюсь, не сделала тебе больно, моя милая».

Раздался еще более громкий смех. Горгид приглушенно фыркнул. Часовой сказал:

— Ты пришел оскорблять меня или у тебя есть более важная причина?

— Мне это нравится! — воскликнул кельт, как бы желая быстрее закончить разговор. — Я пришел навестить Скавра, если он дома.

— Я здесь. — Марк вышел на ослепительное дневное солнце.

— Это он, это он собственной персоной! — воскликнул Виридовикс и махнул в сторону ящиков и сундуков. — Ты наверняка опустошил здесь все дворцы и Собор в придачу. Ах, грабитель! А я, я ношу с собой только то, что могу взвалить себе на спину.

— Однако не забывай, что «мулы» могут взвалить на себя изрядный вес, — сказал Горгид, намекая на старое армейское прозвище легионеров. — И если бы Туризин не пожаловал тебе во владение поместье, то половина столичных аристократов с радостью подарили бы его тебе, лишь бы убрать подальше от своих жен.

Виридовикс пожал плечами:

— А другая половина — это те, кто сдуру переженились на уродливых девках. О, бедные олухи!

Часовые смеялись так, что им пришлось держаться друг за друга, чтобы не упасть. Похоже, Виридовикс был не в состоянии принять дружеский совет Алипии; его любовные похождения пользовались во всем городе скандальной известностью. Но натура кельта была настолько добродушной, что он каким-то образом умудрялся не наживать себе смертельных врагов — как среди женщин, так и среди мужчин.

Марк спросил:

— Ты пришел оскорблять меня или у тебя есть более важная причина для визита?

— Какой ты все-таки гад, Скавр. Стоишь за спиной и подслушиваешь. Но ты прав, я действительно пришел по делу. — К великому разочарованию часовых, он перешел на латынь: — Теперь, когда все утряслось и мы отправляемся в западные провинции, я хочу поблагодарить тебя за то, что ты уговорил Гавра дать мне землю лично от себя. Было бы нехорошо, если бы я принял участок земли из твоих рук.

— А, вот ты о чем, — отозвался Марк тоже по-латыни. — Выбрось из головы. Случись иначе, мне было бы неловко. Для Туризина мы все единоплеменники. Он привык считать нас единым отрядом. Поскольку он в основном имел дело со мной как с командиром этого отряда, ему даже в голову не пришло, что ты не легионер. Не то чтобы ты, — добавил трибун, — когда-либо подчинялся моим приказам…

— Ты мне их никогда и не отдавал, за что, честно говоря, я тебе тоже благодарен. — Виридовикс расправил плечи, печальный, гордый и одинокий. — И все же я не жалею о том, что я — не легионер. Не хотелось бы мне вечно торчать у Гая Филиппа, который твердил бы мне, что он все время прав.

— Неужели вы с ним еще не прекратили эту дурацкую войну? — с отвращением спросил Горгид. — Неужели ты не нашел достаточно новых способов удовлетворять свою варварскую кровожадность?

— Оставь его таким, каков он есть, — сказал Марк. — Каждый из нас бережет в памяти то, что ему дорого. Это помогает нам держаться вместе.

— Да, — сказал Виридовикс. — Вы, римляне, даже не знаете, как вам повезло. Вас тут так много… Возможно, даже ваши внуки будут знать два-три слова по-латыни. А у грека есть его «История», чтобы обо всем помнить. Но я тоже все запомню, и чума на любого, кто велит мне позабыть. — Он бросил острый взгляд прямо в лицо Горгиду.

— Ну хорошо, согласен, согласен! — Горгид гневно пыхтел несколько секунд и вдруг криво улыбнулся. — Меня всегда раздражало, когда ты побеждал меня в спорах. Эти длинные рыжие волосы вечно заставляют забывать, что под ними скрывается цепкий ум. — Покачав головой, он направился к двери.

— Эй, подожди! — крикнул ему вдогонку Виридовикс. — Мы должны обмыть это дело кувшином доброго винца.

Он побежал следом за Горгидом. Стражники не могли понять разговора, но они уловили интонацию.

— Как собака и кошка, — сказал один из них.

— Это точно, — отозвался трибун. Он вернулся в здание, прошел мимо портрета давно усопшего Императора Ласкаря, чье грубое, крестьянское лицо больше напоминало Марку лицо младшего центуриона, нежели властелина Империи. Кровавое пятно в нижней части картины было одним из немногих напоминаний о том отчаянном сражении, что кипело здесь два года назад.

Из рабочего кабинета Алипии вышел секретарь. Алипия бросила ему вслед:

— Мне хотелось бы получить эту копию завтра, Артан. Пожалуйста, постарайся это сделать.

Артан печально вздохнул.

— Я сделаю все, что смогу. Ваше Высочество. — Он поклонился трибуну и поспешил уйти, положив свой набор карандашей и перьев в карман.

— Я не должна так перегружать его работой, — призналась Алипия Марку. — Но хочется успеть как можно больше до того дня, как мы покинем столицу. — Она рассмеялась. — Хотя о чем я говорю! Почти все мои вещи запакованы, и я не могу до них добраться.

Трибун давно уже знал, что Алипия жаловалась только на мелочи; она терпеть не могла, когда несущественные проблемы и неприятности мешали ей встречать лицом к лицу настоящие тревоги.

Он решил сменить тему разговора. Однако заговорил он осторожно, поскольку все еще приспосабливался к ее характеру и привычкам:

— Надеюсь, жизнь на новом месте, так далеко от столицы, не покажется тебе странной и необычной.

— Странной? — удивилась она. — Это будет, скорее, возвращение домой. Разве ты забыл, что я родилась и выросла в провинциальном поместье. Кстати, оно было расположено не так далеко от того места, где нам предстоит жить. Я никогда не думала, что вообще увижу большой город, пока мой отец не возглавил восстание, сбросившее с трона Стробила Сфранцеза…

Марк окончательно растерялся. Он действительно забыл об этом. Поэтому он пробормотал, стараясь скрыть смущение:

— Ну конечно, конечно…

Но это прозвучало так неубедительно, что Алипия рассмеялась:

— Да нет же, любимый, все прекрасно! Это тот самый счастливый конец, о котором пишется во всех романтических историях. Кстати, в реальной жизни так никогда не бывает. Странно даже, что с нами случилось именно так… Злодей пал от твоей руки, ты получил заслуженную награду, и вот мы с тобой вместе — навеки. Или я ошибаюсь?

Марк тоже засмеялся.

— Нет, ты совершенно права, — сказал он. — Особенно в последнем.

И поцеловал ее.

В жизни Марка с Алипией совершенно не было тех страшных ссор, что пронизывали его отношения с Хелвис. Но это был лишь явный признак куда более полного внутреннего душевного покоя. Не самой последней причиной этому было то, что он учился на своих прошлых ошибках.

И в то же время нельзя было отрицать той большой роли, которую играла в их браке Алипия. Она не пыталась подавить Марка и тем самым давала ему полную свободу меняться. У него просто не осталось повода отгораживаться от нее, спрятавшись за щитом упрямства. Ему казалось, что с каждым днем они любили друг друга все больше и больше. А в жизни с Хелвис счастье, наоборот, постепенно иссякало.

Нельзя сказать, конечно, что у них Алипией совершенно не было расхождений. Ее рассуждения о «счастливом конце» только подчеркивали одно из них. Марк подумал, что, несомненно, к этому имела отношение видессианская религия с ее пристальным вниманием к битвам между Добром и Злом. Скавр постепенно приближался к пониманию веры Фоса, но все еще чувствовал сильное влияние стоиков.

Счастливые концовки возможны только в любовных романах, где героев совершенно не тревожит, что ждет их за пределами книги. А в обычной жизни беда следует за бедой — и так без остановки. В реальном мире существовал лишь один конец, и он был предопределен заранее. Но к нему ведет множество путей.

— Давай лучше назовем это хорошим началом, — сказал Марк, и Алипия не стала возражать ему.

ГЛОССАРИЙ латинских и видессианских слов, встречающихся в книге

АГДЕР — королевство, расположенное к северо-востоку от Видесса. На территории Агдера бытует архаический видессианский язык, «законсервировавшийся» в таком состоянии с древних времен.

АКВИЛА — римский боевой штандарт с виде орла с распростертыми крыльями в венке из дубовых листьев, открепленный на длинном древке.

АМОРИОН — город, расположенный на западе Империи Видесс. Вокруг этого города поселились беженцы-васпуракане, согнанные со своих земель йездами. Аморион стал оплотом религиозной диктатуры жреца-фанатика Земарка.

АРАНД — большая равнинная река, главная водная магистраль засушливых западных плато Империи.

АРШАУМЫ — кочевой народ, живущий в степях Шаумкиила, за рекой Шаум.

АСТРИС — пограничная река, отделяющая Империю Видесс от Хатриша и земель хаморов.

АЯКС — герой Троянской войны, уступающий в доблести только Ахиллу. Горгид вспоминает титанический поединок Аякса Теламонида с Гектором, сыном Приама.

Мощный Аякс, размахнувши, послал длиннотенную пику

И вогнал Приамиду оружие в щит кругловидный:

Щит светозарный насквозь пролетела могучая пика,

Броню насквозь, украшеньем изящную, быстро пронзила

И на чреве, под ребрами, самый хитон растерзала…

Сшиблися вновь, как свирепые львы, пожиратели крови,

Или как звери лесов, нелегко одолимые вепри…

ВАСПУР — «первое и самое знатное порождение Фоса», легендарный предок народа васпуракан. Поэтому все васпуракане называют себя «принцами» и «принцессами».

ВЕСОВЩИКИ, ересь весовщиков, ересь Равновесия. — Согласно религиозному учению хатришей, борьба Добра и Зла находится в постоянном равновесии, и исход ее неизвестен. Учение хатришей насквозь фаталистично.

ВИА ПРИНЦИПАЛИС, via principalis — «главная дорога» в римском легионном лагере. Посередине ее отводилось место для палатки командующего (в данном случае — трибуна).

ГАРСАВРА — «маленькая столица» западных территорий Видесса, ключ к этим землям.

ГЛАДИЙ — короткий римский меч, предназначенный для нанесения колющего удара в ходе сражения плотно сомкнутыми рядами на очень близком расстоянии от противника.

ДРУНГАРИЙ — адмирал флота.

ЙЕЗД — государство, основанное на месте древнего царства Макуран. Столица Йезда — Машиз. Подпав под влияние «дьяволопоклонника» Авшара, йезды избрали своим божеством темного Скотоса. Они широко применяли черную магию, прибегали к кровавым ритуалам и человеческим жертвоприношениям. Исконная религия Макурана — поклонение Четырем Пророкам — была в Йезде гонима так же, как и религия Фоса.

КАГАН, хаган — «не король или император, а выбранный пожизненно военный вождь, по совместительству выполняющий обряды почитания предков» (Л. Н. Гумилев). В эпопее о Пропавшем Легионе это слово служит, скорее, своего рода «степным синонимом» понятию «царь», что не совсем точно.

ЛАСКАРЬ — легендарный император Видесса, знаменитый тем, что взял штурмом Машиз — столицу Макурана — и обратил в веру Фоса весь Макуран. Нечто вроде национального героя.

ЛЕКСОВИИ — галльское приморское племя в Нормандии. Возможно, читателю будет любопытно узнать о прототипе одного из главных персонажей романа, вожде лексовиев: «Титурий Сабин прибыл с теми войсками, которые он получил от Цезаря, в страну венеллов. Во главе их стоял Виридовик; он же был главнокомандующим всех вообще отпавших племен, у которых он набрал войско… за последние дни аулерки, эбуровики и лексовии перебили свой сенат за его нежелание согласиться на эту войну, заперли ворота и соединились с Виридовиком. Кроме того, сюда сошлись во множестве со всей Галлии люди отчаянные и разбойники, которых отвлекала от земледелия и повседневного труда надежда на добычу и страсть к войне. Сабин спокойно стоял в лагере на позиции, во всех отношениях выгодной, несмотря на то что Виридовик, утвердившийся против него в двух милях, ежедневно выводил против него свои войска и готов был дать сражение…» (Юлий Цезарь, «Записки о Галльской войне»). Спровоцировав Виридовика, Сабин воспользовался легкомыслием галлов и разбил их. Об этом, впрочем, Виридовикс «Пропавшего легиона» не знает.

ЛЯГУШКИ — В эпизоде дождя из лягушек Горгид цитирует комедию Аристофана «Лягушки»:

Брекекекс, коакс, коакс!

Брекекекс, коакс, коакс!

Болотных вод дети мы,

Затянем гимн, дружный хор,

Протяжный стон, звонкую нашу песню.

Одна из наиболее популярных комедий Аристофана, поставленная в Афинах в 405 году до н. э. дважды.

МАКУРАН — древний соперник Видесса, страна со своеобразной культурой, завоеванная йездами.

МАНИПУЛА — «рота» в римском легионе. Обычно состояла из 120 человек. Манипула распадалась на две центурии, каждую из которых возглавлял центурион. Старшим центурионом легиона был командир первой центурии первой манипулы.

МАРАГХА — город в Васпуракане, возле которого произошло генеральное сражение между видессианской армией и воинством Иезда. Закончилось сокрушительным разгромом Видесса и гибелью Императора Маврикия Гавра. Большую роль в этом сыграла черная магия Авшара, уничтожившая лучшего полководца Гавра — Нефона Комнина. Сражение при Марагхе на несколько лет определило судьбу Видесса.

НАКХАРАР — «принц-воин», васпураканский военачальник.

НАМДАЛЕН — островное княжество, расположенное к востоку от Видесса. Многие годы находилось под властью северян-халогаев, с которыми местные жители смешали свою кровь и от которых переняли многие обычаи. Характерная черта религии намдалени — перенесение правил и эмоций азартной игры на извечную борьбу Добра и Зла. Доброго Бога Фоса они именуют «Игроком» (отсюда их презрительное прозвище — «игроки»). Можно предположить, что в реальном мире аналогом намдалени являются готы (ср. роль готских наемников в истории Византии).

ОПТИО — помощник, избираемый самим военачальником (а не назначаемый «сверху»); лицо, ведавшее, в частности, доставкой провианта в отряд; младший офицерский чин.

ПОД РОЗОЙ, sub rosa (dictum), лат. — «Сказано под розой», т. е. доверительно. В римских домах часто вешали над столом ветку розы как символ того, что произнесенное «под розой» должно остаться тайной.

ПРОСКИНЕЗА — обычай простираться ниц перед владыкой.

СВЯЩЕННАЯ ДРУЖИНА — Об этой военной организации вспоминал Скавр, когда впервые столкнулся с гомосексуализмом у себя в легионе (роман «Император для легиона»). Плутарх в жизнеописании основателя «священной дружины», носившего имя Горгид, сообщает: «… в него (отряд) входили триста отборных мужей, получавших от города (Фив) все необходимое для их обучения и содержания и стоявших лагерем в Кадмее (Фиванский „кремль“)… Некоторые утверждают, что отряд был составлен из любовников и возлюбленных… Строй, сплоченный взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности всегда остаются друг подле друга… Говорят, что Иолай, возлюбленный Геракла, помогал ему в трудах и битвах. Аристотель сообщает, что даже в его время влюбленные перед могилой Иолая приносили друг другу клятвы в верности. Вполне возможно, что отряд получил наименование „священного“ по той же причине, по какой Платон зовет любовника „боговдохновенным другом“». Существует рассказ, что вплоть до битвы при Херонее он оставался непобедимым; когда же после битвы Филипп Македонский, осматривая трупы, оказался на том месте, где в полном вооружении, грудью встретив удары македонских копий, лежали все триста мужей, и на его вопрос ему ответили, что это отряд любовников и возлюбленных, он заплакал и промолвил: «Да погибнут злой смертью подозревающие их в том, что они были виновниками или соучастниками чего бы то ни было позорного».

СКОТОС — персонифицированное Зло, главный антатонист Доброго Бога видессиан Фоса. Повелитель царства мертвых. Его владения находятся глубоко под землей, в вечном льду, отсюда выражение — «убирайся под лед». Ад Скотоса принял Авшара в момент гибели князя-колдуна. Символы Скотоса — черная пантера, черный всадник, три параллельные молнии.

СПАФАРИЙ — римский чиновник.

СТОИЦИЗМ — греческая философская школа. Основу ее этики составляет представление о том, что для счастья довольно одной добродетели. Стоицизм учит пренебрегать болью, удовольствием, печалью, страданием. Спокойствие в тяжелых испытаниях, умение принимать людей и обстоятельства, не пытаясь их изменить, были отличительными чертами стоиков. Стоиков иногда именовали «христианами до Христа», поскольку их этика во многом была близка христианской. Неудивительно, что стоику Скавру нетрудно было в конце концов принять веру Фоса.

СФРАНЦЕЗЫ — старая династия видессианских императоров. Последний ее представитель. Стробил, был свергнут военачальником Маврикием Гавром. Во время правления Туризина Гавра Сфранцезы попытались вернуть себе престол, но были уничтожены.

ТИФОН — божество света («свет, но уже погасший»), брат последнего троянского царя Приама, возлюбленный богини зари Авроры (Эос):

Эос, покинувши рано Тифона прекрасного ложе,

На небо вышла сиять для блаженных богов и для смертных

(Гомер, «Одиссея»).

Полюбив Тифона, Аврора унесла его к себе, испросив у Юпитера для него бессмертие, но забыла о вечной молодости. Хотя Аврора давала Тифону пищу богов — нектар и амбросию, он состарился и сделался сверчком. Отсюда поговорка «пережить Тифона».

ФОС — Добрый Бог видессиан, повелитель Добра и Мудрости. Солнце — самое яркое, хотя и не единственное его воплощение.

ХАЛОГАЛАНД — северная провинция Видесса. Из северян-халогаев, известных своим мужеством, мрачным фатализмом, верностью и неустрашимостью, формировалась императорская гвардия.

ХАМОРЫ — кочевники-варвары из Пардрайских степей. Аршаумы-монголоиды презрительно называют хаморов «косматыми» — за их густые бороды.

ХАТРИШ — восточная провинция Видесса, некогда завоеванная хаморами и впитавшая немало традиций этого кочевого народа. Основу верований хатришей составляет ересь Равновесия.

ЦИНЦИННАТ Луций Квинктий — символ гражданской добродетели. Когда война угрожала самому существованию Рима, этот скромный земледелец был избран народом и получил неограниченные полномочия. «Он управлял плугом, запряженным волами, и, по обычаю земледельцев, был одет только в короткую тунику, когда к нему подошло торжественное посольство от сената», — пишет историк. Переодевшись в тогу, гражданин Цинциннат с достоинством принял из рук сената диктатуру. Затем, когда была одержана решающая победа над врагами, «в шестнадцать дней Цинциннат разрешил свою задачу и сложил диктаторскую власть, чтобы вновь взяться за возделывание своей скромной пашни».

ЧЕТЫРЕ ПРОРОКА МАКУРАНА — Об исконной религии Макурана известно очень мало. Во времена Пропавшего Легиона она претерпевала гонения. Божество, по мнению макуранцев, непознаваемо, невидимо и неназываемо. Учение истины исходит от Четырех Пророков. Их знак — четыре вертикальные линии, параллельные друг другу.

ШАУМ — великая река западных степей, естественная граница между землями хаморов и ашраумов.

ЭНАРИ — шаман, ясновидящий.

Содержание

Гарри Тертлдав
МЕЧИ ЛЕГИОНА

Легион Видесса

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая. ВЫБОР ПУТИ

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть третья. ПЯТЬДЕСЯТ ГЛАЗ

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

ГЛОССАРИЙ

Мечи легиона

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МИЛОСТЬ ТУРИЗИНА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ НА ПУТИ В МАШИЗ

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДВЕРЬ В ГОРАХ И ДВА МЕЧА

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

ЭПИЛОГ ВОЗВРАЩЕНИЕ

ГЛОССАРИЙ латинских и видессианских слов, встречающихся в книге